Часть 20
26 октября 2018 г., 17:44
Царь Салтан в который раз мужественно одернул руку от дверцы, за которой хранился стратегический запас крепкого напитка на всякий пожарный случай. Случай был более, чем пожарный, пойлом его не потушить, только, напротив, напрочь утратить тем самым остатки контроля, а также, вероятно, и оставшихся верных людей. Боярская дума, оказалось, не просто содержала его лютых врагов, она была насыщена ими. И в некоторой смекалистости им никак нельзя было отказать. Такое развитие событий, такой способ устранения его жены и уже родившегося сына он предвидеть изначально никак не мог. Никто, абсолютно никто из без малого двух десятков бояр не предлагал хотя бы повременить с исполнением повеления, которого он не писал и писать не мог, но, тем не менее, сейчас держал в руках, до тех пор, пока не выяснится, где и при каких обстоятельствах напился доставивший его гонец. Нет, конечно, как минимум двое его верных людей там были, но они грамотно расставляли приоритеты: при таких условиях гибель царицы и царевича они могли лишь отсрочить, а вот сами теперь ему ох как пригодятся незасвеченными перед шайкой убийц, прочно опутывающей дворец своими щупальцами. Пригодятся? А можно ли с уверенностью считать, что и они уж не перекуплены, не переманены врагами, если у них такой численные перевес в боярской среде?
Можно ли, нельзя ли, в настоящий момент дела насущные несколько другие. В приоткрывшуюся дверь к нему весьма невежливо вталкивают его старшую свояченицу. И правильно, вежливо – неконспиративно. Но не настолько невежливо, чтобы она по факту грохнулась. По собственной инициативе пытается лбом пол пробить, так дело не пойдет.
- Довольно. Так делу не поможешь. Надо нам думу думать. А ты головой о пол заместо этого…Подымайся, присаживайся за столик, пей!
Из положения на коленях она с опаской осматривает этот столик и кружку с варевом на нем. Ей пока незачем знать, что там намешано. Да она в своей меланхолии и не стремится ни к каким знаниям:
- Ох, не мучай ты меня, царь-батюшка! Сними мою головушку побыстрей, так, чтобы я испугаться и не успела. Об этом только прошу!
И опять – бух головой в пол ему под ноги. Средняя, или, вернее, уже младшая из сестер поспокойнее была, даже улыбку вымучивала. Он специально посвятил нынешний день их допросу поодиночке, чтобы Бабариха не отвечала за них, не подсказывала, что оно, да как. Эта поумнее своих младших чутка, глаза точно не такие глупые, разумеет, во что уже вляпалась в свои малые года, что за такое снимают голову. Чтобы поднять ее с пола на этот раз Салтан пошел другим путем – не словом, а действием, нарочно прихватывая ее за спину. При этом она не вскрикнула, но боль во взгляде была более, чем заметна.
- До сих пор болит?
- Да не сильно, царь-батюшка, уж полгода без малого минуло ведь. А болит до сих пор от того, что сестра поверила тогда, что я… что мы воровки. А не от того, что выпороть приказала. Уж коль поверила, так те двадцать плетей на заднем дворе – весьма мягкое наказание.
К такому изливанию чувств царь Салтан готов не был. Ответил, что называется, на автомате:
- И вот ее уж нет. Интересно, в то, что вы в этом непосредственно замараетесь, поверила бы?
В ответ раздаются всхлипывания. Чтобы они быстро не переросли в несколько ручьев, надо бы ее принудить к осушению кружки немедленно, но она сама вдруг с этим справляется, переводя дух только через добрый пяток глотков. Салтан к этому времени ответа на свой риторический вопрос от нее уж не ждет, а придумывает другой:
- Взаправду не крала подаренное мною сестре ожерелье? Сейчас-то уже все равно, можешь сознаваться.
- Взаправду, царь-батюшка! Зачем? Ворованное и одеть-то никуда не сможешь.
