Две левых ноги

За время ожидания Еж успел сблевать еще раза три, причем один из них – прямо на отцовскую куртку. Текло из него уже не синее, а желтое с хлопьями пены, от одного вида которой мне самому становилось дурно. Периодически мимо нас проходили «дети подземелья» - вдоволь натусившие посетители «Тоннеля». Кто-то от нас шарахался, кто-то не замечал: люди сами ползли на бровях. То ли пьяного, то ли обдолбанного паренька волокли спиной по асфальту – куртки на нем не было, одна белая рубашка, и подняться на ноги он не мог, несмотря на помощь основательно поддатых друзей. Только одна сердобольная девчонка из числа свежих кадров, стремящихся в бункер, предложила нам помощь, но я сказал, что мы уже вызвали такси. Наконец неоновый маркер фар мазнул по полумраку подворотни. Визг тормозов, бьющий в глаза свет, и вот уже пышущее жаром тело джипа заполнило собой арочный пролет. Я едва успел выпростаться из-под Ежа, все норовившего прикорнуть на моих перемазанных рвотой коленях, как перед нами Бэтманом вырос Валерий Анатольевич. Один его взгляд, и мне захотелось стать маленьким, кругленьким и закатиться в щель в асфальте. Еще бы: представляю, как мы с Никитосом выглядели со стороны! Вернее, как Ежов выглядит мне и представлять было не надо, а я сам после валяния в грязи и блевотине навряд ли сильно отличался от оригинала. Валерий Анатольевич уцепил меня за ворот куртки, вздернул на ноги и притянул к себе, не боясь запачкать дорогое на вид пальто. - Я думал, мы с тобой договорились, - разочарование в тихом голосе хлестнуло больнее, чем толчок, который откинул меня на влажный бок джипа. - Натолич?! – Зашевелился на земле Никитос, с трудом фокусируя взгляд на приемном родителе. – Тебя же тут нет. Ты в Йобурге. - Как видишь, есть. – Валерий Анатольевич уже забыл про меня и присел на корточки перед сыном. – Поездку отменили. Еж моргнул пару раз, и тут, наверное, до него дошло, что мужчина перед ним – не глюк, а реальность. Ноги заелозили по асфальту, спина вжалась в стену, рот скривился так, будто Еж был готов заплакать. - Ты же мне обещал, Ники. - Говорил Валерий Анатольевич так же внятно и тихо, как и со мной, но Ежова от его слов всего корежило. Парень всхлипнул как-то странно и стукнулся затылком о стену – вышло у него это, правда, заторможено, будто в слоу-моушен: - Прости. Прости, я не хотел... - Упарываться не хотел или не хотел, чтобы я об этом узнал? – Горько уточнил Валерий Анатольевич. Похоже, он и сам знал ответ на свой вопрос, потому что не стал дожидаться реакции Ежа. – Что ты принял и сколько? Никитос ломаться не стал – знал, наверное, что бесполезно. - Армани. Два. Потом марку. Я думал, это кислота. Думал поймать кэнди. Но это была какая-то жесткая хуйня. Хорошо, что мы марку разделили… Валерий Анатольевич обернулся на меня. Его взгляд прошил, как очередь из калашникова. - Это не-не-не... – Я выставил перед собой грязные ладони и затряс головой. – Я бы никогда... Никитос вяло поморщился: - Не с ним. Белк не при чем. Вот спасибо тебе за заботу, торчок недоделанный! Только, по-моему, я теперь очень даже при чем. Стейтем отечественного разлива снова перенес внимание на непутевого сына: - Ты еще и пил, так?! Несет, как от последнего синяка. Повезло тебе, что желудок умнее твоей пустой башки оказался. Все дерьмо, что заглотил, назад полезло, так что обойдемся без промывания. Отчитывая слабо морщащегося Никитоса, Валерий Анатольевич сдернул с его плеча куртку. Ловко осмотрел бок и руку – ту, с которой кровь капала. На внутренней стороне плеча обнаружился неровный, покрытый полузасохшей коркой разрез – влажная полоса в путанице черных линий татуировки. «Натолич» даже не глянул в мою сторону. Не нужно было: я по его спине прочел, каким был идиотом, раз позволил его сыну все это время истекать кровью. Я хотел объяснить, что Никтос лез драться всякий раз, как я пытался поискать рану, и потом из него только текло сильнее. Но горло у меня свело, а я знал по опыту, что в таком состоянии смогу вытолкнуть изо рта одни слоги. - На нож непохоже, - заключил между тем по-врачебному холодно Валерий Анатольевич. – Чем тебя? Но Еж, кажется, растратил последние силы на объяснение с отцом, потому что глаза у него стали