Нас было трое

      Слышалось шуршание земли по мере того, как гроб опускался все ниже и ниже, она осыпалась с краев ямы под давлением ремней, которые и опускали лакированную громаду. Почему-то я отчетливо слышу этот шум, хотя рядом воют навзрыд. Я чувствую быстро остывающую влагу на собственных щеках. Мужчинам всегда сложно плакать, даже если тело рвет изнутри, слезы скупые. А может все из-за того, что этой ночью я излил в подушку все, что было. И сейчас попросту ничего не осталось.       Гроб исчез в яме полностью, и люди стали сгребаться в одну линию, чтобы возложить цветы к той груде, что уже была выставлена с утра. Мой взор невольно упал на женщину с ярко-рыжей копной волос. Буйные кудри лежали на плечах, дерзко контрастировали с траурной одеждой и шляпкой. Она сидела на стуле, не в силах стоять от горя, и прятала лицо за платком. Ее бледные длинные пальцы мелко дрожали. В какой-то момент она взглянула на меня из-под полей низко надвинутой шляпки, ее зеленые глаза, размытые слезами, наполняли эмоции. Маленькая и все еще красивая. Мелкие морщинки расчертили лицо, которое превратилось в гипсовую маску, символизирующее глубокое горе. Когда-то в них плескалась любовь, сейчас ненависть. Не ко мне, упаси Боже, к тому, что творится у ее ног.       Чертово место. Чертов ритуал.       После Дня Благодарения Юнхо заметил, что у многих студентов на куртках появился странный загадочный символ: куриная лапка, обведенная кругом. Демонстрации, проводимые по стране, обсуждались в актовом зале и даже не за закрытыми дверьми. Студсовет официально не поднимал вопроса о ситуации во Вьетнаме, но активно обсуждал все после того, как уходили преподаватели. Джессика казалась еще более возбужденной, чем до праздника, постоянно носилась с газетами, подсовывала их приятелям. — Ты в порядке? — спросил ее как-то Чон, когда они прогуливались после ужина. — Да. А что? — Я все думаю про тот снимок в газете. Наверное, надо было все же поехать с тобой. — Такой заботливый, — рассмеялась девушка, прижимаясь к Юнхо. — Ты ведь знаешь, что я могу за себя постоять. — Не против строителей же. — Да они только матом орали, — Джесс ощутила настроение Юнхо, истолковала по-своему. — Ты ведь не ревнуешь? — К кому? К твоему другу? — сразу понял, куда она ведет, Чон. — Угу. — Ну… ты провела с ним целый день… скорее я завидую.       Джессика улыбнулась, но вышло как-то натянуто. — Его зовут Ким Джеджун. — Кореец?! — изумленно открыл рот Юнхо. — Совпадение, угу. Вы с ним невольно ближе друг другу, чем ко мне. Кажется, это я, кто может ревновать. — Джесс! — Шучу, — девушка улыбнулась. — И все же, вы оба мне дороги.       Следующие несколько минут Джесс рассказывала о своем детстве и роли Джеджуна в своей жизни. В ее голосе сквозила теплота и легкая грусть, и Юнхо осознал, что поспешил радоваться, посчитав, что завоевал Джессику. Возможно, она сблизилась с ним только из-за внешней схожести с этим ее Джеджуном. Как кто-то предпочитает блондинов, она, благодаря детским впечатлениям и привязанностям, могла неосознанно тянуться к нему из-за его корейской рожи. В груди поднялась волна непонятной злости. — Незадолго до его отъезда я призналась, как сильно люблю его за то, что он защищал меня. Он был слабее и никогда не лез первым, но всегда запоминал всех, кто причинил вред и нанес обиду. И не раз доказывал, что за причиненную боль придется платить. — Понятно, на кого ты равняешься. Потому и поехала на митинг. — Пожалуй, — девушка опустила глаза. — Я думаю присоединиться к Дже и его движению. — Нам нельзя. — Брошу универ. — Не дури, Джесс. — Я давно чувствовала, что это, — девушка махнула рукой в сторону кампуса, — не мое. Я смогу сделать что-нибудь полезное, когда уеду. А тут… я как собака на привязи. — А я? Я тоже тебя ограничиваю? — Дин подняла на парня глаза, в которых сквозила боль и мольба не усугублять. И Юнхо подчинился. — Подумай еще раз. Не такая уж и блестящая идея бросаться образованием. — Да какое образование! — воскликнула Джесс. — На каждом этаже кампуса едва ли наберется дюжина тех, кто действительно озабочен «корочками». К Рождеству вылетит половина курса. — Мне кажется, для тебя важнее видеться со своим другом детства, чем лаяться за возвращение солдат из джунглей. — Не говори так. — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — Юнхо взял девушку за руку. — Я люблю тебя.       Через неделю Джессика уехала. Оставила после себя записку и забытые в сушилке трусы. Белье перекочевало в мусорное ведро, а записка — адресату. Юнхо долго хранил ее потом в ящике стола.

