Инструкция по общению с мёртвыми для начинающих

В шесть пятнадцать утра пронзительным воплям будильника удается вытащить Дина из беспокойного кошмара с пустотой и слишком открытыми пространствами. И хотя мышцы всё ещё ноют после позавчерашнего вызова Кастиэля, а от вчерашней работы раскалывается голова, Дин выползает из кровати и переодевается в беговые шорты и старую футболку. Спускаясь вниз, он снова нигде не встречает Каса. Не то чтобы Дин особо переживает на этот счёт, учитывая его полное отсутствие склонности сбегать и наносить ущерб чему -либо, кроме здравомыслия Дина. Он запирает за собой дверь, прячет ключи в карман, зевая так широко, что хрустит челюсть, и отправляется вниз по улице. Это не ради оздоровления. То по части Сэма. Дин, конечно, играл в футбол в средней школе, и его работа требует поддержания нужного уровня физической подготовки, но это Сэм ест экологически чистые продукты, поддерживает чакры и ходит на йогу вместе с Джесс. Он утверждает, что это делает его магию сильнее, и, кто знает, возможно, так и есть. Но, во всяком случае, нельзя игнорировать тот факт, что Сэм просто лучший ведьмак, чем Дин, вне зависимости от того, в сколько сурья-намаскар* он смог бы скрутить своё тело в случае, если бы ему было не плевать. Это точно не глубоко врождённая страсть к бегу, потому что, если честно, он его искренне ненавидит. Бег похож на смерть, только хуже и дольше, и вы вынуждены делать это каждый день, если хотите — якобы— «оставаться в форме». С его точки зрения каждый, кто всерьёз уверяет, что любит бег, на самом деле больной мазохист. Так что это, скорее... ну... механизм приспособления. Или, по крайней мере, так назвал это Сэм, когда посоветовал в прошлом году после... после Бенни. Сэм идёт на поводу у эндорфинов, норадреналина и целой кучи других фантастических преимуществ психического здоровья, но единственное, почему Дин так долго этим занимается — это то, что пока он бегает, то думает только о том, как ненавидит бегать. Это хорошая, сильная, чёрно-белая ненависть, свободная от чувства вины и обязательств, и, самое главное, не оставляющая места ни для чего другого. Никаких мыслей о мёртвом лучшем друге, или маленькой Джо Харвелл, или о том, что с ним будет, если — да кого он пытается обмануть, когда — кто-то узнает, кто на самом деле Кас и, в связи с этим, невыразимо устрашающей перспективы будущего в целом. Он возвращается домой весь в поту и с пытающимися взбунтоваться лёгкими, но чувствует себя если не лучше, то хотя совсем чуть-чуть менее ужасно, и умудряется дотащиться наверх и в душ, по-прежнему не обнаружив никаких признаков Каса. Странно, что тем не менее он знает, что парень должен быть где-то рядом. Дом ощущается... иначе. В некотором роде, полнее. Не то чтобы он обычно ощущался опустошённым, потому что Дин прожил тут достаточно, чтобы создать отчётливую жилищную ауру. У него есть друзья, у него есть Сэм, Джесс и Бобби, и сколько бы глупых шуток о трагическом одиночестве ни травил Виктор, он не против жить один. Так или иначе, Кас же здесь не живет. Он просто околачивается поблизости, трогает вещи и ноет. Это — деловые отношения. Хорошо. Насколько возможно иметь деловые отношения с межпространственным существом, которое ведёт себя, как недоучка (Местонахождение Ботинок Неизвестно), вышедший из-под руки Праксителя. Боже, он болен. Тот тупой вызов... Это проверка силы воли — не лечь в горячей воде, успокаивающим потоком обволакивающей его, и просто не подремать ещё минут пятнадцать или около того. В конце концов всё сводится к выбору между продлением возмутительно затянувшегося душа и завтраком, и так как он совершенно не желает повторения вчерашнего, то вздыхает и выключает воду, прежде чем отдёрнуть шторку. — Мне нужно... — начинает Кас, стоящий рядом с душем, и Дин с воплем удивления вновь задёргивает шторку. — Чувак, я голый! — Да, — соглашается Кас. — Уходи! — Мне нужно на секунду взглянуть на тебя, — говорит Кас, игнорируя его. — Уходи! Дин высовывает руку из-за края занавески, слепо