Две левых ноги

Черный джип с Никитосом появился на школьной парковке во вторник утром. С неба сыпал унылый холодный дождь, но на моих щеках капли с шипением испарялись, едва коснувшись горящей кожи. Внутри клокотала лава, готовая вот-вот вырваться на поверхность и запечь Ежова целиком и с хрустящей корочкой, как рождественского гуся. Никитос вылез из машины, пригнулся за дверцей, говоря что-то водителю. Я с трудом удержался, чтобы не отвесить хорошего пенделя откляченной в мою сторону аккуратной, круглой попе. Моя собственная пятая точка уже не болела, дискомфорт в анусе с утра не ощущался, но я собирался заставить Ежа отплатить за все свои унижения, включая интересную походку всю дорогу домой из поликлиники. - Доброе утро, хозяин! – Прошипел я ядовито, игнорируя заботливо раскрытый надо мной зонт. – Надо поговорить. Прямо сейчас! - С чего это раб вдруг начал решать, кому, что и когда надо? – Огрызнулся Ежов, но как-то без души. Вид у него был бледный и усталый, под глазами залегли тени, как после бессонной ночи. Но меня это ничуть не трогало. - С того, что кто-то поставил этому рабу засос! – Я ткнул себе в шею, закрытую водолазкой. Джип укатил, из-за дождя парковка как вымерла, так что подслушать нас никто не мог. – Прямо перед медосмотром, о котором этот кто-то прекрасно знал! Никитос ухмыльнулся, мгновенно превратившись в себя прежнего. Ямочки прорезали щеки наконечниками стрел. - Хочу, бля, и засасываю. А захочу, и тебя сосать заставлю. Ты же мой раб. Сам на это согласился, нет? Я задохнулся, чувствуя, как тону в черноте, затопившей его глаза. Будто туда чернил плеснули. - На такое я не подписывался! – Удалось мне вынырнуть на поверхность. – Все, ты меня достал. С меня хватит! Развернувшись, я рванул к школе, но шелковое черное крыло накрыло голову, стальные когти впились в лицо. Мгновение – и я уже согнулся перед Никитосом, тихо скуля: этот гад поймал меня зонтом, как беспечного мотылька, а теперь хитро вывернул кисть, заставляя приплясывать на цыпочках носом в землю. Его пах прижался к моему выставленному заду, и я почувствовал незапланированную твердость прямо между беззащитных булок. Пипе-ец... На что я нарвался?! - Чо, Беби, хочешь разорвать наш договор? – Ежов слегка наддал бедрами, от чего выломанную руку пронзила боль до самого плеча. – Тогда мамочке скажи, чтоб блинов напекла. Я вечером приду, расскажу, сколько «ходячая катастрофа», которая у нее вместо сына, мне должна. Или, может, Валентина попросить, чтобы он лично подъехал, с твоим батей все обсудил по-мужски? Тут я сломался. Образ жуткого мужика из джипа, сидящего на нашем диване и сверлящего папу линзами черных очков, лишил меня последних остатков мужества. - Не надо, - простонал я, оставив попытки вырваться из болевого захвата. – Не надо ничего говорить родителям. - Так что, - Никитос потерся твердым бугорком о мой многострадальный зад, - ты все еще мой раб, Беби? Я закусил губу, пытаясь удержать злые слезы. Мимо прошлепали по лужам чьи-то ноги, послышался девчачий визг и хихиканье. Еж закрывал меня от мира раскрытым зонтом. Наверное, со стороны казалось, что мальчишки возятся, решая, кому его держать. Ничего необычного. - Ты все еще мой раб? – Повторил Еж и внезапно выпустил руку. Я чуть не нырнул носом в асфальт, но он подхватил меня и дернул лицом к себе. Я обрадовался, что дождь усилился: пара слезинок все-таки выскользнула из-под ресниц, но кто это заметил? Никитос, видно, понял, что говорить я не могу: мышцы лица вело, даже глаза мне не повиновались – взгляд прыгал с крыш машин