Несовместимое

Дазая на самом деле мало волнует судьба кого-либо. Он пытается помогать людям, спасать чужие жизни лишь потому, что так когда-то сказал Одасаку, и парень решил последовать совету старого друга, чтобы стать «чуточку лучше». В действительности же Осаму не особо нуждается в том, чтобы стать лучше. Ему как-то всё равно за какую сторону бороться, грань между добром и злом настолько призрачна, что он иногда и сам не может понять, что ему ближе. Для него почти не существует границ, чётко разделяющих стороны, за одним маленьким исключением – крови на его руках теперь, конечно, значительно меньше. Правда, на самом деле ему и на это, откровенно говоря, плевать. Одасаку однажды сказал, что если он не чувствует разницы между тёмной и светлой стороной, то ему стоит всё же выбрать спасение чужих жизней, и это стало главной причиной, по которой он оставался в ВДА, а не в Портовой мафии. Осаму помогает людям только потому, что так нужно, а не из каких-то особых глубинных побуждений. Дазая практически не беспокоит судьба кого-то, в особенности, если это относится к членам Портовой мафии, ведь он знает – люди оттуда не очень-то и заслуживают спасения. Или даже не очень-то и хотят его. Он вспоминает себя и понимает, что никогда не нуждался в том, чтобы его вытянули из этого тёмного мира, просто в итоге… так вышло. Осаму хотел бы сказать, что ему глубоко плевать, что случится с кем-то из мафиози, что он не будет шевелить и пальцем, чтобы спасти Мори, Акутагаву или Хироцу, но отчего-то дышится так тяжело сейчас, когда он видит, что Накахара уже почти на грани. Дазай видит, как по лицу Чуи скользят струйки алой крови, как грудь высоко и неровно вздымается, как надорвано звучит безумный смех, и ему хочется вернуть всё на свои места. Осаму не знает откуда в нём это желание и почему так не хочется оставаться в стороне, избавив мир от одного из главных злодеев Йокогамы. Возможно, где-то в глубине души он верит, что у каждого может быть второй шанс, а возможно причина таится ещё дальше, ещё глубже, в чём-то, чего он сам пока не может постичь и понять. Дазай буквально считает секунды, отведённые Накахаре, до момента, пока мафиози ещё можно будет спасти, и в голове, словно что-то взрывается, когда они медленно утекают сквозь пальцы, которыми он так сильно пытается их поймать. Осаму хотелось бы остаться на месте и наблюдать, завороженно смотреть на то, как жизнь уходит из бывшего напарника, стремительно покидая его худощавое тело, но что-то внутри подталкивает вперёд, наплевав на собственное безразличие. И он совсем не хочет думать о том, что ему абсолютно плевать, что это место может превратиться в пыль, исчезнуть вместе с теми, кто здесь находится – пусть бы их затянуло в эти чёрные дыры, – его беспокоит лишь тот факт, что впоследствии этого исчезнет и Накахара. Осаму вздрагивает, когда кто-то касается его плеча. Он даже не оборачивается, потому что уже делает шаг к Чуе, а после не замечает, как вовсе начинает бежать с бьющейся в голове мыслью о том, что просто не может оставить мафиози и подвести, как бы сильно не убеждал себя в обратном. Накахара дрожит, ей кажется, что она распадается, но ничего не может с собой поделать. Запрокидывает голову и заливается жутким смехом, подымая руку и создавая очередной гравитон, которым ей «хочется» уничтожить всё вокруг. Алые узоры будто прожигают тонкую бледную кожу, расползаясь по всему телу, и Чуе хочется разодрать её, но она не может. Словно сквозь толщу воды до мафиози доносятся звуки и голоса, но сознание затуманено и из всего рыжеволосая отчетливо чувствует лишь жгучее желание уничтожать. Кажется, будто она задыхается, словно чёрные дыры вокруг поглощают воздух, оставляя её в пустом вакууме, из которого ей не выбраться, не спастись. Чуя бессильна и где-то внутри, где-то в подкорках, под самой