нашаривая полотенце, а другой придерживает полиэтиленовое полотно закрытым на тот возможный случай, если Кастиэль попытается его открыть. — Этого достаточно, — говорит Кас, хватая его запястье, и Дину приходится ухватиться за ручку крана, чтобы удержаться от акробатических прыжков в душе. — О. Так... ох. Конечно. Ясно. Он отнимает руку безо всякого предупреждения, и звук капающей на акрил воды сопровождается тихими шлепками по плитке босых ног уходящего Каса. Дин на всякий случай немного ждёт, прежде чем снова высунуть голову за занавеску: дверь широко открыта, но комната, к счастью, пуста. — Ты когда-нибудь слышал о границах? — зайдя на кухню десятью минутами спустя уже полностью одетым и увидев Каса, сидящего на табурете, интересуется Дин. — Линия, обозначающая пределы области, предмета или сферы деятельности, — произносит Кас, не удосужившись поднять взгляд от пластиковой ёмкости, исследование которой проводит в настоящий момент. Он переворачивает её вверх дном, и находящиеся внутри семь стаканчиков с грохотом ударяются о крышку. — Что это? — Йогуртница. Сэм дал её мне после того, как я расстался со своей последней девушкой, и я ещё не успел от неё избавиться. И не меняй тему. — Какую тему? О, да ладно. — Границы, — напоминает Дин, загружая в тостер кусок хлеба, прежде чем приняться за кофеварку. — Личное пространство. Твоё отсутствие к нему уважения. Кас в замешательстве морщит нос. Он крутит йогуртницей, и семь маленьких стаканчиков беспорядочно крутятся под прозрачной полукруглой крышкой. — Как когда я был в душе? — подсказывает Дин. — Только что? Помнишь? — Кас с некоторым сомнением кивает. — Не делай так. — Почему нет? — Потому что... потому что это неестественно, ясно? И просто... — Господи, он не обязан объяснять. Просто это то, чего люди не делают. Но Кас смотрит на него с недоумением и даже самую чуточку с болью, и Дин чувствует себя почти что виноватым, пока пытается объяснить: — Просто от этого мне... неудобно. — Но вчера вечером во время объединения мы были физически в более интимном положении, — говорит Кас, и Дин пытается не вздрогнуть от употребления им слова на «и». — И территориально ближе, когда сидели вчера в твоём автомобиле. Я не понимаю, в чём проблема. — Это зависит от ситуации, — беспомощно отвечает Дин. — Иногда быть ближе к людям хорошо, иногда нет. Ты просто должен быть в состоянии отличить. — Нелепое правило. — Извини. Пружины лязгают металлом, и тост с горелыми полосами выпрыгивает, немного дымясь. Дин так и не удосужился купить новый тостер после того, как тосты начали застревать максимум два года назад. Он ловко подхватывает его и бросает на тарелку, прежде чем успевает обжечь пальцы, и, нахмурившись, смотрит на него. Есть что-то, что он не может точно объяснить Касу. Что-то новое, или, возможно... Варенье в холодильнике просто предлог, чтобы еще раз взглянуть на Каса, сердито гипнотизирующего перевернутую йогуртницу, словно она лично ответственна за замысловатость западных социальных норм. Одежда всё та же. Футболка немного помялась, возможно, после двух дней носки, и если Кас собирается остаться ещё на пару дней, то Дину следует начать обдумывать способы вытряхнуть его из шмоток и отправить их в прачечную. Что подводит его к интересному вопросу: Кас носит нижнее бельё? И если да, то какое? И обратите внимание, насколько морфологически правильно... Эм. В любом случае. Суть в том, что одежда осталась прежней. Дин дёргает ящик со столовыми приборами чуть сильнее, чем необходимо. Раздаётся громкий стук, когда всё в нём находящееся сдвигается вперёд на дюйм или около того и ударяется о деревянную стенку. Вот в чём заключается проблема с таким почти человечным межпространственным существом. Иногда начинаешь думать о нём, как о настоящем человеке. А думать о нём как о настоящем человеке означает... ну. Не то чтобы... Не так. Просто... это странно, вот и всё. Конечно, в художественном смысле он смутно привлекателен, но... Дин оборачивается, взмахнув ножом, покрытым слоем земляничного