Не то, чтобы совсем никуда, за плотно запертой дверью на саму себя полюбоваться можно, но вряд ли это про нее, а, тем более, про ее сестренку-ткачиху. Тупая деревенщина, как есть, идеальная находка для душегубов из думы. Кокошник и два ушка…только вот что-то опять между ног как-то набухает. Рановато! Надо отвлечься на актуальные темы:
- А чего тогда, раз вы такие ни в чем не виноватые, и вам больно от того, что таковыми считали, не ушли из дворца? Али держал силой кто?
- Так некуда нам уходить было. Избушку нашу продали тогда за ненадобностью, а все деньги сестре попали. Да и не старались мы в этом деле, не сказать, чтобы во дворце, пусть и на его задворках среди челяди нам жилось плохо. Самим хлопотать по дому и по всему прочему не требовалось, гонять никто не осмеливался, напротив, относились в основном почтительно и хорошо. Сватья сказывала, что это не просто так, а с расчетом, если вдруг выйдем у сестры из опалы, так и их за собой несколько возвысим.
Что ж, у царя Салтана тоже был расчет, когда брал во дворец трех сестер, что у двух оставшихся быстро появятся знатные женихи с целью с ним, царем, породниться и создать с ним крепкую команду против отравителей первой царицы. Такой же хлипенький. Не сказать, чтобы совсем никто на такое не сподобился, но его уж нет, как и нескольких других нежелательных для душегубов свидетелей и просто связующих звеньев для выхода на них. Но кое-что может знать и эта свидетельница, до поры до времени неуязвимая, поскольку назначается в козы отпущения. Сейчас она сильно обижена на этого самого своего «жениха», приходится объяснять ей, что он от того грубо отработал задний ход, что ему ненавязчиво объяснили, насколько не поощряется такое сватовство в свете боярских планов на сестер. По факту тем самым только продлил свою жизнь на несколько месяцев, недавний «несчастный случай» на охоте ясно говорил о том, что его встреча с возвратившимся с войны Салтаном эти самые боярские планы тоже может подорвать, а посему состояться никак не должна.
- Царь-батюшка, почему этот мир такой плохой? – «Кокошник и два ушка», похоже, пока саму себя не считает частью этого плохого мира.
- Да потому что, подрастают все такие, как ты, да и становятся его частью, и чем дальше, тем хуже. Сама справишься не становиться хуже, чем ты уже есть?
Здесь государь переборщил сознательно. Эта девица совсем не была плохой. Такой плохой, как мир, о котором она говорит. Она далеко не пример для подражания, но и никак не убийца сестры, каковой ее пытаются выставить. В этом точно моно быть уверенным, исходя из попытки самоубийства, подтверждаемой его верным человеком. Через пару дней после осознания всего того, к чему привела их «справедливая решимость» с помощью некоторых «добрых людей» вернуть сестру с небес на землю и научить уму разуму, они, взявшись за руки, взбирались на выдающийся над бухтой уступ, с которого бочку с царицей и царевичем и скинули в волны. Час назад ткачиха со своей придурковатой усмешкой поведала, что их высокие намерения сгинуть вслед за бочкой в морских волнах разрушил холодный пронизывающий ветер, сдувший их оттуда чуть больше, чем на полпути. Конец октября был, как-никак.
Их самоубийство, в отличие от убийства для бояр было бы вообще очень хорошим продолжением: совесть сожрала, мол, лиходеек в два счета. А оправдаться им мертвым уже не под силу. Такой подарок они им не преподнесли, хоть и попытались. Как и он сам, едва не написав, прочитав про рождение у царицы «неведомой зверушки» повеление действительно тайно уничтожить обоих, подальше от позора. А на это они сильно рассчитывали, чтобы не пришлось задействовать запасной вариант с обиженными и «пухнущими от зависти» старшими сестрами. Вариант тоже достаточно никудышный – за кого они его держат, чтобы он в это поверил? Стоит только взглянуть на эту деревенщину, неграмотную вдобавок, чтобы ясно осознать, что всё, что способен родить из небольшой разумишко, - это то, о чем он уже слышал. Бишь, пишем царю про «неведому зверушку», а когда он возвращается, начинаем так опасливо, но твердо врать, как боялись поначалу даже близко к царицыным покоям подойти из-за доносившегося оттуда явно нечеловеческого рычания новорожденного черт-те чего, а впоследствии случайно «заметили», как некие подозрительные люди специально для царицы под покровом ночной темноты доставили нормального младенца, которого, наверное, по ее приказу где-то украли, чтобы выдать за рожденного ею от царя, вместо той «неведомой зверушки», которую затем и уничтожили.