на ослепительно-белый воротничок Ежовской рубашки в распахе пальто; с деревянной полированной пуговицы на круги, пляшущие по грязной луже... - Пошли! – Еж шваркнул мне свой рюкзак, развернул за плечо и подтолкнул в направлении школы. Я автоматически переставлял ноги, едва соображая, куда иду и зачем. Лава все еще кипела под черепом, и льющийся сверху дождь охлаждал ее, заставляя застывать уродливыми серыми накипями. По ощущениям, голова у меня была полна пемзы. Звонок уже прозвенел, когда мы ввалились в раздевалку. Я так же машинально закинул куртку на вешалку, чувствуя спиной близость Ежова. - Ты же понимаешь, что мне придется тебя наказать? – Ментолово прошептал он над ухом. – Помнишь, что делали римляне с восставшими рабами? Я сглотнул, с трудом проталкивая слюну в пересохшее горло. Про Спартака мы проходили в пятом или шестом классе, но такое не забывается. - Па-па-прости меня, хозяин, - выдавил я, пряча от Ежова лицо. Боялся, что по глазам он прочтет, насколько мне хочется его убить. – Я больше не бу-бу... - Конечно, не будешь. – Никитос оторвал меня от вешалки и тычками погнал к лестнице. Я был уверен, что мы спешим на урок, потому серьезность Ежовских намерений осознал только, когда он завернул меня в коридор второго этажа. - Но... – притормозил я в замешательстве, - у нас ведь на четвертом сейчас... - Знаю, Беби. - Улыбнулся Никитос сочувственно. – Придется тебе алгебру пропустить. Сердце попыталось спастись из груди бегством. Попа сжалась, вспомнив знакомство с полотенцем. Я запутался в собственных ногах, но Ежов проволок меня еще десяток метров и прислонил к стеночке у ничем не приметной двери рядом с туалетом. Дверь оказалась заперта, но не успел я воспрять духом, как Никитос вытащил из кармана ручку со стальным колпачком и принялся производить с ним подозрительные манипуляции. Хоть мозги у меня и спеклись в пемзу, даже я сообразил, что парой уверенных движений Еж превратил обычную канцелярскую принадлежность в отмычку. - Линейку дай, - велел мне он, ковыряясь в замке и поглядывая по сторонам. Мысленно я взмолился, чтобы в опустевшем после звонка коридоре кто-нибудь возник. Пусть… пусть даже Полинка. Или стервозная классручка! Но вот уже мои непослушные пальцы вытянули из рюкзака требуемое, а тишину вокруг не нарушили даже шаги запоздавшего первоклашки. Замок отчетливо щелкнул, Никитос сунул между дверью и косяком мою линейку и... - Вуаля! Меня сгребли за шкирку и впихнули в тесное, пыльное помещение, пахнущее мелом и чистящими средствами. Еж шагнул следом. Дверь закрылась, отрезая меня от внешнего мира и надежды. Над головой вспыхнул тусклый свет. Подсобка! Вот где мы оказались. Стены покрывали полки, заваленные всяким хламом вперемежку с тряпками, щетками и емкостями с бытовой химией. В углу приткнулась швабра с ведром, рядом топорщил шланг здоровенный круглый пылесос – в гимназию дошел прогресс. На единственном стуле с кляксами высохшей краски валялся синий халат. Кажется, мы вторглись на территорию технички. - Что ты собираешься делать? – Голос у меня дрожал, но мне удалось подавить судорогу. Еж молча ухватил швабру и просунул ее в ручку двери, запирая подсобку изнутри. - А что, если нянечке тут что-нибудь понадобится? – Предпринял я попытку вразумить психа. - Ты забыл сказать «хозяин», - спокойно заметил Никитос и вдруг пихнул меня в грудь так, что я грохнулся на стул, больно ударившись хребтом о спинку. – Штаны снимай, - раздался приказ прежде, чем я успел опомнится. - Прости, хозяин, но... – начал я, отказываясь верить в реальность