джема, и спрашивает: — Ты сделал себе загар? Угрюмое выражение Каса улетучивается, и он выпрямляется на табурете, почти гордо выпячивая худую грудь. — Я сделал себе кожу, — говорит он, показывая Дину свои руки. И да, при более близком рассмотрении он видит, что искусственный мрамор, который так странно смотрелся в момент вызова Каса, превратился... ну, как и сказал Кас, в кожу. Немного темнее, чем у Дина, с морщинками в уголках глаз и рта, на внутренней поверхности локтей и, вероятно, во всех других местах, где должна сгибаться кожа.. И у него... волоски на руках. Волоски на руках. Похоже, кто-то хорошо сделал домашнюю работу. Да. — Впечатляет, — говорит Дин, надеясь, что это не только первый, но и последний раз, когда он говорит о чьём-то волосяном покрове (волоски на руках, боже, это странно). — Ты занимался этим всю ночь? Кас с гордостью кивает, и Дин чувствует себя отцом, чей ребёнок хвастается своим последним шедевром из клея и макарон (за исключением, конечно, того, что макароны — имитация человеческой плоти, а клей — такое количество космической энергии, которой можно уничтожить три четверти существующих на планете форм жизни). — Я почувствовал её, когда мы объединились. Я ощущал, что кожа — вершина... — он кривится, явно пытаясь подобрать нужное слово, — всего остального. Того, что внутри. — У тебя тоже это есть? — заинтересованно спрашивает Дин, несмотря на раздражение. — Внутренние органы и всё такое, я имею в виду? — Нет, — признаётся Кас. — Но теперь я могу затеряться в толпе. — Ах, — говорит Дин, — Да. Конечно. Его поражает, что при полной незаинтересованности в мире людей Кас соблюдает дерьмовые законы. Посвятить несколько часов созданию правдоподобного костюма из человеческой кожи — непохоже, что это, как утверждает Кас, скучно. Гораздо больше похоже на то, как Дин в одиннадцатом классе проводил всё время, перекладывая книги в библиотеке, якобы от «нечего делать», а на самом деле потому, что был безнадёжно влюблён в библиотекаря-полуфэйри. Это, конечно, не означает, что Кас влюблён в весь человеческий род: во-первых, потому, что это было бы странно, а во-вторых — потому, что он, кажется, не особо любит людей и гуманоидов в целом. Но скука? Ни в коем случае. Тут должно быть что-то ещё. Поездка в участок оказывается чуть-чуть более комфортной, чем накануне, но только потому, что Кас был слишком занят радио (снова), чтобы позволить воцариться тяжёлому молчанию. Когда прерывистый гул помех между урывками по большей части ужасной музыки начинает действовать на нервы, Дин, пытаясь отвлечь Каса, спрашивает: — Ищешь Sex Pistols? — Что? — Sex Pistols? Как твоя футболка? Предполагаю, ты фанат? — Нет, — отвечает Кас, странно взглянув на него. И Дин действительно не может придумать ответную реплику, потому позволяет ему возиться с радио без дальнейших комментариев. Похоже, разговора не будет. Но эй, по крайней мере, его может утешить всегда гениальная Бритни Спирс. Наконец, когда Дин останавливается на красный свет на полпути к участку, нетерпеливо барабаня пальцами по рулю в ожидании зелёного, Кас убирает руку от кнопки и спрашивает: — В чём заключается моя работа? — Хм? — отозвался Дин, пытающийся сосредоточиться на знакомом урчании Импалы в попытке абстрагироваться от европейских диско-хитов, на которые удалось настроиться Касу. — Вчера ты намекнул, что вызвал меня для иной цели, чем ремонт Стены. После чего игнорировал меня всю ночь. Дин сдерживает желание уточнить, что игнорировал Каса потому, что спал, и говорит: — Это... — он замолкает, понимая, что не вполне уверен, как объяснить. Особенность плана состоит в том, что даже в его голове он звучит совершенно безумно. На самом деле единственное доказательство того, что он не полностью невменяем, в том, что ему хватает разума, чтобы идентифицировать эту идею как действительно, действительно ужасную. Это абсолютно не извиняет его за сделанный выбор, но он доведет дело до конца, несмотря на остатки крупиц здравого смысла и разума. Но это же Кас, верно? Парень, который