Пустые губы

Как нам друг без друга прожить и дня?

— Подумаешь, дешевый стакан. Я сотню тебе таких куплю. Я уже говорил, что я ненавижу свою работу?

Камеры скрыты, мы с тобой крыты.

Наверное, нет, не говорил, но ты и так знаешь это без меня. Всего пара недель прошла, и деньги потребовались слишком экстренно: нечем платить, нечего есть, не на что купить пару новых кистей, которые так тебе необходимы. Твой творческий запал под впечатлением рыжеволосой кудрявой девочки окончился, портрет висит у нас в комнате на стене с короткой пометкой в углу неровными буквами: "Мы с тобой еще встретимся, принцесса". Иногда ты смотришь на портрет и улыбаешься. Я улыбаюсь тоже — это легко, стоит только подхватить от тебя. Улыбка с тобой и улыбка на работе — две абсолютно противоположные вещи, и я счастлив, что ты никогда не видел вторую. Я вежливо улыбался, вежливо просил, вежливо настаивал и вежливо требовал, но компания подвыпивших женщин — не лучшая публика. Иногда они пьяно улыбались, когда видели меня, думая, что я не замечаю их взглядов. Одна даже пыталась уцепить за задницу, правда, все равно безуспешно. И вот еще одна разбила бокал. — Вам придется оплатить его в полном объеме, — я стараюсь сохранять спокойствие, мысленно считая до десяти. Терпеливо добавляю: — В счет заказа. — Я добавлю чаевых, — улыбается она, коротко бросая взгляд на осколки, которые мне собрать удалось. — Добавьте их официантке.

Обыденный вид: нарочито быт, Волокита ломала меня навзрыд.

Парой осколков я, кажется, порезал ладонь, но не замечать этого приходится до последнего. Вплоть до того момента, пока я не возвращаюсь на кухню, небрежно осколки скидывая в мусорное ведро. Официантка-брюнетка смотрит краем глаза, зная, разумеется, о том, от какого столика я только что вернулся. — Все совсем плохо? — Не важно. Официанток на смене всего две: блондинка и брюнетка. Блондинку зовут, кажется, Мелоди, а брюнетку — Мэри. Или наоборот, я, честно говоря, не помню, какой бейджик носит каждая из них. Блондинка сейчас торопливо распинается перед женщинами о размере штрафа за разбитый бокал, а брюнетка собирает заказ на кухне. — И почему ты полез за осколками? — она хмурится, заметив царапины на ладонях. Тогда я и оборачиваюсь. Все-таки Мелоди. — Я уже сказал: не важно. Иди работать... Мелоди, — это не сурово и вовсе не твердо, звучит скорее как просьба, и Мелоди понимающе кивает, скрываясь за дверью. Наверное, мне стоит прояснить еще кое-что: я не официант, а управляющий. Так уж вышло, что на работу принимают только официанток, но заинтересованная леди из отдела кадров решила, что мужчина-управляющий будет очень кстати. А по сути — почти та же самая работа официантом, разве что без обслуживания конкретных столиков. Смывая кровь с ладоней, небрежно наклеиваю попавшийся пластырь. Временно, до конца рабочего дня, разберусь потом. Знаешь, сообщать об этом тебе будет непросто, как и в принципе рассказывать о работе, зная, как ты не хотел этого. — Тойлен. — Что? — Они просили позвать тебя. — Передай им, что они идут нахуй. Прямым текстом, желательно. Я не сдерживаю злобы хотя бы словесной, потому что иного варианта у меня попросту нет.

Еще чуть-чуть, и я точно свихнусь.