настигшего меня звездеца. Еж резко согнулся надо мной и прошипел, глядя прямо в расширившиеся глаза: - Лучше закрой свой пухлый ротик, Беби. А то я его заткну, и тебе это может не понравиться. Не всем нравится по первости. Пухлый ротик?! Мама, да он же маньяк! И нож у Ежова есть, сам видел. Может, он его и в школу носит? Видимо довольный произведенным эффектом, Никитос отстранился, а я стал судорожно выкручиваться из штанов. Делать это сидя было неудобно, но я сомневался, что ноги бы меня сейчас удержали. - Не надо, - остановил Еж, когда я принялся снимать сменную обувь. – Трусы тоже. Оставив брюки болтаться на лодыжках, я кое-как спустил туда же плавки. Голый зад коснулся едва нагретого моим теплом крашеного дерева, анус испуганно сжался. Ежов критически оглядел мой скукожившийся от ужаса член. - Ну и как оно: лишиться анальной девственности с помощью клизмы? – Лениво спросил мой мучитель, пинком разводя тесно сдвинутые ноги. Проклятые миньоны! Конечно, они донесли боссу обо всем, что видели и слышали в кабинете уролога. Я молчал. Мне же сказали молчать, верно? Но на лице, очевидно, ясно отразился ответ, потому что Еж снова продемонстрировал ямочки. - Снова не вижу на морде счастья, Белкин. А может, УЗИ тебе больше понравилось? Там датчик потолще. Тут меня как за язык кто дернул: - А ты откуда знаешь? На своей заднице опробовал? – И даже не запнулся ни разу, вот уж правда, ходячая катастрофа! Глаза у Ежова стали совсем черные. Он молча схватил с полки первую попавшуюся тряпку и вбил ее мне в рот. Именно вбил, потому что язык защипало от солоноватого вкуса крови. Я испуганно всхрапнул и дернулся назад, но стул и спутанные штанами ноги не пустили. - Еще только рыпнись, бля, – кулак Никитоса оказался так близко от моих глаз, что пришлось скосить их к носу, - и твоя задница опробует следующую степень толщины: ручку швабры! Я зажмурился. Мозги покрылись пеплом, информация о том, что именно швабра надежно запирала дверь подсобки, не считывалась. Еж возился с чем-то внизу, но я завис в обреченной апатии, едва чувствуя, как мои руки спутывают чем-то за спиной, привязывая к спинке стула. Потом пальцы Ежова ухватили правую лодыжку, и я отважился открыть глаза. Мою ногу приматывали к стулу черным проводом. При ближайшем рассмотрении оказалось, что провод шел от пылесоса . На довольно покоцанный корпус было его намотано метров десять – вполне достаточно, чтобы упаковать меня на манер египетской мумии. А штепсель воткнуть туда, куда уже наметилась швабра. Стреножив меня по рукам и ногам, Еж отступил на полшага – дальше дверь не пускала – чтобы полюбоваться результатом. - Хорош! – Щелкнул языком садист. – Хоть утюгом пытай, хоть еби. А сам-то ты чего хочешь, Беби? – Последнюю фразу Еж прошептал почти интимно. Я жалобно замычал. Никитос вытащил у меня изо рта мокрую, покрытую красными пятнами тряпку. Язык осторожно коснулся разбитой о зуб губы. - Так что выбираешь? – Никитос по-собачьи наклонил голову к плечу, с любопытством разглядывая мою дрожащую тушку. Я серьезно подумал о том, чтобы заорать. Потом представил себе, что увидят гипотетически прибежавшие на крик учителя и ученики, и рассудил, что утюга-то в подсобке нет. - Можешь меня пытать, сколько хочешь, хозяин, - процедил я, мысленно закончив фразу: «Все равно ты после всего этого не жилец!» - Ладно, Беби. Ты сам попросил. Затанцевали на щеках ямочки, и Никитос стал медленно задирать мою водолазку, обнажая напрягшийся живот и грудь. «Может, утюг-то все-таки есть, - мелькнула ящеркой мысль и понеслась с толпой мурашек