Разумеется, сами втроем они написать весть о «неведомой зверушке», да так качественно, чтобы он признал ее подлинность, никак не могли. Даже додумались до такого не сами, а по боярской «подсказке» через подставных лиц. Давайте, мол, этой зажравшейся, отвернувшейся от родных сестер и прочих дворцовых служак тиранящей царице сделаем такую шкоду, чтобы реально вбить клин между ней и царем. С той лишь небольшой оговоркой, что, когда ваш дружок гонец возвратиться к вам с обратным письмом, вы ему с дальней дороги покрепче налейте, а письмецо то мы тоже заменим на нам нужное, а что за оно, вас не касается. Ну и…знали бабы грешные, что поступают плохо, но ничего подобного по содержанию подложенного письма не предвидели, да и вряд ли могли. Бабариха сказывала, что, когда в тот день издалека готовую к сбросу в море бочку увидала, вдруг подумала, уж не гонца ли туда запихнули за то, что напился при исполнении, но и это сочла уж слишком. Девицы же бочки и не видали, поскольку после радушной встречи гонца сами уже передвигались из рук вон плохо и были уложены сватьей баиньки: гонец, испытавший серьезный стресс, будучи едва не повешенным в ставке Салтана, налег на можжевеловку, а они, стараясь выполнить уговор о подмене письма, от него не очень отставали, чтобы он не остановился в этом деле на полпути. Но у него в отличие от них стаж, он и в седле проехал оставшийся пусть с задов дворца к парадному без особых приключений с ценным повелением в новой грамоте. А через пару дней, полностью всё осознав, сделали описанную попытку наложить на себя руки.
С другой стороны, если этот запасной боярский план вдруг удается, то сразу приносит букет бонусов: избавляются не только от царицы с царевичем, но и от еще двух возможных претенденток на царицын трон, а также смерти обеих царских жен не становятся в его, Салтана, понимании звеньями одной цепи, как оно является на самом деле. Если его враги реально не хотят, чтобы он ставил смерти обеих жен в один ряд, стало быть, они пока не настолько сильны и многочисленны, чтобы выходить против него в открытую. Но достаточно крепки, чтобы казнить его жену и сына по полученной бумажке в весьма сжатые сроки, не опасаясь быть остановленными теми, кто еще не с ними. Выходит, его большая ошибка в том, что он в свои частые военные походы берет с собой и львиную долю проверенных и верных людей, создавая тем самым в оставленной столице численный перевес противнику. И пока этот противник еще не чувствует себя превосходящим по силе, времени, чтобы действовать, остается в обрез.
Повариха тем временем явственно начинает дрожать мелкой дрожью: непонятное ей затяжное молчание царя становится страшнее его гнева. Салтану же те самые инстинкты, которые уже вовсю распирают его штаны, говорят, что эта бедолага уж точно ему не враг, в то время как разум еще сомневается, ведь в жизни оно всяко бывает и не следует просто так верить никому, в том числе и тем, кто кажется таким же пострадавшим, как и ты сам. Но после того как повариха несколько неуклюже и вместе с тем непроизвольно сексуально пытается зафиксировать на голове кокошник, который, как ей кажется готов свалиться от ее дрожи, от нее уже ничего не зависит. Сплавила сестру, так и отдувайся теперь за нее.
- Ой, а, может, не надо? – Но это сказано не просто шепотом, а жалким шепотом.
Надо, Федя, надо.