Милый, дорогой Юнхо, Я все же это сделала. Прости, что уехала, не повидавшись. Думаю, тогда залила бы чертову парковку слезами. Ночью лужу бы подморозило, и кто-нибудь наверняка сломал бы себе шею, поскользнувшись. Напишу тебе, как обустроюсь. Не волнуйся за меня, учись хорошо, ты достоин лучшей жизни. Люблю тебя. Джесс

      Еще через неделю едва ли не каждый в кампусе красовался со знаком мира на спине. У кого-то символ был в спешке накарябан маркером, видимо, в приступе крайнего энтузиазма, кто-то поработал черной липкой лентой. Девчонки поразили, искусно вышив символ — куриную лапку в круге — красными шелковыми нитками. Студентам было запрещено участвовать в митингах против правительства, которое благосклонно давало им шанс получить образование и путевку в жизнь. Но никто не мог запретить им носить то, что они хотели. И с тех пор, гордо задрав голову, те вышагивали в самых разнообразных куртках, но с одинаковыми символами во всю спину.       Под Рождество многие получили разрешение выйти в город купить подарки перед поездкой домой к родителям. Юнхо воспользовался шансом, однако по-своему. Он искал Джессику. Почему-то ему казалось, что девушка не уехала из Бостона. И оказался прав. После пяти часов поиска по кабакам и «друзьям друзей» молодой человек обнаружил Джесс в небольшом кафе. Разумеется, вместе с ее приятелем. И компанией каких-то хиппи. — Юнхо?!       Заметив парня, девушка вскочила. — Привет, — Чон решительно подошел к столику, не обращая внимания на любопытные и неприязненные взгляды. Еще бы, его аккуратное пальто и чистые ботинки не шли ни в какое сравнение с их фуфайками. — Нам нужно поговорить.       Джеджун некоторое время пялился на незнакомца, о котором так много слышал, потом кивком головы попросил друзей пойти покурить. Стулья заскрипели, громко заскребли по полу. — Наедине, — соизволил взглянуть на него Юнхо. И оказался притянут к его лицу, как магнитом. Действительно, глаза этого Джеджуна были просто невероятными. Таинственные, глубокие, притягательные. Чон даже не осознал, что стол освободился, так пялился на парня. — Чон Юнхо, я так понимаю? — чуть хриплым простуженным голосом проговорил Ким, протягивая руку. — Наслышан. — Ким Джеджун? — Юнхо уже привык к западным ритуалам, обхватил протянутые пальцы. Ощутил жесткие мозоли разнорабочего, несколько шрамов. — Угу, — Ким выдернул руку из затянувшегося рукопожатия. — Присаживайся. Чаю? — Нет. Я бы хотел поговорить с Джесс наедине. — У нас нет тайн. — Дже, — девушка обхватила кружку с практически остывшим чаем. — Пожалуйста. — Он начнет тебя уговаривать бросить наше дело, — строго взглянул на подругу Ким. — Ваше дело незаконное, — Юнхо мрачно посмотрел на Джеджуна. — Ты подвергаешь ее опасности. Если бы ты действительно о ней заботился, то не позволил бы вляпаться во всю эту катавасию. — Если бы я был таким подонком, каким ты меня считаешь, то уже подорвал бы ратушу со всеми ее говнарями.       Юнхо опустился на стул, расстегнул пуговицы пальто и ослабил шарф. — Я искал тебя, Джесс, — как можно спокойнее произнес он, хотя внутри него бурлил огонь негодования. — Зачем? — проговорила она. — Возвращайся в университет. Беспорядками порядок не восстановить. Мы будем бороться, но в рамках закона.       