Разумеется, Мелоди скажет им, что у меня появились какие-то другие дела, что я и так несколько раз слушал их претензии и — более того — несколько раз лично их обслуживал. Хотя мне бы, конечно, хотелось, чтобы она все-таки послала их нахуй. Желание оставаться здесь пропало напрочь окончательно, а сил терпеть практически не оставалось. — Тойлен? — блондинка — Мэри — в попытке выяснить, что и как, остановилась рядом, заглядывая через плечо. Только ее мне тут не хватало. Ее и лишних вопросов, от которых скоро затошнит похлеще, чем от алкоголиков. — Мэри, иди работать. — Ты... — Я иду домой. Мелоди за меня, если нужно. Мэри едва удержалась, чтобы не надуть губки — наверняка, ее интересует, почему за меня остается Мелоди, а не она — и кивает, добавляя что-то о том, что они позвонят, если что-то произойдет. Пять часов вечера, а смена у меня — до десяти. Не страшно. Торопливо шарюсь по карманам уже на улице, чтобы наконец-то закурить и выдохнуть почти спокойно, медленно шагая в сторону ближайшей автобусной остановки, чтобы уже от нее поехать домой. Резко передумав на полпути, думаю, что пойти домой пешком будет гораздо лучше. Заодно смогу проветрить себя и выветрить из себя весь дым. Потому что дым в последнее время ты совсем не любишь.

Человека исправит боль и могила, А миром правят любовь и де би лы, Что свято верят в нее.

— Я дома. — Так быстро? Я не успеваю и дверь за собой закрыть, как ты уже выходишь из комнаты в коридор, перемазанный краской, взбалмошенный и удивленный. Не знай я тебя столько, сколько знаю, подумал бы, что мое возвращение равносильно слишком раннему возвращению мужа из командировки. Разумеется, что в шкафу ты прячешь не любовника, а свою разную утварь, но ведь шутка-то... хах, да, конечно, смешная. — Да, так быстро. А ты не ждал? — все же посмеиваюсь, однако вскоре понимаю: действительно ведь не ждал. Быстрыми шагами ты идешь назад, копошишься у мольберта: я замечаю, как ты накидываешь на полотно какую-то тряпку, поспешно разворачиваешься и прячешь перепачканные руки за спиной. Улыбаюсь — вот оно что. — Что-то выходит, да? — Оно еще не готово, ты не... что с руками? — С руками? Не сразу понимаю, о чем ты говоришь, пока не опускаю взгляд на собственные ладони и не вспоминаю о пластырях, которые наклеил еще на работе, чтобы на время отключиться от порезов. Гребаный бокал, чтоб его... Оправдываться перед тобой как-то неправильно, отмахиваться — тоже, потому что это только сильнее тебя напряжет. Проще говорить так, как оно есть, но какой смысл в том, чтобы жаловаться на ненавистную работу? Это нужно, необходимо, а жаловаться на необходимость как-то... не очень, ни к чему, без надобности. Ты ведь понимаешь это, верно?

Прости Всевышний, но я в ней умышленно.

— Да, с руками. — Порезался на работе. Брось, это не важно, — поспешно стараюсь отмахнуться от всех вопросов, падая на диван. Голову устроив где-то рядом с одним подлокотником, ноги перекинув через другой, ладонью прикрывая глаза. Все быстро и максимально незаинтересованно в своей же проблеме, полная концентрация на усталости после рабочего дня, на которую ты ни за что не поведешься. Как и обычно. Хах. Мы по-разному переносим напряжение. У тебя это — пассивная агрессия, отсутствие контактов с миром. Несколько дней ты можешь не брать в руки кисть, даже не стараться думать о чем-то и в полной апатии сидеть, взглядом уткнувшись в какую-нибудь из трещин на стене. Такое бывало зимой, в которую мы не жили — выживали. У тебя эмоции — внутри, редко наружу. У меня эмоции — наружу, редко внутри. — Я все уже заклеил. — Мне проверить? — Это того не стоит. Я больше, чем уверен, что сигареты ты уже почувствовал и оттого стал чуть более раздраженным. Я обещал тебе, что брошу, но я знал ведь при этом, что это сложно обещать даже себе. Глупо получается, но что поделать. Еще более глупо облажаться тогда, когда у тебя наконец-то что-то получается. Тогда, когда ты, вдохновленный, явно с самого утра носился рядом со своим мольбертом, но явно не предвидел того, что я вернусь раньше, и ты не успеешь закончить. Если этим я снова собью твое вдохновение — одной смерти будет мало, чтобы отплатить. Все мы устаем, вот что главное.