* * *
На следующий день они стояли пред ним опять все втроем. Вернее, поначалу снова лежали ниц, но на этот раз поднялись по слову, руками поднимать не пришлось. - Меня одну карай, дуру старую, а их не трожь, не жили, считай, совсем еще! Если кто и мог из нас уразуметь, зачем же это всё затевается, то только я одна! – голосит Бабариха. Она смекает, что вот сейчас и есть время окончательного приговора в их отношении. - Одна, считай, не жившая дура уж смертью покарана. – Царь при этом хотел было уточнить, что покарана не им, но осекся. Истоки, фундамент стравливания коронованной сестры с остальными исходили из его собственного повеления этим остальным быть поварихой и ткачихой, не взирая на то, что сестра царица. И до своего отправления на войну так и не справился опровергнуть сие, не задумался над этим. Стало быть, нельзя ему говорить, что сам он совсем не при чем. Коварный и умный враг использует малейшую оплошность, в том числе и такую. Начиналось-то всё с этого, с введения царице в уши, что если царь повелел быть им лишь прислугой, то ему лучше знать, и не ей нарушать такое положение вещей, а принимать его, как должное. Да и они сами типа об этом мечтали при ней. Впоследствии уже и такие радикальные средства, как кража царского ожерелья с подбрасыванием сестрам, и еще много чего… Между делом появляются двое дворцовых портных с мерками, и царь раздает дальнейшие повеления: - Спины прямо, не сутулиться! Али не знаете, как при снятии мерок себя вести? Знать-то знают, только совсем не понимают, зачем царю-батюшке это понадобилось, чуют недоброе. Сестрички опять начинают дрожать, сватье, похоже, уже все равно. В смысле в отношении самой себя все равно, что с ней станет, в отношении сестер нет. Она просит разрешения опять слово молвить. - Погоди, не дергайся, пока мастеровые люди работают. Лучше покумекай, зачем это все, и к чему вам готовиться. Царь говорит это достаточно загадочным, но незлобным голосом. Бабариха крестится, ее примеру хотят последовать и сестры, но не могут, потому что им в этот момент замеряют рукава. Когда портные, полностью выполнив свою задачу, оставляют их, у Бабарихи нет идей относительно того, что же там надумал самодержец. Вернее, есть некоторые, о которых думать не хочется, а, тем более, озвучивать их. Салтан несколько раз проходится перед их шеренгой взад-вперед, во время чего то одна, то другая, из них порывается опять пасть ему в ноги, что прерывается непреклонным: - Стоять, я сказал! Это повеление они выполняют, и, черт побери, не только они. Опять! По счастью, царская одежа такова, что они этого не видят. - Велик грех ваш, но не безнадежен, искупить его можно. Нет, я не о молитвах, рясы, извольте удостовериться, не ношу, а ношу корону божьим соизволением. Придется вам крепко мне послужить. И не только мне, но и самим себе. Исходя из того, что не вы желали смерти сестре и дитю безвинному, а использовали вас по темноте вашей и подставили. Так? В ответ испуганные и усердные кивки трех голов. - Вот и предоставлю вам такую службу, чтобы могли поквитаться с разбойниками с этими, смотря в оба и держа ушки на макушке. Будете теперь постоянно прямо подле меня находиться, типа нашел я в вас не виновниц злодеяния гнусного, а, напротив, утешение и отраду после тяжкой утраты, и одну из вас на замену утрате готовлю, а какую именно, решу по ходу опосля. И как покусятся они на вас, как на сестру и первую мою царицу, так и определим и схватим мы их. Будут вам и шелка, и ожерелья, и ложе слоновой кости, и в меру вина дорогие, но и, чего таить, опасность тоже будет смертельная. Но в таком решении справедливость вижу. И коль вместе со мной справедлив и бог, так он вас спасет-сохранит. - Он нас уже спас! Таким вашим великодушным и мудрым решением, Ваше Величество! – На этом эмоциональном возгласе ткачихи сватья баба Бабариха подумала, что у сгинувшей в морских волнах младшенькой есть шансы непревзойденной дурой не остаться, есть. Средняя вполне может ее перещеголять. Знать бы, что