уплывать, а голова заваливаться на бок. - Ники! – «Натолич» похлопал сына по бледной щеке. – Ники, вернись! Ежов судорожно вздохнул и попытался выпрямиться – не слишком удачно. Я обнаружил, что кажется снова обрел способность говорить связно. - Думаю, это унитаз. Ну, он вроде разбил его. В драке. Вот и порезался, наверное, осколком. Не удостоив меня взглядом, Валерий Анатольевич бросил: - На переднем сиденье аптечка. Давай ее сюда. Порез неглубокий, можно не шить. Я смотрел, как мужчина сноровисто обрабатывает рану и чувствовал себя откровенно лишним. Интересно, как я теперь доберусь домой? Ясно же, что после всего «Натолич» меня подвезти не предложит. Наверняка он уверен, что я отрывался всю ночь с его сыном, смотрел на то, как он лопает наркотики (или пьет? Разве «Армани» это не парфюм такой?) и даже не подумал позвонить по оставленному мне номеру. - А ты чего ждешь? Кажется, я на какое-то время выпал из реальности, потому что Валерий Анатольевич уже сидел на водительском сиденье и нетерпеливо смотрел на меня над приспущенным стеклом. Еж был заботливо пристегнут рядом. - А... мне можно с вами? – Неловко пробормотал я. Натолич устало прикрыл глаза: - Садись в машину, Ваня. Дожидаться повторного приглашения я не стал. Только куртку снял прежде, чем залезть в салон, - не хотел сиденье извозить. Из колонок негромко играло что-то электронное, приборная панель сияла в темноте синим, и это в сочетании с мягким, бесшумным ходом машины делало ее похожей на космический корабль, летящий в пустоте между звезд. Насколько бы все было проще, если бы меня действительно похитили инопланетяне! Если бы все, случившееся со мной в эту ночь, было бы гипнозом, искусственно навеянной грезой, и на утро я бы проснулся в собственной кровати со смутным воспоминанием о синих огнях и страшных чужаках, заставлявших меня делать что-то, чего нормальный я никогда бы не сделал по собственной воле! Мы ехали молча до самого Ежовского дома. Только Валерий Анатольевич периодически тормошил Никитоса, которого сильно тянуло в сон. Странно, я даже не подумал задать вопрос, куда мы едем, и уж, конечно, не осмелился попросить, чтобы меня отвезли домой. Понимал, наверное, что главное сейчас – позаботиться о Еже. Так что я безропотно зашел в лифт вслед за отцом Никитоса, несущего парня на руках, словно маленького ребенка, - причем без видимого напряжения. Пара минут, и мы оказались у двери квартиры. По указанию Валерия Анатольевича я выудил из кармана его пальто ключ и отпер замок. Прежде чем исчезнуть со своей вяло сопротивляющейся ношей, Натолич удостоил меня короткого кивка в направлении одной из комнат с диваном, на который падал мягкий свет изогнувшегося над ним торшера. Очевидно, предполагалось, что я должен ждать тут. Сняв ботинки, я осторожно положил на пол куртку. Вывернул ее изнанкой наружу, чтобы не замазать плитку с подогревом. На диван садиться не стал, хоть меня и манили мягкие даже на вид подушки. Навряд ли хозяева бы обрадовались пятнам на светло-бежевой ткани. Чтобы убить время и подавить грызущую изнутри тревогу, я решил осмотреться. Из слабо освещенной комнаты с диваном и здоровенной плазмой открывался вид на анфиладу других, сейчас тонущих в темноте. Под плоским экраном на стене стоял низкий комод, или как там называется такая ультрасовременная мебель с кучей полочек. Вместо моря дешевых безделушек, которые у нас дома заполняли все свободное пространство, здесь на каждой полке была всего одна вещь, но я боялся даже предположить, сколько стоит, скажем, вон та блестящая стальная загогулина или парочка деревянных обезьянок под тон паркета. Мое внимание привлекли фотографии на верхней панели – в рамках, соответствующих обезьянкам по цвету и фактуре. Я сразу узнал Никитоса: на фото ему было лет двенадцать. Казалось, он пытается спрятаться за скейтбордом, который держит в охапке; на щеках робко обозначились фирменные ямочки. А вот Еж уже постарше, вместе с Валерием Анатольевичем. Оба чуть напряженно смотрят в камеру, как люди, не привыкшие находиться под прицелом объектива. Рука приемного отца осторожно лежит на плече пасынка, слегка прижимая его к себе. Мальчик улыбается, но явно потому, что ему так сказали. На последнем, третьем фото я