Инструкция по общению с мёртвыми для начинающих

— Ладно, — говорит Дин, рассматривая постоянно растущий разрыв в Стене, и кладет слегка дрожащие руки на бёдра в надежде скрыть это от Каса. — Нам нужна новая тактика. — Возможно, ты должен многозначительно на неё смотреть, пока не умрёшь от старости, — предлагает Кас. — Это будет намного эффективнее, чем то, что ты делаешь сейчас. Дин хмурится. — Я серьёзно. Кроме того, на меня наседает Бобби, и если всё это дело не начнёт распутываться, то мы по уши в дерьме. — Ты главный. — Кас безразлично пожимает плечами. — И что бы ты ни делал, у тебя в любом случае не получится, так что это действительно не имеет значения. — Знаю. Вот почему это сделаешь ты. Выражение лица Каса почти того стоит, вне зависимости от всего ужасающе неправильного, что может произойти. — Прости? — В первый день ты сказал, что я всё делаю неправильно, и, ну, в общем, очевидно, ты был прав, иначе на данный момент этот проклятый разрыв был бы закрыт. У меня нет идей, и я устал каждый день делать это заново, так что мы объединимся, и ты сделаешь своё дело. Понял? — Да, — говорит Кас, выглядя так, будто всё ещё пытается метафорически вернуть разговору равновесие. — Просто ради ясности, — добавляет Дин, когда они занимают своё обычное положение, но Кас стоит впереди, тыльная сторона его рук прижата к ладоням Дина. — В случае, если ты подумывал использовать это как возможность сбежать и посеять хаос в моём городе, то если ты хотя бы попробуешь прикоснуться к ошейнику, то я разорву объединение настолько быстро, что твою космическую задницу будет покалывать несколько недель. Смотреть в глаза в их нынешнем положении трудно, но Кас всё равно прилагает усилие и поворачивает шею до тех пор, пока его нос практически не упирается в Дина, чтобы смерить его испепеляющим взглядом. — Я не собираюсь, но ценю твоё доверие. — Да, хорошо, — говорит Дин, поворачивая голову и чуть-больше-чем-нужно фокусируясь на том, чтобы выровнять их ладони. — Просто проверка. В общем. Готов? — Да. После постоянного повторения заклинания объединения, слова — уже более привычные для него, чем любая обычная магия, — даются так же легко, как дыхание. Дин старается не думать об этом слишком много. Можно привыкнуть к чему угодно, верно? Бог знает, как часто он делал это за последние две недели. Это вполне естественно. За исключением того, что он всё ещё борется с последствиями регулярных объединений — пусть и делал это в течение многих лет. Он точно так же, как и все остальные, в течение многих лет вызывал ведьмин свет, потому что это самое простое заклинание в книге, и тем не менее он всегда, когда возможно, предпочитает иметь под рукой фонарик. Или как когда он подключает свой телефон к зарядному устройству на час или два вместо того, чтобы передать энергию для быстрой зарядки. Или, наоборот, как в прошлом году он сидел на грязном полу и качал на коленях голову Бенни и, не успев даже сосредоточиться, чувствовал, как легко будет... Но, учитывая все обстоятельства, лучше об этом не думать. Возможно, он дерьмовый ведьмак и своего-рода-естественный некромант, и что? Всю свою жизнь он имел дело с магической дислексией, и он, чёрт возьми, зрелый человек. Он не собирается переходить на тёмную сторону только потому, что неплохо было однажды вкусить её. Когда всё закончится, он позволит Касу уйти, спрячет череп, чашу и книгу обратно в дальний уголок чердака, засунет свой новоприобретённый дар обратно и смирится с этим. И, возможно, сейчас не лучшее время волноваться из-за этого, ведь, если говорить о некромантии, он только что дал полный контроль над своими руками (и, чёрт возьми, кто знает, может он может прибрать к рукам и всё остальное тело, если очень захочет) чёртову мемитиму. Он смутно понимает, что ничего не происходит. Его руки растворились в руках Каса, но тот не предпринимает никаких попыток сделать то, что, по его мнению, он должен сделать со Стеной. — Ну? — из-за нервов он говорит грубее, чем необходимо, но не хочет в этом признаваться. — Ты не собираешься начинать? — Тебе нужно расслабиться, — говорит Кас. Почти что мягко и... э-э. Ладно. Хм. Расслабиться — ему не нужно расслабляться, он уже абсолютно расслаблен, Касу, возможно, следует... Сознание