Инструкция по общению с мёртвыми для начинающих

Полночь. Возможно, это и клише, но в этом клише есть смысл. Начало и конец имеют силу, а в полночь одно переходит в другое. В одну секунду «сегодня» становится «завтра», сливаются «вчера» и «сегодня». Так попробуйте объяснить, что это не магия. Кроме того, полночь указана в инструкции. Возможно, у Дина и есть склонность к небрежности в подобных вещах, но случаи бывают разные, верно? Например, когда вы пытаетесь вызвать существо божественного порядка на своём чердаке, используя незаконную форму магии. Он по меньшей мере пять раз читает каждую строчку заклинания, по три раза проверяя перевод, пока страницы древнего текста не всплывают перед глазами каждый раз, как он моргает. Свечи, смазанные указанной в рецепте смесью масла, трав и крови, на месте, и он даже достал проклятую рулетку, чтобы убедиться в правильности расстояния между ними. Стены защищены — возможно, чересчур надёжно, так как он не на сто процентов уверен, что сможет соскоблить сигилы, не содрав краску, но есть причина, почему он делает это на чердаке, а не внизу, в гостиной — во всяком случае, сейчас это наименьшая из его проблем. Он также позаботился о привязке. Ошейник лежит на столе возле черепа, который он вырыл из старых вещей матери (Дин недавно окрестил его Риком в попытке ослабить напряжение). В основном всё то же, что и обычно, за исключением того, что заклинание так сильно, что выжжет ему глаза, если он будет стоять менее чем в футе от него. Вода в чаше смешана с солью, вся собравшаяся за годы заброшенности пыль тщательно вытерта. Дин поднимает церемониальный клинок и прижимает лезвие к правому предплечью, пока не появляется алая линия и в миску с крошечными брызгами не капает кровь. Затем он три раза щёлкает пальцами, чтобы магия как следует «разогрелась», и пламя подскакивает на фитилях свечей. — Мы здесь, — говорит он Рику. — Теперь нет пути назад. Приятно было знать тебя, приятель. Рик молча улыбается ему, хотя Дин думает, что его пустые глазницы выражают сочувствие. Ладно. Хватит безделья. Открытая позиция, вес сбалансирован. Спина прямая, плечи расправлены. Дышать животом, заполняя воздухом сначала нижнюю часть лёгких, затем верхнюю. Чувствовать, как расширяется грудная клетка. Выдыхать полные лёгкие. Он вытягивает руки над чашей, и слова давно умершего языка хрипло вырываются из горла; он опускает ладони, пока те не приближаются к поверхности воды, затем к поблескивающим тусклым золотом ручкам чаши и не сжимают их — твёрдо, но не слишком сильно: сила нажатия должна быть идеально точной, иначе не сработает. Потянуть вперёд и назад. Вперёд, назад. Спокойно, спокойно. Сердцебиение, кажется, на мгновение ускоряется, прежде чем возвращается к тому же ритму, что и руки. Чаша начинает гудеть, подскакивающие капли воды танцуют на поверхности и попадают на рубашку. Теперь слова даются легко, уже сказанные тянут за собой новые. Его пугает то, как естественно это выглядит. Естественнее, чем колдовство, где он вынужден бороться, чтобы затолкать магию в нужные формы. Пробегающая через него энергия кажется идеально подходящей его телу, словно лучший из всех касавшихся его кожи костюмов. Это было бы легче игнорировать, если бы он не чувствовал то же самое, когда в последний раз упражнялся в некромантии. Комната начинает гудеть. Или, возможно, комната остаётся неподвижной, и это просто резонанс от чаши, вибрирующей в руках до тех пор, пока Дин не оказывается вынужден закрыть глаза, чтобы побороть дурноту. Зубы начинают ныть, посылая в череп вспышки боли, мышцы напрягаются, но это нормально — у него всё под контролем. Эта энергия сворачивается в нём, проходит сквозь него, раскрывает