Пустые губы

По черному белым пройдешься, И станет Все ярко и броско, Но попросту просто. По черному белым весь мир Покачнется, А ты, словно демон, какой-то Бесхвостый Опутаешь нитями Левой вселенной Меня И людей Високосных и вечных.

Сегодня — кувырком. Ты тащишь меня по снежным улицам, улыбаешься ярко. Сегодня — по черному белым, оттеняя мрачные лица прохожих, но ни о чем конкретном не желая вести речь: что-то ты говоришь, но расслышать из-за шума невозможно практически. Ты несешься на красный свет и тащишь-тащишь-тащишь, как будто от этого зависит какое-то великое счастье, и я не могу понять, в чем принцип этого счастья, и почему ты пытаешься протащить меня туда, к счастью. К какому-то по-черному белым счастью, что стучит по твоей черепной коробке, заставляя двигаться и приближаться к намеченной отметке. Обычно медленно и верно, мазками кисти, а здесь быстро, резко и четко, минуя светофоры, улицы и какие-то булочные, где пахнет свежим хлебом и корицей. Ты не любишь корицу. — Долго еще? — Пара кварталов. Мы идем пешком, потому что у тебя кончились последние вырученные деньги, а у меня их априори не водилось уже больше двух месяцев. Ты отдал долги — это прекрасно — но это только больше загнало в тупик и новые долги, которые должны были быть, но не появлялись. Либо появлялись, но я о том не знаю, а оттого чувствую себя как-то неполноценно. С главной улицы ты сворачиваешь во дворы, часто оглядываешься на меня и улыбаешься по черному белым, шагами быстрыми передвигаясь и едва не подскальзываясь на первой же попавшейся замерзшей луже. Минуешь, несешься дальше и держишь меня за руку, как будто боишься, что я отстану. Поспеть за тобой сложно, это верно, но оттого интереснее. Влиться в ритм, бежать, лететь и ползти. Следом, нога в ногу. Здорово. Классно. — Мы купим шоколад, — оповещаешь вдруг, сворачивая снова, снова выходя на главную улицу, снова минуя прохожих, что прячут в воротники носы и косятся неодобрительно. Посреди зимы ты до сих пор не можешь научиться застегивать пальто перед выходом, правильно повязать на шею шарф и надеть шапку. Тебе достаточно того, что пальто просто есть на плечах, потрепанное местами, но есть. Ты часто удивляешься, стоит мне начать методично застегивать пуговицы. Ты не не выносишь застегнутой верхней одежды, ты наивно и по-детски об этом забываешь, не обращая внимания на детали. Это поражает и раздражает одновременно, определиться с эмоцией, что верх одерживает, сложнее, чем кажется. — Зачем нам шоколад? — не думаю даже интересоваться, на какие деньги ты собирался его покупать, если последние куда-то таинственно исчезли. — Узнаешь. — Без загадок на сей раз? — Так ведь будет не интересно, не думаешь? — А зачем интрига? — Ты просто из тех людей, что открывают конец детективного романа, чтобы узнать, кто убийца. Ты смеешься с шуточной укоризной. Пихнул бы в бок, если бы не тянул за собой, возможно, посмеялся бы еще немного, пихнул снова, потому что решил бы, что фраза твоя как-то задела что-то внутри. По черному белым, разрывая ткань чего-то привычного и впуская туда твой туман. Твой туман — по черному белый — обволакивает и заставляет не думать о суете, это приятно, это расслабляет. До встречи с тобой я был той еще колючкой. Забавно. — Может, все-таки, скажешь? — Ты когда-нибудь пытался растапливать шоколад в домашних условиях, без специальных установок, и пытаться есть с ним фрукты? — Неа. — Вот и попробуем. Не могу сдержать улыбку, потому что начинаю понимать, откуда эта идея вдруг появилась в твоей голове. Все просто до безобразия, подслушанный случайно разговор в каком-то супермаркете, из которого мы и метнулись черт знает куда. Две девушки на кассе болтали о том, какой шоколад лучше. Болтали-болтали-болтали, очередь не двигалась, а мелочь в кармане звенела. Одна сказала, что темный. Другая — что горький. — А, может, лучше просто горячий шоколад? — Зачем? Я не готов тратить деньги еще и на сливки. — А на молоко? — А молоко и так будет нужно. Все еще не решаюсь спросить, откуда у тебя деньги, только киваю, спорить больше не желая. Да и ты споры не любишь, с энтузиазмом, конечно, заваливаешь аргументами, но все равно не любишь. Твой энтузиазм — не пустой звук, но тут еще можно говорить о его пустоте. Заснеженные останавливаемся у магазина с говорящим шоколадным названием. Ты просишь меня подождать на улице, а сам заходишь внутрь. Что там внутри — не видно, витрины закрыты жалюзи. Голоса не доносятся. Глухо. Рядом снуют прохожие, недовольные, носы все еще прячут, сонные почему-то, хотя сейчас только четыре часа. Может быть, пять, а, может, и шесть, но темнеть так сильно еще не начало. Значит, не больше шести, но и не меньше четырех. Мысли глупые, но помогают отвлечься от холода, который внезапно прошел проводками по телу, задевая все, что можно. Тепла от тебя не исходило, оно исчезло, испарилось тоже, и думать нечего о том, чтобы согреться за те жалкие пять минут, за которые ты обещал уложиться. Сигарет бы, да и тех нет. Да и согревательная способность у них небольшая. Небо темнеет стремительно. Значит, ближе к шести. Прохожих становится меньше, значит, уже постепенно разбегаются по домам после тяжелого рабочего дня, мечтая упасть на что-то горизонтальное и мягкое, укутаться в плед и не думать ни о чем больше, кроме отдыха, передыха, сна, чего угодно, но не работы только. Когда я встретил тебя, то понял, что жить можно и без этого. — Угадай, в какой руке. Оглядываюсь. Ты что-то прячешь за спиной и улыбаешься, смотришь с хитринкой. — В левой? В левой руке — стаканчик с горячим шоколадом, который ты спешишь пихнуть мне в руки. — Согрейся.