регистрирует немного отдалённую тупую боль в руках. Мышцы напряжены на грани судорог. Ой. — Прости, — он медленно расслабляется, но затем, когда Кас пытается пошевелить руками, снова инстинктивно напрягается. — Прости, прости! Я просто не привык... ладно. Давай. Я просто... хорошо. Начинай. Теперь его руки расслабляются достаточно, чтобы Кас мог внимательно проследить края разрыва, но челюсти так сильно сжаты, что Дин уверен — Кас может услышать, как он скрипит зубами. Блядь. Это... блядь, страшно, что кто-то в состоянии контролировать пусть даже часть его тела. Прошло всего несколько секунд, но его сердце уже участвует в гонках, а дыхание короткое и поверхностное. И это раздражает, потому что они продолжают... ну, в основном они терпят неудачи, потому как каждый раз, как Кас двигается слишком быстро, Дин замирает, и это смущает и раздражает, даже несмотря на то, что Кас удивительно терпелив с ним. Обычно Дин гордится своими несколько обострёнными «бей-или-беги» инстинктами — бесполезно скромничать, это много лет сохраняет его в живых, — но прямо здесь и сейчас ему не нужно ни драться, ни бежать ради спасения жизни, как и напрягать тело до тех пор, пока оно не начинает болеть. Чтобы не потерять почву под ногами, он сосредотачивается на ощущении прижатой к его груди спины Каса: натиск изменился, и его совершенно новые лёгкие дышат в значительно более медленном и ровном темпе, чем его собственные; лопатки скользят под кожей, когда двигаются руки... руки, не думай о руках. Странная неподвижность, нет ударов сердца, потому что Кас ещё не нашёл времени для создания сердечно-сосудистой системы (и Дин бы задался вопросом, как, чёрт возьми, в таком случае работают лёгкие, но, вероятно, лучше не думать об этом слишком много, если он не хочет завершить свой текущий дискомфорт мигренью). Большую часть времени он держит глаза крепко закрытыми, что, должно быть, очень глупо, но эй, Кас, кажется, знает, что делает, и если бы хотел организовать внезапный переворот, то, вероятно, уже совершил бы его к этому моменту, верно? Наблюдение за собственными руками, что делают что-то не по велению Дина, определённо не слишком хорошо на него влияет. Он видит немногое, хотя несколько раз ему удаётся удержать глаза открытыми, чтобы разглядеть, что Кас... ладно. Эм. Честно говоря, Дин понятия не имеет, что он делает, за исключением того, что это определённо ненормально. Он не предпринимает никаких попыток сплетать друг с другом свободные нити или растянуть над разрывом нетронутую материю — на самом деле он не делает ничего, что могло бы дать случайному наблюдателю хоть малейший ключ к разгадке того, каким образом должен осуществляться теоретический ремонт. Вместо этого Кас ощупывает края разрыва — осторожно, как врач осматривает рваную рану. Касается пустоты в центре. Кладёт свои (Дина, ох, блядь) ладони на неповреждённые участки Стены сверху и по бокам. Дину удается создать в голове пространство — временно безопасное «если я не смотрю на него, не думаю о нём и даже слегка не двигаюсь, то могу притворится, что этого не происходит» — когда Кас внезапно рывком подаётся вперёд, засовывая руку прямо в разрыв Стены, прямо в сгусток магии и космической энергии между той и этой стороной. Дин, споткнувшись, подаётся вперёд: не то чтобы у него есть особый выбор. Толчок странной, древней энергии почти заставляет его разорвать объединение, но ему удаётся поймать её развевающиеся концы прежде, чем она полностью испаряется. Гул Стены вибрацией идёт вниз по его руке, оставляя во рту столь сильный пыльный, земляной вкус травы, что кажется, будто он только вкусил её. Фу. Столько времени вплотную прижиматься к Стене уже достаточно неприятно, а уж быть внутри неё... Но вряд ли у него есть время всё обдумать, прежде чем пальцы Каса (его) что-то хватают, и привкус резко меняется на едкий и настолько кислый, что он почти давится. В черепе стоит болезненный гул и шевелится ужасная, пульсирующая боль, идущая до самого костного мозга. Стена, возможно, старая, странная и жуткая, но это, чем бы оно ни было, не должно существовать вообще... Кас издаёт тихий триумфальный горловой звук, и его-и-Дина рука появляется из Стены, сжимая... что-то. — Ого! — говорит