обнаружил Валерия Анатольевича с женщиной – длинноволосой блондинкой намного моложе его самого. Девица стояла, прижавшись к мужчине спиной и откинув голову ему на плечо, и смеялась во все тридцать два крупных белоснежных зуба. Натолич, нежно приобнявший ее за талию, наоборот выглядел торжественно-серьезным, как рыбак, только что вытащивший из воды невиданно редкую и крупную рыбу. Хотя на мой взгляд, блондинка не была ни редкой, ни особенно ценной – таких за любым углом кулек на развес. Хотя мордашка у нее соответствует эталону модных журналов, которые листает мама, этого не отнимешь. Интересно, что за фифа такая? Никитос никогда не упоминал о мачехе, но жилище Валерия Анатольевича не выглядит холостяцкой берлогой. Да вот и в прихожей, где забыли погасить свет, на полке у зеркала явно женская шапочка и изящные кожаные перчатки. А на полке для обуви – сапожки на шпильке умопомрачительного оливкового цвета. Выходит, она тут живет, фифа? Или просто на ночь осталась? Ведь должна же быть у такого брутала как Натолич личная жизнь? Во всяком случае, зубастая блондинка явно много для него значит, раз он ту фотку на самом видном месте поставил, да еще рядом с фото Никитоса. Потому что Никитос для Стейтема стопудово не на самом последнем месте, раз уж отчим ради него среди ночи Бэтменом летит по первому зову. И тут я услышал ее – обладательницу оливковых сапожек. Визгливые вопли донеслись из глубины квартиры, несмотря на стены и двери, отделяющие меня от разъяренной баньши. Слов я, конечно, разобрать не мог, но догадаться, что вызвало недовольство девицы с луженой глоткой, было несложно. Сначала хозяин квартиры не отвечал или отвечал, только слишком тихо. Но вот львиный рык сотряс пространство, где-то в темноте даже звякнуло стекло. Хлопнула дверь. Снова зазвенели стекляшки. И восстановилась тишина. Я внутренне сжался, жалея, что не улитка и не могу заползти в свой домик – до него мне еще надо как-то добраться. Что, если Натолич на взводе позвонит моим родителям? Номер я ему не дам, конечно, но раз он собрал на меня досье, может, и мамин или папин телефон у Гвора уже есть? Или в школу сообщит… Хотя вот это навряд ли, тогда ведь ему и про подвиги Никитоса рассказать придется. Блин, на самом деле из-за Ежа я влез в такой писец, что мне достаточно просто не явиться домой до того, как встанут родители – то есть до шести примерно. Если мама не обнаружит меня в моей постели, то начнется такое… Я обхватил себя руками, чтобы подавить накативший озноб. Блин, неужели Ежов – наркоман? С кем он пришел в тот клуб? Со своим… как их там… дилером? Пушером? Может, Еж и рукава набил, чтобы следы уколов скрыть? И от дряни своей он такой бешеный становится временами? Хотя он вообще большую часть времени не в адеквате. Так может, у всех наркош так? В какое вообще дерьмо я ввязался? И Натолич этот тоже хорош! Мог бы хоть предупредить… Хотя если б предупредил, фиг бы я на его предложение согласился! Из коридора послышались тяжелые шаги. Я постарался собраться: проконтролировал лицо, расцепил судорожно сжатые вокруг ребер руки. Валерий Анатольевич стремительно вошел в комнату. Рукава его рубашки были закатаны до локтя, на тонкой темно-синей ткани проступили более темные пятна. - Садись, - короткий жест в сторону дивана, и хозяин квартиры опустился в стоящее у овального столика кресло. Вытащил из кармана рубашки пачку сигарет. Сунул одну резким движением в рот. – Ну? Я не осмелился объяснять про пятна и осторожно опустился на плед, сложенный в углу дивана. Его хоть постирать можно будет. - Рассказывай. – Натолич прикурил от зажигалки и затянулся. Огонек на конце сигареты вспыхнул и расцвел маленьким махровым цветком. - Но… - я судорожно вцепился в свои колени, - я ничего не знаю. Приехал уже позже. Мне позвонили. Это правда! – Я поднял отчаянный взгляд на мужчину, медленно выдыхающего дым из раздувающихся ноздрей. Это слабое движение – единственное, что указывало на наличие у отчима Никитоса каких-то эмоций. - Верю. – Холодно сообщил он и кивнул на мои руки, тискающие коленные чашечки. – У тебя нет клубной печати. А у Никиты есть. Рассказывай все, что знаешь. Он вывернул виноградную гроздь из стоящей на столике вазочки и стряхнул туда пепел.