кожей, где по венам растекается сила, которую она не может контролировать, пульсирует лишь одно желание и одна мольба – чтобы Дазай оказался рядом. Накахара ненавидит себя за то, что нуждается в этом ублюдке настолько сильно, что единственная мысль, которая бьётся в остатках сознания – чтобы он её спас. Её тошнит от такой нужности проклятого суицидника, выворачивает наизнанку от его необходимости, от блядской важности для неё в такие моменты, и хочется стереть его с лица земли, осуществив его такую заветную мечту, но ведь она явно не та, кто может разделить с ним участь двойного суицида. Под ногами Чуи с каждым её шагом образовываются глубокие разломы. Она ступает неторопливо и медленно, но слишком тяжело, бросая гравитоны, не думая, что и кого может ими уничтожить. Ей практически плевать, кто может пострадать. Не плевать лишь на то, что до жгучего, испепеляющего желания хочется жить самой. Накахара ведь не этот ебанутый Осаму, желающий распрощаться с жизнью, в ней слишком много тяги к этому миру, каким бы чёрным, жестоким или до безобразия пошлым он ни был. И вот ведь жестокая ирония получается на самом деле: кто-то не прекращает попыток себя убить и всегда остаётся целым, а она то и дело находится на грани, отчаянно желая этого избежать. Чуя ощущает непреодолимое желание вытянуть из себя больше и больше, чтобы поглотить всё вокруг. Рыжеволосая подымает руку и замахивается, но в этот момент в её глазах темнеет. В одну секунду она чувствует, будто её просто прошибло одним мощным ударом, которым вычистило полностью, образовав пустоту в этом ослабевшем в мгновение теле. Красные разводы на коже растворяются, расползаясь как змеи, гравитон рассыпается бледно-синими искрами над головой, и Накахара судорожно вдыхает воздух. Чуя замирает, а затем, пошатнувшись, падает на колени, дрожащими руками упираясь о землю. Шум в ушах стихает, в лёгкие врывается кислород и мафиози сглатывает, прикрыв глаза. – Всё в порядке теперь, – раздаётся голос над ухом, и Чуе хочется заорать, что ни хрена даже близко не в порядке, но её не хватает даже на то, чтобы стиснуть от злости зубы. Дазай смотрит на Накахару пристально, бегло оглядев бывшего напарника. Мафиози дышит и Осаму от этого почему-то тоже дышится легче. Он подавляет желание схватить Чую за плечи и развернуть к себе, взглянуть в синие глаза и убедиться, что с Накахарой действительно всё хорошо, что он успел и сделал всё правильно – пусть Осаму и ненавидит поступать правильно. Но вместо этого Дазай кладёт ладонь на плечо бывшему напарнику и слегка похлопывает по нему, растягивая губы в своей привычной, ленивой улыбке. – Как в старые добрые времена. Да, Чуя? – Сдохни, – осевшим голосом бросает Накахара и поворачивает голову. Рыжие волосы падают на лицо, она дышит тяжело и ей с трудом удаётся не рухнуть на землю, уткнувшись носом в пожелтевшую траву. – Больше никогда в жизни тебе не доверюсь, перебинтованный ублюдок. Никогда. У Чуи во рту металлический привкус крови и противный ком подкатывает к горлу. Непослушное ещё несколько минут назад тело теперь становится не подвластным ей из-за слабости. И рыжеволосая ненавидит это. И ещё ненавидит то, что Осаму сейчас находится так близко и улыбается своей дебильной улыбкой, которую хочется стереть с его блядского лица, сломав к херам нос, челюсть и вообще его всего. Накахара больше не хочет быть беспомощной, не хочет, чтобы её спасали тёплые руки суицидника. Ей бы сейчас воткнуть ему в глотку нож и смотреть, как он захлёбывается собственной кровью, но ладони слишком сильно дрожат и до оружия не дотянуться. – У тебя всегда есть выбор, Чуя, – Дазай пожимает плечами и трёт испачканные бинты на запястьях. Мафиози бы заехала Осаму с колена, заставив того выплюнуть эти слова, потому что у неё практически никогда нет выбора и это чертовски бесит. Потому что