Дин, и на этот раз он действительно разрывает объединение в попытке убрать руки от этого что-то. Кас слегка качается от резкого разрыва, но его хватка остаётся твёрдой. И спасибо за это грёбаному богу, Господи Иисусе... Это как. Это как. Это как... Это как шар размером с обеденную тарелку, целиком состоящий из жирных чёрных червей, извивающихся и корчащихся так, что Дина немедленно передёргивает от дурноты — не от запаха, а от ауры, которая, кажется, искажает воздух вокруг. Он лихорадочно вытирает руку о штаны, пытаясь стряхнуть каждую возможно приставшую крохотную частицу. Это отдает неврастенией, потому что логически он понимает — на ней ничего нет. И хорошо, в сочетании с совсем-не-подобающей дрожью отвращения он выглядит как мальчик, переживающий из-за маленького паука (и он начинает думать о Бенни и о том, как всегда смеялся над его боязнью крыс — но нет, не сейчас). Эта проклятая штука... она вызывает зуд под кожей, где он не может её почесать, и это одним своим присутствием. Кас своими чёртовыми пальцами впился в неё достаточно глубоко, что за колышущейся чёрной массой Дину не видно его руки, за исключением случайно мелькающих участков загорелой кожи, и он выглядит заинтересованным. Заинтригованным. Готовым засесть в лаборатории и начать на ней испытания, в то время как Дин борется с инстинктом, чтобы не засунуть её обратно в Стену и не начать бег на длинную дистанцию — как можно быстрее и в другую сторону, насколько позволят лёгкие. — Что, блядь, это такое? — требует Дин. — Я не уверен, — говорит Кас. — Трудно хорошо рассмотреть без... — Не дай этому уйти! — Я не собирался, я просто сказал... — Нет, не вздумай! — Я крепко её держу, видишь? Успокойся, пожалуйста? — Кас демонстративно взмахивает штукой, и Дин вздрагивает. — Я спокоен! — Я так не думаю... В конце концов они возвращаются в Импалу, когда Дин по рации просит приготовить резервуар. Меньше всего на свете Дин хочет, чтобы Кас притащил эту штуку в его машину, но их возможности очень ограничены. Всю поездку он тратит на дорогу только половину внимания и переживает, что если наедет на кочку, то это испачкает ему обивку. И даже Кас, хоть и не выглядит особо возмущённым обволакивающей его руку червивой перчаткой, достаточно обеспокоен, чтобы не возиться, как обычно, с радио. После накалённой обстановки видеть собравшихся поприветствовать их по прибытию в участок толпы офицеров — почти облегчение (хотя, конечно, не то чтобы они всегда так делают). Работая в полиции, можно привыкнуть почти ко всему, но время от времени случается что-то действительно необычное, и каждого одолевает безудержное любопытство, чаще всего наблюдающееся у гиперактивных пятилетних детей. И, видимо, голос Дина по рации был достаточно напряжённый (напряжённый, не истеричный), чтобы механизм сплетен заработал на полную катушку. Тем не менее им с Касом, как ни странно, не приходится пробираться сквозь толпу. Все, кто ещё минуту назад жаждали узнать, что вытащил из Стены детектив Винчестер, кажется, таинственным образом отказывались больше чем на пять футов приближаться к сжимаемой Касом извивающейся живой массе. Вполне логично, верно? Что бы это ни было, Дину не нужно ждать результатов экспертизы, чтобы знать, что оно абсолютно ужасающе, и его не нужно касаться (слава богу), чтобы это осознать. Но он бросает взгляд на одного из агентов и замечает, что тот смотрит не на облепленную чёрным руку Каса, а на его не-совсем-человеческое лицо. Странно, не правда ли? Немного исключительно тёмной магии — и у детектива есть исключительно странный элементаль. Дин старался как можно дольше удержать Каса в тени, но теперь это невозможно, и взгляды, сейчас бросаемые на Каса, на вкус Дина, слишком задумчивые. Несмотря на то, что это означает более близкое, чем он бы хотел, приближение к червям, он не сдерживается, кладёт Касу руку на спину и подталкивает его вперёд, заставляя идти быстрее. Резервуар похож на тот, что (с незначительными изменениями) можно было бы использовать для аквариумной рыбки. Для начала — пуленепробиваемое стекло, дополнительно укреплённое достаточно мощным заклинанием, чтобы замедлить любого, кто подошёл слишком близко. Оно используется для чего-то особо опасного — проклятых вещей, смертельных ядов, странного оружия и прочего, — не деактивирует их, но позволяет узнать, что это такое, что Дину сейчас и нужно. Прямо в резервуар, как в инкубаторе, встроены рабочие перчатки. Остальная его часть сконструирована так, чтобы выдержать что угодно, но Дин не может сдержать иррационального чувства благодарности за то, что ему не придётся всё это использовать. — Он выдержит? — спрашивает он. — Конечно, — говорит агент Трен, хотя его глаза тревожно следят за чёрной массой. Не в обиду Кевину, он прекрасный криминалист (и пугающе молодой), но вопрос на самом деле предназначался не ему. Свободной рукой Кас прикасается к стеклянной поверхности. От столкновения их магии летят искры, и Дин искренне надеется, что Кевин не замечает. Чернота внутри неистово корчится, изучая каждый дюйм стекла в надежде найти путь к отступлению. — Думаю, да. По крайней мере, сейчас. Здорово. Действительно обнадёживает. Кевин смотрит на Каса. — Кто... — Элементаль, — грубо говорит Дин. — Правда? Но он выглядит... — Как насчёт попробовать сосредоточиться на задании, Кевин? — Верно. Извините, — говорит Кевин, но, тем не менее, не отворачивается. Кас скрещивает руки на груди и сутулится, и Дин на мгновение задаётся вопросом, смущает ли его внимание. — Я постараюсь, мм, узнать состав, происхождение, свойства, всё как обычно... хотите что-нибудь ещё? — Нет. Подожди, да... Можешь отследить? Я хочу знать, есть ли ещё вокруг такие штуки. — Конечно. Периметр? — Весь город — это слишком много? — Могу отследить по всему городу. — Круто. Спасибо. И как только что обнаружишь, сразу сообщи мне, ладно? Меня не волнует, насколько это увлекательно с научной точки зрения, можешь написать статью после того, как мы удостоверимся, что она не собирается никого убивать. — Да, сэр, — говорит Кевин, выглядя слегка оскорблённым. — Я разберусь. — Хорошо. Я буду в своём офисе. Кас, пошли. Впервые за долгое время не нужно делать ничего срочного. О, конечно, они в центре дела первоочерёдной важности, а ещё есть постоянно откладываемый Дином сеанс. Но ему нужны результаты лабораторных исследований Кевина для первого и несколько гарантированных непрерывных часов для второго, поэтому всё, что он может сейчас сделать — сидеть в кабинете и ждать. За неимением ничего лучшего он обедает и старается не зацикливаться на том, что если бы не его упрямство, они могли бы добиться такого результата полторы недели назад. У Каса, в свою очередь, кажется проблемы с тем, чтобы сидеть на месте. Он садится на предложенный Дином стул, но пару секунд спустя снова изучает постоянно захламляющие рабочий стол Дина обрывки бумаги, вытягивает с книжной полки книги, чтобы рассмотреть обложки, роется в ящиках («этот заперт», — говорит он, когда натыкается на тот, где Дин держит свой пистолет, и многозначительно смотрит на Дина, пока тот не вздыхает и не открывает его). — Это я и Сэм, когда были маленькими, — сообщает Дин, когда Кас касается одной из фотографий, прикреплённых снизу информационного табло. — Когда-то наш отец отвёл нас на бейсбол. Сэм вёл себя, как гадёныш, потому что папа не захотел покупать ему мороженое. — А это? — Кас показывает на фотографию рядом. — Я и моя мама. Сэм ещё не родился— видишь, она беременна им. И фото рядом — это приблизительно два года спустя, в день рождения моей мамы, — и он добавляет, потому что, кажется, не может остановиться: — Несколько недель спустя она умерла. Кас прищуривается, глядя на фотографию, будто надеется найти написанные маленькими буквами на платье Мэри соответствующие правила этикета для этой ситуации, а затем осторожно говорит: — Печально. — Да, — на самом деле говорить с Касом о своей семье довольно приятно, несмотря на то — или, возможно, из-за того, — что он, кажется, рассматривает семью Дина с тем же безразличным любопытством, как и его йогуртницу. Конечно, всегда можно поговорить с Сэмом, но даже при том, что Сэм — его брат, и они единственные оставшиеся в живых представители рода Винчестер-Кэмпбелл, их разговоры о семье всегда заканчиваются странным напряжением. Дело в том, что Сэм действительно не помнит Мэри, а Дин помнит. Сэм говорит о ней как о незнакомке, и Дин был готов принять пулю ради младшего брата, но