Джеджун хмыкнул. — А что тебе до нашей страны? — Мы с тобой оба чужаки, если уж цепляться за слова. — Я родился в Америке, у меня есть гражданство. — И белокожие янки относятся тебе как к равному? Ты ни разу не встретил ненависти и расизма? Прежде чем начнешь увиливать, знай, Джесс рассказывала о твоем детстве, — Юнхо видел, как заходили ходуном желваки на лице Джеджуна. — Ты сын иммигрантов, а не американец, и дети твои будут внуками иммигрантов. Быть может правнуки… — Юнхо, — Джессика положила руку на плечо парня, испугавшись возможной драки.       За столом повисло напряженная тишина. Молодые люди прожигали друг друга яростными взглядами несколько минут. Потом Юнхо отвернулся с таким видом, будто перед ним был таракан, не стоящий его внимания. Джеджун несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унять чувства. — Какая речь, браво! — он поднялся. — Я просто обязан угостить тебя чаем.       Оставшись наедине, Дин ухватила парня за руку. — Зачем ты приехал? — Возвращайся. — Я не могу. — Он тебя чем-то держит? Неужели наркотики?       Джессика покраснела. — Сдурел?! Ты действительно считаешь, что он… что я… нас объединяет общее дело! Пойми, мы не наркоманы, не пустозвоны, которым лень работать! За всех не скажу, конечно, но это так. Среди нас есть врачи, учителя, бухгалтеры. Мы просто хотим, чтобы война закончилась. — Тогда газеты, получается, врут? Про погромы, взрывы? Или от города к городу разнятся и меры? Где гарантия, что завтра вам вместо плакатов не сунут в руки бомбу? — Это Бостон! Один из самых криминальных городов Америки! — перешла на свистящий шепот девушка. — Разумеется местные банды воспользуются нестабильностью на улицах! Но нас не должно это останавливать.       Вернулся Джеджун. Поставив на стол небольшой поднос, он перетащил с него чайник с тремя чистыми кружками. Усевшись, он, как ни в чем не бывало, влез в разговор. — Мафия своего не упустит. А бомбы у нас есть. Но в ход пока не пошли. — Но пойдут? — А что? — в свою очередь спросил Дже. — Почему бы и нет? Пусть белые воротнички поймут, какого парням во Вьетнаме. Когда вокруг хаос и угарный дым. — Это терроризм. Может быть ты и не планируешь браться за оружие, но среди вас явно прячутся подстрекатели, и за ними стоят не наркобароны, а кто пострашнее. Людская масса в своем объеме тупа, они и не заметят, как сменятся речевки, и пойдут за экстремистскими группировками. — А что ты думаешь о войне? — вдруг спросил Ким. — Мы уже сто раз это обсуждали, — влезла Джессика. — Я хочу сам услышать, — парень успокаивающим жестом похлопал подругу по плечу. — Молодым свойственно состояние бунтарского возмущения… — начал Юнхо. — Мы не на лекции, давай без вступления, цитаты Фрейда можно опустить, — Джеджун глотнул чай, во все глаза пялясь на Юнхо. Этот пылкий папенькин сынок показался ему необычайно интересным. И симпатичным. Джессика так много о нем говорила, что сейчас казалось, что они даже слегка знакомы. — Забастовки и демонстрации, плакаты и граффити на стенах, только эпатируют публику. Но не меняют. — И все же митинги — часть нашего общества. Абсурдно сидеть и молчать, если тебя что-то не устраивает. — Да. Скажу даже, что мы нуждаемся во враждебных течениях. Это как бизнес. Монополист нуждается в конкуренте именно для того, чтобы скрыть тот факт, что он — монополист. То есть, вы, демонстранты, и они, политики, в реальности взаимосвязанные элементы. Как любят говорить в Корее, это суть гармония.       