она наговорила Его Величеству с глазу на глаз. Вроде, тьфу-тьфу, ничего страшного, если решение действительно таково. Далеко не прощение, но она готовилась к худшему. - Вы вдвоем собирайте свой скарб и потихоньку переносите в свои новые покои, вам укажут, какие именно, - это относится в поварихе и сватье, - тебе же, спасенная моя, повелеваю задержаться. Уже за дверями сватья бормочет, что вот, не ровен час, уже доигралась ткачиха со своим языком до чего-то нехорошего, как бы не для всех нас, на что старшая из сестер заявляет: - А мне кажется, он ее просто отопрёт. И собирался изначально, кружка с тем самым варевом опять на столике была, как и вчера со мной. Ну, как он сказывал, от того варева деток при этом не бывает. О таком вареве Бабариха в силу своих прошлых грехов знала хорошо, знала и что действует не абсолютно надежно, но лучше, чем ничего. И ей очень хотелось бы, чтобы дело было именно так, как повариха и предполагала. В этом ей повезло, всё именно так и было. В отличие от сестры ткачиха ничего похожего на «Ой, а может, не надо?» не говорила. Ей было несколько обидно, что царь вчера ее таким вниманием обошел в пользу сестры.* * *
Стараюсь смаковать рыбу помедленнее, чтобы моей порции хватило как можно дольше. Вроде бы, повариха никаких особенных действий над своим предметом труда не проводила, а, гляди ж ты, кулинарные творения ни моей матери, ни обеих бабушек и рядом не стояли, не говоря уже о моих собственных. Сравнивать реально можно только со вчерашними яствами с царского стола, но тех было навалом, и так вот, совсем с пылу с жару, они не были. Во дворце пока сами повара распробуют, пока донесут по всем лестницам…а у нас так и вовсе можно сказать, что с годами и веками мастерство утеряно, как и по поводу ткачества. Вот оно как на самом деле, оказывается, - приманка, живец, ёксель-моксель! Мы-то думаем, что они веревки из незадачливого слабохарактерного царя вили, в то время как это он насаживал их на крючок и раз за разом забрасывал. Похоже, безрезультатно. Или? Надо бы уточнить. Только поаккуратнее с костями, против их количества в озерной рыбе любое кулинарное мастерство бессильно, о чем я и была заблаговременно предупреждена. - А как по-твоему мы могли еще оказаться возле самого трона: ткачиха, повариха и сватья баба Бабариха? Ну очень подходящая к трону компания. Ясно же должно быть, что нужны царю для чего-то непростого. – Между тем обращается ко мне эта самая Бабариха. Видно, на моем лице ясно отражается, что верить в данную версию событий я не собираюсь вот так сразу. - Так это, светла сватья, немудрено, - паясничаю я в духе ее средненькой, - тебя, светла сватья, наш народ в своем большинстве на основе некоторых строк считает, ни много ни мало, а салтановой матушкой. Для точного описания реакции на эту мою ремарку всей аудитории вам понадобится некоторое знакомство с «Золотым теленком» Ильфа и Петрова, когда там Паниковский и Балаганов вынужденно сознаются перед великим комбинатором, какого хрена они утащили у подпольного миллионера тяжеленные гири. Каждая из четырех женщин хохотала примерно также, как тогда великий комбинатор. Я бы никогда не подумала, что наша застенчивая царица способна так ухахатываться в принципе. Что ж, о ее способностях распотрошить без спросу мою сумочку я тоже не думала. Слишком часто всё фактически не так, как мы думаем. У меня есть некоторое время порассуждать самой с собой, пока остальные не справятся со своими смешинками. В этом деле первой тоже достаточно неожиданно оказывается ткачиха: - Потешила ты нас, гостья дорогая, так потешила! Царица-мать по прозвищу Бабариха, да еще сватья-баба, - такого даже такая веселая дура, как я, не придумает! И новый приступ всеобщего смеха. - Чтоб вы все подавились! – Доносится откуда-то снаружи сварливый голос явно задетой этим всеобщим весельем кикиморы. - Всенепременно, золотце наше! – Веселая дура не остается в долгу. А сватья баба, отсмеявшись вдосталь, начинает рассуждать: - Получается, я с какой-то