все разговоры с ним об их матери как правило заканчивались желанием его придушить. Сэм действительно не помнит, каким был Джон до смерти Мэри, а Дин помнит. Сэм и Джон всегда были слишком похожи, чтобы ладить, и сейчас даже Дин может признать, что после Мэри Джон был довольно дерьмовым отцом. Однако Сэм говорит о нём так, будто он был им всегда, и Дину хочется закричать: «Ты даже не знал его!» Очевидно, не так, потому что, может, смерть Мэри и изменила их отца, но обе версии были стопроцентным Джоном Винчестером. Но люди не всегда логичны, когда дело доходит до семьи. В любом случае, Дин любит говорить о семье, и, конечно, не ожидает от Каса ничего, кроме полной отрешённости. Бенни слушал с той преданностью, что испытывают к очень близким друзьям. Но это... ну, да. Больше нет. — Этот выглядит как человек, что вчера приходил орать на тебя, — говорит Кас, указывая на четвёртое фото, и Дин усмехается. — Бобби? Не льсти ему, этой фотографии, должно быть, лет двадцать пять. Но да, это — он. — На ней маленький Дин сидит на его плечах, и, честно говоря, он никогда не был абсолютно уверен, что, учитывая обстоятельства, это уместная для работы фотография, но какого чёрта. Кас рассматривает их все, одну за другой — тупо выглядящий Сэм на церемонии вручения дипломов в средней школе, чуть менее тупо выглядящий Сэм на окончании колледжа, Сэм и Джесс на ужине в честь празднования его вступления в коллегию адвокатов, он и Бенни, Бобби и Чарли, Чарли со своей тогдашней девушкой на рождественской вечеринке в участке три года назад. Кас, не перебивая, слушает рассказы Дина о них всех, и краем сознания Дин удивляется, что со всеми своими усилиями по созданию реалистичного человеческого тела, Кас также сделал немного более человечным свой дух, душу или что-то там (если у него это есть). В конце концов фотографии заканчиваются, а от Кевина всё ещё нет никаких новостей, так что Дин покупает себе кофе, а Кас берёт с книжной полки одиннадцатое издание «Полиции, правоохранительных полицейских служб и руководства по процедурам» и сползает вниз, чтобы прочитать (не на стуле, а растянувшись на полу, словно Дин в чёртовом детском саду). Дин делает глоток кофе и исподтишка смотрит на него. Он как всегда босиком, кожа покрыта слоем уличной грязи, но, кажется, не загрубела. Возможно, Кас, не знает, что должна. Или ему просто хочется иметь мягкие ноги. Он действительно хорошо поработал над своим телом, даже если его глаза всё ещё тревожат. Он никогда не попадёт на обложку Men's Health, но у него достаточно мышц, чтобы выглядеть как нормальный человек, а не палочник-альбинос. И теперь одежда ему впору, так что он не щеголяет в стиле «я ношу обноски своего старшего брата», как раньше. Волосы всё ещё растрёпаны, но, эй, у большинства людей растрёпанные волосы. Кроме того, это как... стильная взъерошенность. Привлекательная взъерошенность. Грязная взъерошенность. Дин рассеянно проводит рукой по собственным волосам и задаётся вопросом, от кого Кас это перенял. Точно не от него. Возможно, от кого-то по телевизору. Если на то пошло, откуда он взял всё это? Всё смоделировано с одного человека? Где-то ходит двойник Каса — возможно, в этом городе, или же на другом конце мира, — или воплощение Каса случайно? После того, как Кас... уйдёт, вернётся обратно, Дин может свернуть за угол и наткнуться на кого-то, кто выглядит так же, как и он, но, возможно, имеет жену, ипотеку и каждый день надевает на работу костюм? Или Кас сделал себя из кусков — усилий больше, чем при создании точной копии, но это легче, чем начать с нуля. Волосы съеденной Касом души сохранились где-то в глубине его разума размером с планету. Руки крупнее и не такие тонкие, как в его первое появление, возможно, случайно переняты у одного из агентов в участке. Маленький белый звездообразный шрам на спине, заметный на полоске кожи под задравшейся рубашкой, может быть важным ключом к разгадке убийства в одном из тех бесчисленных криминальных сериалов. Кто знает, почему Кас его захотел, но, видимо, он не вполне уловил суть шрамов и не понял, что нужно заработать свои собственные. — Кас... — медленно говорит Дин, всё ещё глядя на шрам и задаваясь вопросом, что витает в уголках разума практически