изо всех сил пытается понять, почему Дину может быть неудобно с Касом, практически ввалившемся к нему в душ, потому что это статистически нелогичная реакция. Так что нужно просто дать ему разумное объяснение — неважно, насколько в нём будет мало этой самой разумности, — и он либо найдет в этом странный, запутанный смысл, или же просто спишет это на ещё одну причуду человека. Кроме того, Дин не позволит себя запугать тому, кто меньше часа назад играл с йогуртницей. — Мне нужно провести сеанс, — тупо говорит он Касу. — Нужно? — переспрашивает Кас. — Тебе нужно провести сеанс? — Да, — отвечает Дин, игнорируя подтекст. — Мне нужно провести спиритический сеанс. Как раз твоя сфера деятельности, верно? Общение с мёртвыми? Или пожирание их душ, или что ты там делаешь? — Мы не... — Кас с досадой качает головой. — Я не жду, что ты поймёшь. Но да, сеансы подпадают под сферу нашей деятельности, как ты выразился. Зачем тебе нужен сеанс? Ладно. Хорошо. Это — самая сумасшедшая часть. Ну, заявление о своём намерении провести ритуал с больше века запрещённой магией тоже не совсем нормально. Наверное, это что-то, что вы постеснялись бы обозначать как действия уполномоченного представителя закона. И всё же. Это — самая странная часть. — Есть кое-кто, кого мне нужно увидеть. Кое-кто, с кем я должен поговорить. Эта девочка, Джо Харвелл, она... Кас стонет и драматично сползает вниз по сиденью. — Ты вызвал меня, чтобы поговорить со своей мёртвой девушкой? Ты хоть представляешь, какое это ужасное клише? И, кстати, ты, конечно, выбрал не того мемитима. Мой брат Бальтазар намного лучше... Свет переключается на зелёный, и Дин газует так быстро, что Кас на кожаном кресле сползает вниз ещё примерно на дюйм и вынужден без особого достоинства барахтаться, чтобы вернуться в правильное положение, рискуя оказаться прямо под приборной панелью. — Я знаю, — коротко отвечает Дин. — Я провёл исследования... я не просто призвал одного из вас наугад, хорошо? — Я понимаю, — отвечает Кас, с глубокой обидой теребя свой ошейник. — Ты написал на привязке моё имя. Дин его игнорирует. — И она не была моей девушкой. Она была ребёнком, в сентябре прошлого года ей исполнилось всего восемь лет. — Дочери и племянницы попадают под область знаний Анаэль. — Она... Слушай, это не... я не связан с ней, — говорит Дин, немного усерднее, чем следует, сосредотачиваясь на дороге перед ним. Машины начинают сливаться в пёструю цветную массу, расплёсканную по серому асфальту, и он вынужден на мгновение крепко зажмуриться, чтобы те вновь приняли прежний вид. — Я не... Я никогда не встречал её прежде, чем она умерла, — он сглатывает, внезапно почувствовав тошноту. — Я просто нашёл её тело. Тишина. Они пересекают ещё один перекрёсток, и Дин неловко ёрзает под тяжелым взглядом Каса, прежде чем тот говорит: — Я не понимаю. — Знаешь, что я делаю, Кас? — Ты делаешь много всего, — осторожно говорит Кас, будто думая, что это вопрос с подвохом. — Я имею в виду на работе. Знаешь, в чём заключается моя работа? — Да, — отвечает Кас. — Ты занимаешься ремонтом. На секунду это застаёт Дина врасплох. Ремонтом? Он сохраняет мир, ну или должен; он поддерживает закон, хотя в данный момент не слишком преуспел. Он ловит убийц и воров, насильников и ведьм (всех тех, кто практикует тёмную магию, в том числе и некромантию), и, если повезёт, ему удаётся предотвратить некоторые из этих преступлений. Ремонтом, серьёзно? Ремонтом? Хотя в домыслах Каса конечно есть логика; всё, что он видел — как Дин латает Стену. Ремонт... ну хорошо, он этим занимается, не так ли? В некотором роде. Полиция — вроде как починка разрывов в обществе. Не великие вещи типа межвидовых различий в заработной плате, или бедности, или чёртовых реалити-шоу — просто соединение свободных концов, когда кто-то пытается их разорвать. В идеале, то есть. Всегда что-то идёт не так, и латать разрывы — не то же самое, что исправлять что-то, в чём никогда не было дыр. Но починка… это довольно хороший способ объяснить. — Думаю, да, — говорит