Родственные души

Убить меня ты можешь и без ножа. Февральская ночь блистала хрупкими огнями, которые зажигали в душе пытливый огонь и отчего-то смущенную страсть. Липкими щупальцами по раскаленной коже скользил шелк смятой простыни. В комнате пахло еловыми ветками, что никак не вязалось с общей обстановкой, наоборот переносило будто в пушистый ельник с его скрипучей на зубах свежестью и удивительно чистым небом над головой. Обнаженное тело тонуло в отчаянных объятьях. Это было так больно и желанно одновременно, что разум сам решил больше не вмешиваться в безнадежные мысли. Пусть так. Открыто. Неправильно. Но с тем, кого до безумия любишь. Так любишь, что готов отдать всё, что есть, - каждую важную крупицу и дорогую песчинку. Отдать горы, лес, весь мир, лишь бы ещё раз вдохнуть растворяющий в воздухе запах от влажной ложбинки между ключиц. Вдыхать всеми порами, чтобы напиться всласть этой сумасшедшей привязанностью. Отдать, ради этих скомканных простыней и неперестовающейся лжи с горячих, черствых губ. Так много лжи, что в ней тонут целые эпохи и вселенные. Она течёт прямиком в чувствительное ушко, перекрывая весь здравый смысл своими томительными обещаниями и приторными комплиментами. Надрывные стоны, почти скулеж в безразличный потолок. Такой же безразличный, как он, тот самый-самый лучший. Тот, кто прижимает к постели с остервенелым "шлюшка", кто резкими движениями выбивает целительный воздух из легких. Он не может по-другому. Не может понять целиком и полностью, вообще за своими зелеными бумажками ничего не видит. В любовь (ту самую любовь, что заставляет тебя раз за разом приходить по первому зову!) не верит. И давно бы его послать, так же безэмоционально, как он умеет, послать. Однако с катушек слетает всё, что держалось до тех пор, пока многообещающее "я так скучал" не врывается в повседневную жизнь. И верится почему-то, так наивно и глупо, но верится, что всё самоуважение опять топиться в чёрных водах Хангана. И летится до заветной, дорогущей двери само, и раздевается под мягкой ухмылкой так же. Вырвать бы сердце из груди, чтобы не билось так рвано и губительно. Чтобы мозги включить наконец смог и обрубил бы уже кидающую на дно связь. Ненужность Соулмейту - самое отвратительное, что могло случиться в и так бестолковой жизни. Самое отвратительно произошло, как по маслу - однажды и, видимо, на всё погребенное под плинтусом существование. Пот соленой дорожкой очерчивает линию шеи, скользя всё ниже, теряясь в конце между двумя горящими телами. Длинные пальцы цепляются то за великолепно-зацелованную спину, то за скользкую простынь, которая уже сбилась в мятый кокон. - Люб... Блять, - шепчет Совершенство, - лю. И ты веришь. Вновь и вновь, прекрасно зная, что все лжецы мира учились этому тонкому искусству у него. После будут размазанные по лицу слёзы, бесконечные истерики в оглушающую пустоту съёмной квартиры. А пока он. Любит.