с их первой встречи. — М-м? — откликается Кас, не отрываясь от своей книги. — Что на другой стороне Стены? Кас наклоняет голову набок, и Дин с некоторым удивлением понимает, что жест стал привычным. — Ты не знаешь? Ты проводишь всё время за её охраной, но не знаешь? — Ну, я имею в виду, разрывы периодически возникают, но никто не знает, как этого не допускать... — Дин пожимает плечами. — А если она специально вам мешает? Если она удерживает вас? Дину кажется, что из-под ног выдернули метафорический ковёр — привычное понимание мира, как в те моменты психологического головокружения, когда разум наконец-то регистрирует оптическую иллюзию. — Это... э-э, так? — Нет, — признаёт Кас. — Но, так могло быть, и ты никогда бы об этом не узнал. Вселенная возвращается на место, хотя теперь, когда подсказана перспектива — с тревожной неопределенностью, допускающей возможное повторение. Кас вздыхает, садится на полу, скрестив ноги, и говорит: — На самом деле это и не Стена. Едва ли. — Что? Конечно, это... если это не Стена, то что это за чёрт? — Скорее... полагаю, это как образующиеся на ране струпья. — Так значит, пару тысяч лет назад мир ободрал коленки, и Стена неожиданно возникла, чтобы не пустить микробов? — Вроде того, — говорит Кас. — Я не знаю, что точно произошло, но давно... — для человека рассказанная мемитимом история становится запутанной, потому что для Каса «долго» может означать что угодно, от пятнадцати минут до нескольких миллионов лет. — Что-то мощное сделало разрыв в вашем мире, через... пространство. Другое измерение, только... ну, в любом случае, что-то другое залатало его и сверх того поставило Стену, чтобы быть уверенным, что все удержится. На данный момент так и есть. На данный момент Дин решает игнорировать загадочное и зловещее «на данный момент» и вместо замечаний по этому поводу говорит: — Хорошо, но что на самом деле находится в этом, мм, пространстве? Почему кто-то захотел снова закрыть его? Кас прикусывает губу. Дин впервые замечает, что у него есть щетина — только её тень, не полноценная борода, но этого достаточно, чтобы граница его неопределённого возраста твёрдо сдвинулась за двадцать. Дин понятия не имеет, как ему такое удалось, потому что, насколько он знает, Кас не бреется (хотя, возможно, на всякий случай следует провести небольшой «не красть чужие бритвы» урок по приезду домой). Однако же, если парень может создать себе полностью работоспособные лёгкие, такая небольшая деталь, как щетина, вероятно, не вызовет у него особых затруднений. И какого чёрта, почему он вообще думает об этом прямо сейчас, в любом случае... — Монстры, — наконец говорит Кас. — За Стеной монстры. По позвоночнику Дина проходит неизъяснимая дрожь, которую тот пытается скрыть, сменив позу. — Ты имеешь в виду вампиров, джиннов и прочих? — вряд ли кто-то ещё называет их монстрами. Это своего рода тяжело, когда монстр — ваш сосед, коллега, друг дочери или женщина, которая всегда бесплатно даёт вам слойку с кремом, когда вы покупаете хлеб в её пекарне. Те, кто имеет в своём генетическом коде особый вид магии — не больше чудовища, чем люди. Сейчас родословные перемешались, скрестились и мутировали настолько, что в настоящий момент нет такого понятия, как чистокровный оборотень, фэйри или селки — но существует теория, что предки Чарли, Бенни и старой библиотекарши Дина изначально пришли откуда-то ещё. Конечно, в подтверждение нет никаких убедительных доказательств, но опровергнуть её почти невозможно, учитывая бесконечное количество измерений и ограниченное количество знаний. Кас качает головой, но тем не менее говорит: — Это — не монстры, просто люди. Просто люди. — Да ну, — отвечает Дин. — Я мог бы рассказать тебе пару историй о людях. — Нет, ты не понимаешь, — говорит Кас. Он издаёт разочарованный вздох. — Это не... У людей есть потенциал для того, что ты назвал бы добром и злом, верно? Нет такого понятия, как злой человек, есть просто человек со злыми поступками и, возможно, злыми мыслями. — Но это только семантика, верно? Я имею в виду, да, предполагаю, ты можешь утверждать, что действия определяют то, как тебя видят люди... но мысли? — Да, верно. Душа взвешивается на весах каждый миг жизни, от рождения до смерти. Часть — то, что было сделано, но действия даже самой энергичной души составляют лишь малую часть её истории. Влечение. Вина. Желание. Раскаяние. Самооправдание. Но главным образом, — Кас говорит с видом того, кто делал свою работу настолько долго, что реальность теряет все остатки романтизма, — куча чепухи. — Чепухи? — Нейтральных вещей. Ваши философы спорят, являются ли люди изначально хорошими или изначально злыми, но если и есть что-то врождённое в людях, то это ваш скучный нейтралитет. Между планированием мирового господства и возглавлением движения за социальное равенство люди, в конце концов, делают кучу вещей, что, по большему счёту, не имеют никакого значения. Невозможно прожить жизнь, не принимая каждодневно сотни маловажных, повседневных решений и не думая о сотне приземлённых мыслей. Пока это так — всегда было и, должно быть, всегда будет, — нейтралитет будет самым фундаментальным, основным состоянием существования человечества. Некоторые делают больше добра, чем другие, некоторые — больше зла, но это не дихотомия*. Один человек не может быть чисто добрым или злым, — заканчивает Кас, выглядя несколько самодовольным из-за того, что только что провёл импровизированную лекцию по метафизике. Дин смотрит в его слишком глубокие голубые глаза, пока не чувствует, как качается в своём кресле. Хорошо сказано, Кас, но не совсем верно, не так ли? Он со своим клинически объективным разумом смотрит на нечто столь субъективное, как справедливость, и, вероятно, Кас верит в то, что говорит, после тысячелетий служения в качестве судьи и палача. Но главное в судьях — они не прибывают первыми на места преступления и не пытаются говорить с шокированными свидетелями или теми, кому придётся жить с осознанием того, что если бы они раскрыли дело всего несколькими часами раньше, то последняя жертва, возможно, не захлебнулась бы в собственной крови, потому что проклятье разжижало её внутренности. Нейтральность не убивает людей, потому что они напрягают. Нейтральность не доводит людей до самоубийства, потому что они немного другие. Нейтральность не решает, что права принадлежат только тем людям, что могут заплатить, хотя это больше по части Сэма, чем Дина. Нейтральность не крала маленькую девочку из собственного дома и не разделывала в доме незнакомца. Но Кас уже показал отсутствие сочувствия в этом специфическом вопросе, и Дин не видит смысла задавать его снова сейчас, когда они вполне неплохо ладят, поэтому он просто говорит: — Ну, так что? Какое отношение это имеет к тому, что по другую сторону Стены? — В вашем языке действительно не хватает слов, чтобы это описать, потому что вам они никогда не были нужны, — говорит Кас. В конце подразумевается нечто зловещее, и Дин — взрослый человек, повидавший в своей карьере немало кишок, но внезапно он иррационально рад, что этот разговор проходит в хорошо освещённом офисе, где по другую сторону двери находится с десяток человек, а не ночью в его доме. — На другой стороне Стены — отходы. Ошибки. Мусор, оставшийся от создания вселенной, соединённый так неправильно, что единственное место, которому они соответствуют, находится в их собственном ужасном измерении, и единственная движущая сила их существования — мощная, пылкая ненависть. Они убивают не потому, что им это нравится. Они убивают, калечат и оскверняют, потому что это смысл их существования, и однажды их ярость разорвёт стены их измерения, и они вырвутся, чтобы разорвать всё на части, и когда разрушать будет нечего, они уничтожат друг друга, и всё, что останется — пустое пространство и тишина. Думаю, вы называете это Армагеддон. Но крупнее. — О, — говорит Дин, когда ему наконец-то удаётся взять себя в руки. Получается очень тихо и незначительно. — Но что нас ждёт? — спрашивает он, потому что каким бы не был его ум, он всё ещё безнадёжно человеческий. А затем, прежде чем успевает себя остановить, выпаливает: — Таких, как ты? Воздух в комнате, ранее кажущийся вполне комфортным, леденеет. Металлические ручки ящиков стола Дина тревожно потрескивают статическим электричеством. И Кас, сидящий всё ещё невероятно спокойно, поражает Дина самым жёстким и оскорблённым выражением лица, какое он когда-либо имел несчастье видеть. — Я не