Дин. — Когда могу. И эта девочка, Джо… какой-то чёртов сукин сын забрал её у семьи и убил. И я имею в виду... если бы ты видел, если бы был там... Я уже имел дело с этим дерьмом, на протяжении многих лет люди делают ужасные вещи с другими людьми, но эта девочка... Мне в течение нескольких недель снились кошмары. Чёрт, до сих пор снятся. — И?.. — подсказывает Кас, когда Дин замолкает. Если честно, то он забыл, зачем рассказывал всё это Касу. — Зачем ты хочешь с ней поговорить? Чтобы... извиниться? Потому что... — Нет. Я имею в виду, да, наверное, но в основном потому, что... — Что? В основном потому, что он некомпетентный детектив? В основном потому, что он не может должным образом делать свою чёртову работу, и теперь Кас должен сделать её за него? В основном потому, что он хочет, чтобы маленькая девочка, маленькая девочка, которая умерла в ужасе, одиночестве и адской боли, раскрыла своё собственное убийство, потому что он слишком слаб, чтобы сделать это? — Я просто должен с ней поговорить, ладно? — резко говорит он. — Было не много... не было никаких свидетелей. Я должен знать, что произошло. — И всё же это её не вернёт. Ты, конечно, её увидишь, но она всё ещё останется мертва. Ни один из нас не сможет это изменить. — Знаю. И всё-таки я должен это сделать. Кас пожимает плечами и оборачивается к окну, видимо, заскучав от разговора. — Ну, решай сам. Для меня звучит глупо, но ты главный. Чтобы сдержаться и не ударить его, Дин сжимает пальцы на руле, пока они не начинают болеть. Несколько минут спустя он паркуется на стоянке полицейского управления, где, технически, ему не нужно находиться: полевые исследования, как ни странно, подразумевают полевые работы, и эта работа — настолько стандартная, прямо по учебнику, что мысль о разговоре об этом с Бобби смешна. Возможно, подлинная причина его присутствия сидит в своем офисе, но, скорее всего, в настоящий момент либо заигрывает с симпатичной новенькой-полуджинном, либо притаилась возле кофеварки, леча похмелье после азартной игры. Или, по крайней мере, должна там быть. Дин без какой-либо определённой цели задерживается снаружи на случай, если она вышла в туалет, но когда Кас начинает многозначительно вздыхать, понимает намёк и вместо этого направляется в офис Виктора в надежде перехватить его прежде, чем он возвратится к выслеживанию своего перевёртыша. Дин стучит в дверь, скорее чтобы предупредить о своём присутствии, чем реально спросить разрешения. Даже прежде, чем Виктор успевает ответить, он просовывает голову в дверной проём и спрашивает: — Привет, а где Чарли? — Чарли? — Виктор с ухмылкой поднимает взгляд от экрана компьютера. — Это её время месяца. — Что? Но это... — Третий раз подряд, я знаю. Можешь себе представить, какой Бобби ангел. — Да, хорошо, — говорит Дин, качая головой. — Плевать на Бобби, если эта девушка не запишется на приём к своему чёртовому ликантропологу, то я сделаю это за неё. Это не полезно для здоровья. — Флаг в руки, но её всё равно нет, по крайней мере, сегодня. Что ты от неё хочешь? — Архивы, — как можно небрежней говорит Дин. Виктор вскидывает брови. — Да? Я слышал, ты работаешь со Стеной, Винчестер. За каким чёртом тебе нужны архивы? О. Ладно. Хороший вопрос. Ответ на который... эм. Кас позади него фыркает. Взгляд Виктора перемещается на него, и он медленно приподнимает брови, когда замечает футболку, босые ноги и, ну, в общем-то, всё. Помимо кожи. Кас проделал действительно хорошую работу и, кажется, гордится, так что кажется неправильным критиковать её даже у себя в голове. — Это твой элементаль? — спрашивает Виктор, и Дин кивает. — Какой класс? A? B? — C, — говорит Дин, скрестив за спиной пальцы, чтобы Виктор не обратил внимания на оскорблённую гримасу Каса. — Да? Чертовски сильная привязка для класса C. Дерьмо. Виктор и его чёртово ведьмачье зрение. Дин иногда забывает о таланте, в котором он сам — полный ноль. Некоторые люди видят, что магия — не только что-то крупное, как Стена, но ещё и заклинания для приготовления горячего кофе, или мешающие