его, ощущаясь так хорошо, что теперь он осознаёт, почему она запрещена. Раньше это не имело для него смысла, потому что должно было быть просто способом для достижения цели, но если бы он мог чувствовать это каждый день, то не переживал бы о… Если бы он стоял на земле не так твёрдо, то споткнулся бы от скачка энергии. Чужая магия контактирует с его собственной, пытаясь бороться за контроль. Сильный металлический привкус в горле, чужеродный гул, который он скорее чувствует, чем слышит. Молнии, пыль комет и умирающих звёзд. Колоссальных. Древних. Ох, нет, я не верю. Он дёргает энергию обратно, таща за ней всё остальное. Боль сердитым пчелиным роем взрывается в затылке, впиваясь в мозг, и слова обжигают горло, выплёскиваясь, как кислота; кости плавают в раскалённом добела свинце, и он чувствует боль. Боль повсюду, он так близко, но это слишком, он не может... Мгновение, единственное, блестящее, агорафобное мгновение полнейшей темноты и пространства, слишком огромного, чтобы его осознать, миллиард вольт электричества и чей-то крик (возможно, его собственный) — и всё заканчивается. Его руки падают с ручек чаши, которая вновь становится просто чашей и ничем больше; и комната — просто чердак с кучей старых коробок и кругом свечей из странно пахнущего воска, горящих пламенем странного цвета. В середине круга парень, но это не просто парень. Или человек. В любом случае трудно сказать, сколько ему лет. Ладно. Миллиарды, если Дин правильно прочитал. Он достаточно стар, чтобы быть взрослым мужчиной, но тело — тело, похоже, было создано кем-то вдохновлённым посещением галереи скульптур в Метрополитен-музее*. Идея о человеке. Идея об идеальном человеке. Мраморная кожа без морщин, шрамов и дефектов. Возможно, вы не всегда замечаете подобные вещи в реальных людях, но дьявольски странно видеть их отсутствие. Это как очистить кожу стамеской и обнаружить под ней всё то же самое — никаких костей, органов, ничего из того, что помогло бы отличить кусок резного камня от настоящего человека. Дин и правда не знает, что думать о взъерошенных волосах, тёмных и всклокоченных, и о футболке с Sex Pistols. Но эй, он должен закончить привязку, а шок вызванного создания от того, что оно застряло в материальном теле посреди чердака какого-то копа, долго не продлится, поэтому Дин берет ошейник и делает шаг в круг. Мужчина хватает Дина за запястье, шипя от гнева, и внезапно открывает глаза. Голубые. Вообще-то, если бы Дин смог применить всю свою поэтичность, то сказал бы «очень голубые». От взгляда в эти глаза кружится голова – не то от скрытой за ними пустоты, не то от насыщенности их цвета. Дину хочется отвернуться, иначе он рискует потерять голову, но он выдерживает взгляд достаточно долго, чтобы сказать: «Я привязываю тебя, Кастиэль». Всё. Сделка заключена. Он привязал мемитима*. Кроме того, он чувствует неуместное желание отрубиться. Погружение в некромантию после трёх часов беспокойного сна? Да, наверное, не такая уж и хорошая идея. Сейчас не так поздно — нет ещё даже часа ночи, — но он вымотан. Мысль о постели кажется, откровенно говоря, фантастической, несмотря на отвратительное ощущение, окутывающее тело, словно грязная паутина, как всегда бывает после важной работы. — Он не разорвётся, — говорит Дин неистово дёргающему ошейник Кастиэлю. Всё, что он получает взамен, — злобная гримаса. Действительно, поспать было бы неплохо, но он просто вырвал этого парня в другое измерение, впихнул в человеческое тело, и, пусть сейчас Кастиэль и смотрит яростно и надменно, буквально через полсекунды после того, как материализовался, он выглядел немного — очень немного — напуганным. И Дин вряд ли может его винить. Не то чтобы он