если появляется потребность в использовании «порчи», то иного выхода быть не может и выбирать ей приходится, по факту, разве что между жизнью и смертью, а она точно не готова выбрать второе в отличие от Дазая. И самое паршивое в этом всём, что в результате сделанного ею выбора она становится зависима от этого подонка; не от Мори и даже не от этого недалёкого Акутагавы с его вечной потребностью в признании Осаму, а именно от этого суицидального долбоёба, которого рыжеволосая не переносит каждой клеточкой своего тела. – Катись к чёрту, – сквозь зубы произносит Накахара. Подымает руку в попытке вмазать по лицу бывшего напарника, но, пошатнувшись, утыкается кулаком в землю. Она могла бы с помощью способности швырнуть в Дазая что-нибудь тяжёлое, но сил совсем не осталось. Рыжеволосая со злостью стискивает траву меж пальцев и поднимает взгляд синих глаз на Осаму. – Лучше убирайся подальше, потому что как только я приду в себя, я сделаю то, о чём так давно мечтаю – прикончу тебя. – Чу-у-у-у-у-я, – тянет Дазай, подперев подбородок руками, локтями уткнувшись в колени, – но я ведь нужен тебе, разве нет? Накахара готова поклясться, что самодовольством, которое прёт из его голоса, можно подавиться. Жаль только, что этот дебил слишком живучий. Ей бы вырвать его язык к херам и затем затолкать в глотку, чтобы он удавился своими словами. – Хрена с два, – огрызается мафиози, – моей радости предела не было, когда ты съебал из Портовой мафии. Честно, во мне всё это время жила надежда, что ты всё же сдох, утонув в реке или повесившись на своих ебаных бинтах, – Чуя говорит с придыханием, пытаясь глотнуть как можно больше воздуха, чтобы хоть как-то прийти в себя и немного набраться сил. Рыжеволосая тыльной стороной ладони вытирает кровь с губ, размазывает алый след по подбородку, отчего выглядит весьма жутко. – Вот как, – Осаму прикрывает глаза, улыбаясь, – а я вот по тебе иногда даже скучал. Ведь больше никто в Йокогаме вообще не носит таких позорных шляп, как у тебя. Серьёзно, ты пытаешься ими отвлечь от чего-то внимание? От своего мелкого роста? – Дазай потирает подбородок пальцем, задумавшись. – Тогда тебе нужно носить цилиндр или, как минимум, с десяток шляп сразу. Чуя вспыхивает от злости. Кажется, от охватившего её бешенства шевелятся даже рыжие волосы на голове. Дазай глядит на Накахару и уверен, что взгляд синих глаз не оставил бы от него и горстки пепла, если бы бывший напарник был на это способен. И от этого ему становится так смешно, что он не выдерживает и заливается хохотом. – Ты совсем охуел, блять? – Буквально рычит мафиози, но голос у неё хриплый и слабый. Глаза у рыжеволосой горят синим пламенем и она, сцепив зубы и собирая остатки сил, подымает кулак, но Осаму перехватывает тонкое запястье своей рукой и улыбается. – Спокойно, Чуя, – практически шепчет Дазай. Кожа у Накахары такая холодная, что он на едва уловимую долю секунды хмурится, чуть сузив глаза. Пальцы касаются ладони бывшего напарника, и ему так непривычно ощущать её, не обтянутую чёрной тканью перчаток. – Ублюдок, – выдавливает мафиози, чувствуя, как её качает. Она пытается вырвать руку, но земля отчего-то уходит из-под ног, а перед глазами всё темнеет. – Не прикасайся ко мне, суицидник, – едва слышно произносит рыжеволосая, проваливаясь в беспамятство. Дазай придерживает Накахару за плечи и выдыхает. Его абсолютно не волнует судьба кого бы то ни было, но ему как-то спокойнее от того, что бывший напарник всё ещё жив, ровно дыша на его груди. Пальцы сами тянутся к огненным волосам, буквально на секунду замирают, путаясь в них. Осаму не делает доброе дело и не отвозит мафиози домой, но уходить ему тоже почему-то не хочется. Он находит чёрную шляпу неподалёку и оставляет рядом с Чуей, поднимает голову и глядит на серебристую луну в небе. Дазай закрывает глаза. И остаётся.