в сторону пяток. – Просто я его в суматохе не заметил». - А сосочки-то у тебя уже стоят, - прокомментировал Еж, по-вампирски облизываясь. Еще бы, блин! У меня и волосы уже по всему телу дыбом, как у дикобраза. - Сиди тихо, раб. – Предупредил Ежов, хмурясь и чуть щуря глаза, будто намечал план работ. – Будешь визжать, и правда, техничка приебать может. И не только техничка. А ты тут такой красивый! Да уж. Красивый. Голый ниже пояса, в задранном под самое горло бондлоне и стянутый проводом по рукам и ногам. Только порнуху снимать, блин! Камера, мотор! Словно прочтя мои мысли, Ежов ухватил пальцами беззащитные соски и начал их покручивать, одновременно вытягивая. Я прикусил губу, забыв, что она треснутая. Во рту снова появился солоноватый вкус. Я очень старался отвлечься и думать, например, об утюгах. Но помогало не слишком. - Нравится, Беби? – Издевался Никитос, скалясь. – Вижу, что нравится. Он убрал руки, удовлетворенно оглядывая результат: соски покраснели и сильно набухли, впрочем, как и мой член – и скрыть это я при всем желании не мог. Да что там: вся свобода движений, которую мне оставил палач, - ерзать попой по стулу. - Посмотрим, как тебе понравится вот это. – Еж поднял с пола мою собственную линейку – прочную, пластиковую, длиной 30 см. Обтер ее о мое бедро, а потом резко рассек воздух. От его свиста у меня яйца похолодели, а кожа пошла пупырками. И как выяснилось, не зря. Нет, я знал, конечно, что линейка может бить очень чувствительно. В младших классах этот инструмент на мне регулярно использовали соседи по парте в качестве доказательства своего интеллектуального превосходства. Вот только во-первых, было это очень давно. И во вторых, по соскам, да еще голым и возбужденным, меня никогда еще не лупили. От первого удара я дернулся и подавился воздухом, застрявшим в глотке. На втором – снова прокусил губу. Перед третьим Никитос выждал, и я смог подготовиться, но все равно зашипел, ерзая по жесткому сиденью голой попой. Еж шлепнул меня еще раз и поймал мой крик своим ртом, слизывая кровь, засасывая губу в мелких ранках. Одновременно его пальцы снова принялись насиловать съёжившиеся от боли соски. Мысли об утюгах сменились мыслями о Ежовских руках ниже, и еще ниже, там, где во мне снова начала вскипать лава. А может, и не только руках. У него ведь такие властные, но одновременно нежные губы. А язык прямо чуть узлом не завязывается и вообще... Когда Никитос наконец от меня оторвался, моя морковка торчала между ног во всей красе. Я сразу понял по Ежовской роже, что именно такого эффекта он и добивался. Ухватившись за член, как за рычаг, хозяин потянул мою тушку на себя. Несмотря на провода, попа поехала вперед по скользкому от пота сиденью. Яйца свесились через край, набухшие и поджавшиеся в надежде на скорую дрочку: в последнее время я их не слишком радовал – не до того было. И вообще, «радости» у меня случались совсем другого рода... Ладошка Никитоса на мошонке стала для меня вратами в рай. Его пальцы сжимали, перекатывали, пощипывали, поглаживали, тянули и даже слегка пошлепывали, отчего морковка начинала качаться метрономом. Очень хотелось попросить, чтобы Никитос приласкал меня выше, но я бы это сделал только через труп: лучше всего Ежовский. - У-у, Беби, да ты весь течешь, - озвучил свое наблюдение Никитос и осторожно коснулся моей головки. Член дернулся. С пальца Ежа свесилась тягучая ниточка смазки. Парень ухмыльнулся и растер ее по моим губам. - Оближи, - велел он хрипло. Член кивнул, и я провел языком по едва подсохшим корочкам. Смазка