Джеджуну понравилась эта мысль. Он несколько мгновений молчал, словно мысленно пережевывая этот кусок разговора. — И что мы должны делать? Когда иммигрантов депортируют, студентов избивают, цветных ущемляют? Реально молчать? Только потому что, — Ким изобразил жест рукой, — потому что, если посмотреть сбоку, ну так, из эфирных далей, все в мире взаимосвязанно? Мы часть того, с чем боремся, а значит, борьба бессмысленна? — Я не говорил, что против борьбы. Я всего лишь не одобряю ваши методы. — Типа смотришь на вещи трезво. — Да. — А все вокруг заблуждаются? — топил его Джеджун, кайфуя от беседы. Юнхо был его полной противоположностью. Он говорил осмотрительно, но без пауз, словно бы давно уже решил для себя окончательно, определил свою позицию. И верил в нее. Но не спешил убеждать и переубеждать других, оставляя свободу для выбора и маневра. — Я всего лишь считаю, что прежде чем браться за переделку мира, нужно понять, что ты сам — его часть. — Отлично сказано, — Дже похлопал, однако ни в голосе, ни в жесте не было издевательского сарказма. — В тебе есть задатки политика. — Она меня мало интересует. — Жаль. Твои речи заставили бы не одного дятла въехать на розовой лошади в аллею кошмаров. — Что-что? — Да так, выраженье одно. — И означает оно «морочить голову»? — предположил Чон. — В точку. — Политики должны служить народу, а не пудрить им мозги. — Увы, — развел руки в стороны Ким. — Это уже утопия, мой друг. — Именно поэтому я не люблю политику. — И остаешься в стороне, глядя, как глупо они тратят деньги налогоплатильщиков и с легкостью ведут людей на смерть?       Молодые люди молча уставились друг на друга, оставив вопрос витать в воздухе. Оба понимали тупиковость ситуации. Никто из них не желал переубеждать второго, но и сползать со своей тропы тоже не хотел. Оставалось только разойтись с миром. Или же наброситься и разбить лицо. — Тебе пора, — Джеджун продемонстрировал Юнхо часы. — Скоро комендантский час в вашем универе строгого режима.       Чон взглянул на Джессику, потом вновь на Кима. — Ты любишь Джесс? — Да. — Я тоже. Поэтому мы должны оградить ее от уличных боев. Мы оба.       Джеджун облизал губы, склонил голову набок. — На улице подчас безопаснее, чем в четырех стенах. Да она и не позволит. Стоять в стороне — не для нее. — Но мы можем повлиять. — Эй, я вроде как здесь сижу! — возмутилась Дин. — Не решайте за меня.       Молодые люди взглянули на нее. И ей показалось вдруг, что они очень похожи. И близки в своей схожести, не физической, но ментальной. Они были одинаково умны и энергичны, стойки и упрямы. Появилось чувство, что из них троих чужая здесь она. Юнхо и Джеджуну стоило бы дружить, объединять силу, а не лаяться, как бешенным псам. — Это ты втянул ее в это дерьмо, и всегда втягивал! — Хорошо, что хотя бы один из нас не трус, да, мистер тепличное растение? — Дже, — девушка ухватила друга детства за руку, потом то же самое проделала с Чоном, — Юнхо. Прекратите! Вы оба дороги мне. Пожалуйста, не заставляйте меня выбирать между вами.       Молодые люди поджали губы. И вновь отвернулись друг от друга.