Как пластырем тобою раны клею. Как классно, ведь ты моя панацея.

— Иди сюда. Садишься рядом, вытирая руки о тряпку, для того предназначенную. Тянешь на себя, заставляя сесть, а затем завалиться в противоположную сторону — на тебя — пряди волос заправляя за ухо. Не разрешаешь стричься, потому что слишком уж они нравятся тебе. Я знаю, что ты скажешь сейчас. Скажешь, что не было смысла идти на эту работу, что смысла в этой жизни вообще нет, и доживать свою жизнь мы будем в пассивной нищете без денег в кармане, потому что это гораздо ближе ублюдских физиономий. Ты уже говорил это, когда узнал о том, что я нашел возможность заработать. Говорил с укоризной и безразличием — тогда мне хотелось тебя порадовать — и, честно говоря, совестно мне стало в ту же минуту. Но... ты почему-то молчишь. В итоге — молчим оба.

Но ведь бывало, что — хана.

— Что произошло? Из тишины твой вопрос звучит слишком резко — почти вздрагиваю, его услышав. Потом — вздыхаю, глаза прикрыв. Все же придется. Хотя мне, честно, хотелось бы оттянуть этот момент до последнего. — Столик с четырьмя подвыпившими женщинами. Сначала подвыпившими, потом выпившими, потом пьяными в конец. Конечно, ты сейчас скажешь, что ничего особенного, ты сам выбрал эту работу, Тойлен, и вообще ты придурок, что туда пошел, ты знал же, Тойлен, что пьяные бабы будут хотеть цапнуть тебя за задницу, если представится возможность, а как бокалы разобьют, так просто на задницу попялиться, но это уже просто полный... — Тойлен. — ...пиздец, когда я устраивался, я думал, что в приличное заведение устраиваюсь, а не в забегаловку, где по блату можно хоть официанткам тарелки на головы надевать. Сейчас ты скажешь, что я наивный, да, это так, но я ведь хотел как лучше и... — Тойлен. — ...и ты хотел на День рождения те самые краски, которые мы тогда видели, я хотел скопить на них и купить, потому что стоят они чертову кучу, их просто так не купишь, но ты хотел, тебе они нужны, я понял это и всеми силами... — Тойлен. — ...хотел купить их для тебя. Хотел и куплю, куплю, куплю, куплю, ясно? Куплю, мне не привыкать есть по утрам кипяток — это я тоже хочу исправить, но, черт, у меня ничего не получается, и это все просто в край зае... — Тойлен. — Джек.

Хотя куда я без тебя, честно? Пойду по льду и сразу провалюсь с треском.

Ты молчишь, нуждаешься в обработке информации, а я понимаю, что практически все сказанное — лишнее, ведь я мог не рассказывать ни о красках, ни о том, что меня беспокоит утренний кипяток вместо утреннего кофе. Ты сам хочешь сделать так, чтобы нам было проще. Проблема лишь в том, что это слишком медленно сдвигается с мертвой точки. Сдвинуть не можем мы оба. — Ты берешь на себя слишком много. С каких пор ты решил, что ответственность за питание и покупку красок легла на тебя? — все же находишь, что сказать, губами мягко касаясь лба. — Придурок. Ты мог сказать об этом раньше. Мог бы, наверное. Сказал бы, возможно, если бы это было своевременно, несло бы ценность и... ответственность. Несло бы ответственность, ту самую, которая так мне нужна, и которой у тебя слишком много, чтобы делиться. Ты несешь ответственность за меня, потому что я не могу сделать этого сам. — Мог бы. — Так почему не сказал? — Тебе было не до этого. Теперь вздыхаешь уже ты, и этот твой вздох — очень болезненный по сравнению со всеми остальными. Из-за этого вздоха порой хочется скрыть все плохое и обложить тебя одним только солнцем. Проблема лишь в том, что ты и есть солнце.

Мое чудовище, Моя принцесска, Мое сокровище ЮНЕСКО.

— Я люблю тебя. — Я знаю.

Кап кан ты самый опасный для меня.