была солоноватой на вкус, почти как слезы. Я прикрыл глаза – боялся, что Никитос прочтет в них все. - Нравится? – Его шепот раздался внезапно совсем близко. – Тогда кажется, пора попробовать кое-что новенькое. Веки тревожно распахнулись – как раз вовремя, чтобы увидеть линейку, помахивающую в опасной близости от моих готовых взорваться яиц. Ствол обдал неприятный сквознячок. - Нет, хозяин! Пожалуйста! – Взмолился я, пытаясь отползти подальше от края стула. - Куда? – Еж крепко ухватил морковку у основания и потянул меня обратно. – Сидеть! Я же сказал, что будешь наказан. Терпи. Изувер примерился и хлестнул линейкой по едва освобожденному члену. Ожог боли странно слился с удовольствием от прикосновения. Морковка закачалась и стойко поднялась к животу. В горле у меня сипело, но крик удалось подавить. Ежов прикусил губу, сузил глаза и – огрел мои яйца. Конечно, увечить меня никто не собирался. И все равно: я выгнулся дугой, насколько позволяли путы, всхлипывая и глотая слезы. Здесь не было дождя, чтобы их скрыть. А ладонь Ежа уже надавила на грудь, поглаживая, пробегая по соскам, успокаивая. Спустилась ниже, сдавила, но не сильно, захватила, но мягко. Ласкала, пока моя дрожь не улеглась. И тогда в воздухе снова свистнула линейка... Наверное, Никитос мучил меня всего несколько минут, но казалось, мою тушку вечность болтает во временной петле, бросая от боли к наслаждению и обратно. Пах горел огнем, яйца чуть не звенели от малейшего прикосновения. Я извивался на стуле, пока линейка Ежова играла на моем теле, как барабанная палочка по туго натянутой коже, извлекая из нее мелодию чувств, о которых я еще недавно и не подозревал. Почему-то вспомнилось, как я сказал папе, что Никитос – ударник во «Вдохновении», и меня неожиданно пробило на ржач: беззвучный, нервный, скорее похожий на эпилептический приступ. Я корчился на стуле, весь мокрый от пота, слез и собственной смазки, а Ежов смотрел на меня с линейкой в руке, хмурясь и покусывая губу. Смотрел, пока не рванул свою ширинку, чуть не срывая молнию, и не толкнулся мне в лицо каменным стояком. Я отвернулся, но он сгреб меня за волосы, разворачивая к себе. Сжатый рот мазнула влажная головка. Не знаю, почему, но я тронул след его смазки языком – как будто хотел почувствовать разницу. Ежов воспользовался моментом и тут же пропихнулся внутрь. Я дернул головой, несмотря на боль – Никитос все еще крепко сжимал мои вихры. Член скользнул за щеку, ткнулся туда пару раз, и рот заполнила горячая вязкая жидкость. Горло спазматически сжалось: часть ее скользнула в пищевод, а часть выплеснулась на подбородок, побежала из уголков губ, стоило Ежову вытащить член. Я тихо застонал. Его руки отозвались и скользнули по телу вниз. Линейка упала на пол. Мне тоже хватило пары движений, чтобы кончить, - будто затвор передернули, и вот уже живот мокрый аж до пупа, и между ляжек лужица натекает. Перед глазами все еще мерцали звезды, когда я услышал звук дерева, ударяющегося о металл: Ежов вытаскивал швабру из дверной ручки. - Эй! – Лихорадочно зашептал я, дергая связанными руками. – Ты куда? А я? Хозяин… Никитос прислонился спиной к косяку, глядя на меня сверху вниз со странно-застывшим лицом. - А ты пока посиди. Подумай. – Он наклонился, и его пальцы коснулись моих губ. – Ш-ш. И все – Еж выскользнул за дверь. Щелкнул, вставая на место, замок. Шаги, не спеша, зашлепали по коридору, удаляясь. А я остался: распятый на стуле, голый, покрытый чужой и своей спермой. И главное – без малейшего понятия о том, на что еще способен мой хозяин-психопат.