целью пыталась утопить своего внука-первенца, наследника престола? Единственно, что мне приходит в голову по этому поводу – из-за плебейки матушки. Знала я особ, на такое способных, знала. Но не знала таких, которые после этого будут способны яшкаться с такими же плебейками – ее сестрами. Эти рассуждения кажутся логичными, но еще недостаточными, чтобы я приняла такой переворот с ног на голову моих представлений об описанных в сказке событиях. - И чего недостаточного? Только такая трактовка и объясняет все нестыковки, нелогичности пушкинского сюжета, дает исчерпывающие ответы на вопросы, с одним из которых ты ко мне недавно и обращалась. – Мне кажется, что на этих словах незримая, но временами настойчивая Екатерина Владимировна сладко зевает. А сватья баба Бабариха не ждет моей реакции на свою последнюю реплику и продолжает повествование: - Скоро сказка сказывается, нескоро дело делается. К добру ли, к худу ли, но никто во дворце за все наше там время на нас так и не напал. То ли решили они затаиться, раз такое дело, то ли вообще не воспринимали нас, как какую-то преграду, которую надо убрать. Единственная попытка как-то проявиться, если она таковая и была, а этого мы уже не узнаем, была нацелена не на убийство или что-то в этом роде, а опять-таки на стравливание между собой уже оставшихся двух. Больше всего на такой царской службе мы боялись, понятное дело, отравы. Старались, чтобы старшенькая для нас готовила исключительно сама. И вот сестра-ткачиха (про себя отмечаю, что это первый раз за все время, когда сватья назвала одну из них, как и мы, по роду занятий) в канун сочельника выслушивает од какого-то мальчонки с кухни, что он будто бы ясно видел, как сестра-повариха подсыпает что-то заранее припасенное в своем рукаве в ее персональную порцию салатика. Надо отдать ей должное, она ни на минуту не допустила, что это может быть правдой, сразу же побежала к Салтану доносить, что покушаться не покушаются, но оклеветать сестру перед ней пытаются, как в свое время их самих перед царицей. И всё бы хорошо, схватить бы того мальца, да вытрясти, кто же его научил этому, вот только все, что о его внешности она запомнила – это его наряд. Нацепил он на себя старый боярский полушубок и шутовской колпак. Проверенный трюк, если хочешь, чтобы твое лицо не запомнили, так оденься из рук вон выходяще. С этим колпаком, который он, разумеется, больше не одевал, и концы в воду. Подсекать моя средненькая, как следует, никогда не умела. - Ну так давай, бери мою удочку, и завтра с зарей иди показывать нашей дорогой гостье, как надо. Может, и червей накопаешь, разрабатывая подлеченную Лебедью спинку. Бабариха обреченно махнула рукой в сторону ткачихи и снова повернулась непосредственно ко мне: - Вот видишь! Как ты должна была понять, я-то тоже могла во дворце от них отвернуться и быть рядом с нашим младшеньким величеством, но нет же, осталась с ними по справедливости, стыдя величество, что она так поступает. И получалось немного, пока то ожерелье им не подбросили. И вот что в благодарность. Как не переваривала меня их матушка, так и они туда же, немногим лучше, сколько для них ни делай. - Ты хочешь сказать, что сама себя не перевариваешь? Мы той матушки не помним никто, ты наша матушка. Но сватья даже не поворачивается к ткачихе, объясняя мне ее настоящие мотивы: - Это она лично перед тобой так выпендривается, никогда до этого слова «матушка» я от них не слыхала. - «Выпендривается»! – Тут следует тяжкий вздох. – Да, в прекрасные порывы наших душ никто не верит. Сознайся, ведь ты же даже не веришь, что мы того ожерелья не крали? - Почему, верю. У нас принято, что никто не виновен, пока не доказано обратное. А вас же с поличным не поймали? На самом деле я не то, чтобы верю, я знаю, что не крали они никаких украшений, по несколько другой причине. Они к ним явно дышат ровно, ни своих никаких не использовали за все это время, как их непосредственно наблюдаю, ни на косметичку мою не смотрят, в то время как царица…ммм-да.