рубашкам мяться, или помогающие часам показывать нужное время. И если вы можете сказать, что у вас нормальное ведьмачье зрение, то можете увидеть много мелкой, повседневной магии. У Виктора оно лучшее из всех, кого он встречал. Что означает... Дерьмо, нет, он бы что-то сказал, верно? Если бы он увидел истинную, неэлементарную форму Каса? Чёрт, он бы, наверное, ослеп в тот же момент, как Кас зашёл в участок. Если всё, что он видит — привязка (да, которая была бы смехотворно сильна для элементаля любого класса), то у Каса должно быть достаточно крепкая физическая оболочка, чтобы избежать утечки материи. Так что он просто выдает свой лучший неловкий смешок и говорит: — Да, полагаю, дополнительная предосторожность… Давно не практиковался. — Ни хрена, — говорит Виктор, и Дину даже не приходится поддельно нахмуриться в ответ. — И всё же ты выбрал крутого элементаля. Он почти материален. — У него есть имя, — огрызается Кас. Прежде, чем Виктор успевает прийти в себя, Дин сконфуженно смеется и, бросив "увидимся позже", вытаскивает Каса из офиса. — Вы действительно так к ним относитесь? — на полпути к пустующему рабочему столу Чарли спрашивает Кас, вырываясь из хватки Дина — Ну... знаешь, — начинает Дин, избегая обвиняющего взгляда Каса, — большинство существ низкого ранга не слишком разговорчивы. Они просто... бродят вокруг. А те, что говорят, совсем ни в чём не заинтересованы. — Я абсолютно не заинтересован! — Нет, ты антагоничен*, — Дин быстро оглядывается вокруг, посылает «я-просто-исполняю-свои-обязанности» улыбку удивлённо наблюдающему за ним агенту, а затем начинает рыться в столе Чарли. По правилам она должна держать ключи от архива либо при себе, либо в закрытом ящике, но, зная Чарли — ах, вот он, висит на роге её фигурки «единорог против зомби». Бинго. — Элементалям просто плевать. На всех. Всегда. По крайней мере, по моему опыту. Пошли, мне нужно кое-что найти. Комната архива похожа на пыльную пещеру и, как всегда, совершенно пуста, если не считать десятков наваленных от пола до потолка ящиков везде, где есть место, и даже там, где его нет. Раньше помещение было больше — по обе стороны располагались ещё две комнаты, теперь переоборудованные в офисные помещения — но после того как несколько трудолюбивых человек оцифровали информацию и уничтожили большую часть старых записей, а большая часть длительной работы стала выполняться на компьютере, в таком огромном пространстве для архива нет необходимости. Во временном хранилище внизу, на первом этаже, хранятся конфискованные вещественные доказательства расследуемых дел, и после их закрытия вещи возвращаются к членам семьи или отсылаются в мэрию и хранятся там. Эти архивы — своего рода чистилище для нераскрытых дел, непомеченных (и потому непригодных) коробок и различного хлама, который больше не служит никакой цели, но из-за раздражающих лазеек не может быть официально выкинут. В основном это полицейский эквивалент мусора в кухонном ящике, и, как правило, он не рассматривается, за исключением редких случаев генеральной уборки или, что происходит чаще, когда дверь открывают, чтобы добавить ещё больше хлама. Материалы по делу Харвелл находятся возле входа; этикетки почти в идеальном состоянии и почти не запылились. Место преступления было свежим, и, возможно... связью могут быть капли крови, но он... нет. Ясно? Должно быть что-то ещё. Он не вернётся туда, если не будет уверен, что нет чего-то ещё. Место исчезновения. Вещи, которые они взяли у неё для заклинания отслеживания. Что-нибудь. В верхней части коробки лежит плюшевая игрушка, которую они нашли в парке, медведь или, возможно, собака, но безусловно горячо любимая. На ней нет кровавых пятен — просто грязь от земли, на которую она упала, и еле различимые пятна от каких-то предыдущих приключений. Он достает её из коробки, всё ещё запечатанную в полиэтиленовый пакет для улик, и прячет во внутренний карман куртки, прижимая к боку руку, чтобы скрыть выпуклость. — Ладно, — говорит он, «надевая» своё самое невинное выражение