пошёл и спросил разрешения или хоть что-то объяснил парню. Но мемитим здесь, и пусть Дина слегка настораживает сходство с альтернативно-хулиганской версией фарфоровой куклы, он приложит все усилия, чтобы принять его как можно лучше. Ладно, к нему не каждые выходные заходят на пиво и покер ангелы смерти и разрушения, но есть такая вещь, как элементарная вежливость. Улыбаются все на одном языке, верно? По крайней мере, так говорит тот тупой плакат в кабинете Сэма. — Привет, — говорит Дин, неловко похлопывая Кастиэля по спине, пока парень смотрит на него не слишком дружелюбным взглядом. — Эээ. Извини. Да. Я Дин, кстати. Дин протягивает руку, но мемитим недоумённо смотрит на неё. Он по-прежнему не сказал ни слова, и это становится немного странно — даже элементали рангом ниже обычно могут издавать лёгкий шёпот, а в этом парне, как предполагается, содержится больше энергии, чем в ядерном реакторе. — Слушай... Это не навсегда, ладно? Я обещаю. Я не хочу бессмертия, или непревзойдённой власти, или ещё чего. Я просто... есть работа. Мне нужна помощь. Мне нужна твоя помощь. И после я отправлю тебя назад, слово скаута. Хорошо? — ответа нет. Кастиэль просто молча моргает, и это уже выходит за рамки неловкости. Дин откашливается и спрашивает: — Э-э, привет? Ты можешь... ты можешь говорить? Или, эм... ты понимаешь, о чём я говорю? Кастиэль открывает рот, и внизу раздаётся звук, будто разбилось как минимум одно окно. — Ебаный в рот, — ругается Дин, когда в ушах перестаёт звенеть и ему удаётся снова подняться на ноги. — Ладно, просто кивни или… Но Кастиэль хмурится, двигая ртом, как человек, впервые за многие годы пришедший к дантисту, и когда он вновь открывает его, то раздаются писк, рычание и полузадушенные звуки, (Дин инстинктивно закрывает уши) в конечном итоге превращающиеся в голос. Грубый и странно тихий, но в основном обыкновенный человеческий голос на том уровне децибел, что не угрожает Дину разрывом барабанных перепонок. — Да, — говорит Кастиэль. — Я понимаю. — Э-э. Хорошо. Круто. Так ты, эм... Ты голоден? — Нет. — Хорошо. Ладно. Ну, если вдруг передумаешь, то кухня внизу, — Дин переступает, хотя и знает, который час, смотрит на часы, лишь бы иметь возможность отвернуться. Было бы немного менее неловко, если бы парень просто перестал на него пялиться. Он, склонивший голову, заставляет Дина чувствовать себя музейным экспонатом, или же чем-то вроде тех проткнутых булавкой насекомых под стеклом. — Могу принести тебе матрас, если ты… — Нет. — Эм. Хорошо. — Он ломает мозг, думая, что ещё можно предложить, но, чёрт возьми, он устал, да и что ещё можно придумать? Всё, что, должно быть, хочет Кастиэль — свою свободу, и Дин чувствует вину, однако есть причина, почему он рискнул карьерой (и, ну, знаете, жизнью) ради запрещённого ритуала вызова. — Ладно, — твёрдо говорит Дин, — я иду спать. Так что ты просто, не знаю... думаю, поболтайся тут несколько часов. Постарайся ничего не сломать. — Он вспоминает об окнах на первом этаже. — Я имею в виду, ничего больше. Ладно? Кастиэль смотрит на него. Снова. Он слегка дёргает головой, что оптимистично можно истолковать как кивок, и Дин думает, что это, безусловно, лучшее, чего он может добиться, потому говорит: — Ну ладно, тогда спокойной ночи, — и спускается вниз по лестнице, прежде чем рухнуть в кровать. *** Примерно через три секунды он просыпается и на мгновение испытывает всепоглощающую панику: всё тело парализовано. Но потом ему удаётся принять полусидячее положение, и ох, ох — это не паралич, а просто изнуряющая скованность во всех, как кажется, мышцах. Дерьмо. Ему не было так плохо с тех времен, когда он в прошлом году принял идиотское решение заняться бегом. По