монстр, — произносит Кас. Прямо сейчас очень подходящий момент, чтобы извиниться, отступить и, возможно, прочитать тихую молитву, чтобы привязка на ошейнике оказалась так сильна, как думает Дин. На самом деле, идеальный момент. Если он будет достаточно быстр, то, может, даже и не умрёт. Угу. Чёртовы волосы Каса едва ли не искрят... — Но в книге говорится, что вы едите души, — говорит Дин, чей инстинкт самосохранения явно не так хорош, как ему хотелось бы думать. — И ты даже сказал... — Какой книге? Где это сказано? Кас впивается недобрым взглядом в книжную полку Дина и уже встаёт на ноги, когда Дин поспешно добавляет: — Не здесь, у меня дома. В той, что я использовал, чтобы вызвать тебя. В ней говорится: твоё имя означает, ну, ты знаешь. Ангел-разрушитель. Пожиратель душ. Эм. — Ну, что ж, очевидно, перевод неправильный, — огрызается Кас. — Ни я, ни один из моих братьев и сестёр никогда не принимали участия в чём-то настолько примитивном. Примитивном? Дин почти на девяносто процентов уверен, что тому даже не удастся найти его или чью-либо другую душу двумя руками и мощным заклинанием. Если пожирание проклятых штук для него примитивно, то что, черт возьми, он делает? Хотя, видимо, он только что смертельно оскорбил Каса, так что начать жаловаться — вряд ли хорошая идея. — Ладно, но клянусь, ты сказал, что поглощаешь... Кас издаёт раздражённый звук и говорит: — Да, но энергию, которую они выделяют, а не сами души! Это было бы не слишком стабильно, знаешь! Мы не поглощаем их. Это больше похоже на... Как ваши, как вы их называете, которые с овцами? — Овцы? Какие овцы? — Овцы, люди с овцами! Пастухи! — Так ты говоришь, — начинает Дин, — что вы каждый день выпускаете наши души, чтобы понаблюдать, как мы щиплем травку? Кас смотрит на него со стервозным выражением, которое почти (почти) может соперничать с Сэмовым, но признаёт: — Говоря по аналогии, да. — И вы, типа, вяжете маленькие свитера из... — Нет! Забудь! Забудь о том, что я сказал! И Кас отворачивается от Дина, сгорбив плечи и снова полностью погружаясь в книгу. Ради остатков достоинства Каса Дин прилагает все усилия, чтобы замаскировать смех под сильный приступ кашля. Примерно через пять минут кто-то стучит в дверь, и Кевин просовывает голову в проём. Мгновение он смотрит на Каса, который всё ещё дуется на полу, и похоже, что только огромным усилием воли ему удаётся перевести взгляд на Дина, чтобы сказать: — У нас есть результаты отслеживания, сэр. — И всего остального? — спрашивает Дин, возвращается в режим Относительно Профессионального Полицейского. — Любые идеи, что это такое? — Я всё ещё работаю над этим. Но мы определённо не видели ничего подобного раньше. Да ладно. Дин мог бы сказать то же самое Кевину. Но эй, парень делает всё возможное, и отслеживание всегда лучше, чем просто сидение на месте до конца дня. — Хорошо... Так ты что-то отследил? — Да, смотрите, — говорит Кевин, вручая Дину отпечатанную карту окраины города, там, где его центр постепенно преображается в сомнительный, в основном, заброшенный район. Несколько захудалых баров, клуб скалолазания, несколько точек быстрого питания и много мест «для аренды», насколько помнит Дин. Сверху нарисовано несколько красных точек, смутно образующих (если прищурить глаза) какую-то линию. Кевин указывает на те, что рядом с центром города — ближе к Стене — и объясняет: — Есть слабые совпадения здесь, здесь, здесь и здесь... — Слабые как застарелые, или как с минимальным первоначальным воздействием? — Кас всё ещё сидит к нему спиной, но по тому, как он неподвижен, Дин понимает, что он слушает. — Трудно сказать, но, думаю, застарелые. В любом случае, скорее всего, не стоит усилий... Тем более, что следы становятся интенсивнее здесь, а потом усиливаются всю дорогу здесь, — Кевин показывает на большой прямоугольник на одной из боковых улиц с подписью «Торговый Центр Кроули». — Так это основной след. — Похоже, да. — Прекрасно. Я пойду проверю. Продолжай работу над остальным, хорошо? — Да, сэр. — Пошли, дружище. — Проходя мимо за своей курткой, Дин ерошит волосы Каса. Кас хмурится и ударяет его по руке. — Время выяснить, какого чёрта здесь происходит. __________________ *Дихотомия — деление на две непересекающиеся части