лица, прежде чем проскользнуть в дверь. — Пойдём. — Хорошо. Мне скучно. Он вешает ключ обратно на единорога Чарли, но когда поворачивается, чтобы уйти, Она ждёт его. Люди проходят перед ней, обходят, но никто, кажется, её не замечает. Она никогда раньше не приходила сюда. Раньше это всегда был его дом, машина, или место, где он был один. Обычно она была достаточно тактична, позволяя Дину сохранять рассудок. Должно быть, это из-за игрушки. Может, ей не нравится, когда её трогают. Или она просто рада, что он наконец-то поднял свою задницу и начал что-то делать. Кто знает. В любом случае, он решил пройти через заднюю дверь, чтобы добраться до стоянки. Даже если так дольше. Она следует за ним к машине. Наверное, она села бы на переднее сидение рядом с ним, если бы Кас, обиженно ссутулившись, не скользнул на своё обычное место, за что Дин ему невыразимо благодарен. Она остаётся на стоянке и наблюдает, как он выезжает на улицу. Ощущение её взгляда преследует его до самой Стены, где тошнотворный шок возвращает его к реальности. Вчерашние исправления исчезли. Нет абсолютно никаких следов, будто они никогда и не существовали. Более того, если только его глаза его не поимели, разрыв стал больше. — Может, вам следовало начать сегодня, — сардонически предлагает дорожный полицейский. Дин игнорирует её и пролезает под полицейской лентой для более близкого осмотра. Он ожидал, что это просто обман зрения, оптическая иллюзия — чёрт, да даже реальная иллюзия, если не учитывать того, что он не знает никого достаточно мстительного, кто мог бы затратить на подобное столько сил и времени. Но нет, это именно то, чем кажется: просто большой, рваный, незакрытый разрыв. Грёбаный пиздец. Это — работа ещё как минимум двух дней. Они должны были закончить сегодня. Как вообще это могло случиться? Вчера вечером он определённо произнёс заклинание стазиса, прежде чем они уехали. Ну... ладно, возможно, в этот момент память специально подсовывает воспоминания, но он вполне уверен. Примерно на девяносто процентов уверен. Хм. Возможно, на восемьдесят. Но никак не меньше, чем на шестьдесят пять. Без разницы. Конечно, это глупая ошибка, но в любом случае суть не в том, что от столь долгого объединения с Касом он был не в себе. Даже если он был достаточно глуп, чтобы забыть о заклинании — что в данный момент он не желает ни подтверждать, ни опровергать, — часть вчерашней работы должна была сохраниться. Часть материи распуталась или, возможно, ослабилась, но часть её бы осталась. Здесь... нет ничего. Никаких признаков того, что кто-то подходил к ней с тех пор, как оцепили территорию. Приводит в бешенство, да, но это — что-то куда большее. Это просто... неправильно. — Начнём? — спрашивает Кас, не выглядя особо удивлённым. — Какого чёрта ты сделал? — шипит Дин. — Именно то, что ты сказал мне. Мы сделали это "по-твоему", помнишь? — Да, но этого не должно было случиться! — Ну, я же сказал... — Просто заткнись и объединись со мной, — рявкает Дин, слишком взбешённый, чтобы слушать. Работа целого дня исчезла. Полностью исчезла. Практически единственное доказательство произошедшего вчера — отказывающаяся исчезать жуткая электрическая боль в костях. И таинственный гибрид из кролика и собаки у него в багажнике, несчастно лежащий в полиэтиленовом пакете и вынужденный подождать ещё несколько дней, пока он полностью не оправится от восстановления Стены. Он отказывается поворачиваться и смотреть, вместо этого прижимаясь к Касу и бормоча заклинание. Но он готов был поспорить, что, переплетая магические нити, чувствовал, как маленькая девочка наблюдает за ним откуда-то через дорогу. _________________ *Сурья-намаскара — определённая последовательность асан. Известная техника в йоге, один из наиболее употребляемых методов для поддержания здоровья и энергичной активной жизни. *Пракситель — древнегреческий скульптор *Антагонизм – это противопоставление взглядов, интересов, характерной особенностью которого является обостренность конфликта и непримиримость позиций оппонентов.