крайней мере, та боль компенсировалась осознанием того, что это принесет пользу и тело его (он надеялся) позже отблагодарит. Из этой ситуации он в лучшем случае сможет извлечь… А потом у него случается второй приступ паники, он выскакивает из кровати и, несмотря на боль, касается ногами пола, потому что, блядь, сейчас почти десять тридцать. Он должен был быть на посту полтора часа назад… — Кас? — кричит он, добегая до кухни в расстёгнутой рубашке и с перекинутым через плечо галстуком, потому что десять тридцать сейчас или нет, нет ни единого шанса, что он начнёт этот адский день без кофе. — Кастиэль? Нам нужно уходить через... — два часа назад, — скоро, хорошо? Третий приступ паники медленно зарождается, когда мемитим не обнаруживается на кухне, и растёт по мере того, как Дин проверяет гостиную, зал, ванную на первом этаже и даже прачечную и не находит никаких признаков существа, ради вызова которого, возможно, отказался от своей карьеры. По крайней мере, входная дверь до сих пор заперта, а хоть некоторые окна в гостиной и разбиты, но битое стекло выглядит нетронутым — но эй, это существо с силой душ всех когда-либо убитых им людей. Будто бы хлипкий старый дом будет для него преградой. Никаких признаков его не обнаруживается и наверху, даже когда Дин все обегает и проверяет. Идиот, идиот, идиот — для всей церемонии есть причина: для защитных знаков и свечей и огромного количества сырой энергии, которая необходима для вызова; и причина в том, что эти штуки не любят быть призванными. Может, вчера ночью Дин и был полностью истощён, но это не повод давать парню свободу — кто знает, где он сейчас бродит и что делает… Ну, теперь бесполезно изводить себя. Конечно, он в любом случае это сделает — это в его стиле, но позже он сможет разобраться в этом бардаке. Ему нужна книга. Там должны быть советы о том, как это контролировать, привязывать, изгонять — хоть что-то. Так что где, чёрт возьми... чердак, он оставил её на чердаке, возле… Носки скользят по деревянному полу, когда он пытается затормозить, и Дину приходится схватиться за использованный для вызова стол, чтобы не упасть. Кастиэль обнаруживается на том же месте, где Дин оставил его прошлой ночью, разница только в том, что теперь он сидит. Плечи сгорблены, голова опирается на руку. Он, кажется, не терроризировал город. По-видимому, это должно сгладить выражение некоторой скуки, выразительно написанной на его лице, словно красными мелками. — Ох, — говорит Дин. — Кастиэль. — Ты ждал кого-то другого? — резко спрашивает Кас. — Нет, я просто думал, что ты... Подожди, ты был тут всю ночь? Кас вскидывает брови — «а-ты-как-думаешь», и Дин вздыхает, потирая лоб. — Слушай, ты можешь двигаться, хорошо? Тебе не нужно всё время сидеть и ждать указаний. Я знаю, что вызвал тебя и всё такое, но я не хочу быть твоим тюремщиком. Мне просто нужна твоя помощь. — Я очень сомневаюсь, что остальная часть твоего дома будет представлять для меня больший интерес, чем эта комната, — говорит Кас. — Или, если на то пошло, остальная часть твоего мира. — Твой оптимизм вдохновляет, — отвечает ему Дин. И теперь, когда двухминутный кризис предотвращён, то, что он опоздал на работу, вновь настойчиво выдвигается в мозгу на передний план. Он застёгивает рубашку, прежде чем заправить её в штаны, и жестом предлагает Касу спуститься за ним вниз по лестнице. Кофе можно выпить и по дороге, и у него ощущение, что чем раньше он объяснит Касу предстоящую работу и возвратит туда, откуда вытащил, тем счастливее будут они оба. ___________________ *Метрополитен-музей — один из крупнейших художественных музеев мира. *Мемитим — ангел, убивающий тех, кого больше не защищают ангелы-хранители.