Инструкция по общению с мёртвыми для начинающих

Он просыпается: белая комната, белая кровать и что-то давит на лицо. Он срывает это что-то рукой, кричит от боли, голова начинает кружиться, а белизна сменяется тенями... тенями... Он просыпается снова. Кислородная маска вернулась на место. Кто-то прикасается к нему, целительная магия чьих-то рук ощущается на голой коже, как прохладный лемонграсс, он буквально ощущает, как исчезают синяки и снова срастаются кости. Это точно не больно, но, как обычно, это... странно. Неприятно. Звук царапающих по доске ногтей ощущается почти физически. Из больного горла вырывается стон, приглушённый маской, и он пытается подняться, но кто-то говорит: — Ой, он не спит... Просто положите его обратно, будет лучше, если он будет лежать без сознания… По обе стороны от его лица упираются руки, пальцы успокаивающе поглаживают по вискам, и белизна сменяется нечётким серым... Когда он просыпается в третий раз, маски нет, и у него такое чувство, будто он попал под грузовик. Всё болит. Становится ещё больнее, когда он пытается сесть, но всё же он это делает. Он скрипит зубами и ждёт, когда пройдёт головокружение, и в конце концов зрение достаточно проясняется, чтобы палата сфокусировалась. Заходит медсестра с планшетом. — Приятно снова видеть вас среди живых, мистер Винчестер, — с дружелюбной улыбкой говорит она. Она проверяет несколько стоящих вокруг его кровати аппаратов, а затем, к его неудовольствию, поднимает его больничную рубашку, чтобы профессионально прижать пальцы к бёдрам, животу, к нескольким местам на груди — её магия тянется к нему, осторожно надавливая, подталкивая и изучая, прежде чем уйти обратно. — Теперь давайте взглянем на ваше плечо. — Что? — хрипит Дин. Медсестра виновато улыбается и приподнимает хлопок рукава, обхватывающего его левое плечо. Плоть там вишнёво-красная и опухшая — как ожог, как клеймо, но такого клейма Дин никогда не видел прежде. Отпечаток ладони. Вроде тех, что делали в детском саду, но въевшийся в кожу, а не нарисованный пальцами на бумаге. Пальцы медсестры нажимают на него, и Дин с шипением отстраняется, потому что это больно, чертовски больно, и... ну, он слышал о болевых точках, которые используют в акупунктуре, и здесь происходит то же самое. Ожог болит , но прикосновения к поверхности раны вызывают приступ боли где-то глубоко внутри. — Заживает хорошо, но вынуждена сказать, что останется шрам. Если хотите, мы можем связать вас с пластическим хирургом, когда будете готовы... Дин качает головой. Не больше медицинской помощи, чем необходимо, премного благодарен. В коридоре раздаются голоса, а потом в комнату заходит Сэм. Его лицо озаряет широкая улыбка, когда он видит сидящего в постели Дина. — Он поправится, — сообщает медсестра Сэму. — До приёма очередной дозы болеутоляющего полчаса, если вы хотите ненадолго остаться. Но постарайтесь не утомлять его. Она оставляет их наедине, и долгое время они молча смотрят друг на друга. — Как дела, — говорит в конце концов Дин. Говорить всё-таки больно, и голос выходит хриплым, как при сильном насморке. Сэм слабо смеётся и говорит: — Господи Иисусе, Дин, тебе действительно нужно перестать это делать. — Профессиональный риск, Сэмми. — У Дина мелькает мысль, и он поспешно добавляет: — Где Кас? — Снаружи вместе с Бобби, сводит с ума всех медсестёр. — Так он не... он... На лице Сэма появляется странное выражение. — Он в порядке. В порядке? Ну, это... хорошо. Дин больше переживал, что он кого-то убил... Но «в порядке» хорошее слово. «В порядке» — не то выражение, что используется для описания кого-то, кто уничтожил целый квартал. Не то чтобы... Но ошейник, Дин надел ошейник, верно? Это всё вроде... — Что произошло? — Ты мне скажи, — пожимает плечами Сэм. — Когда я пришёл, парамедики уже вытянули твой бессознательный зад с этого богом забытого склада. Верно. Торговый центр. Чёрная материя в Стене, а потом Кевин со следом, тьма и... — Как ты меня нашёл? — спрашивает Дин. В его памяти провал — или нет, больше похоже на открытую рану, будто в неё вонзили кривой гвоздь, и он должен выдернуть его, но он усугубит своё психическое состояние позже. Позже. Он вспомнит позже. — Тебе позвонил Кевин? — Нет... Вообще-то мне позвонил Кас, и я сказал ему вызвать скорую помощь. Кто такой Кевин? — Парень с работы, парень из... отдела судебной экспертизы, он... Прости, Кас тебе позвонил? По моему телефону? — Он его вернул, если ты об этом переживаешь. Как и остальные вещи. — Что? Нет, я... просто я не знал, что он в курсе, как им пользоваться... — Хм, — бурчит Сэм. Больше они не говорят. Сэму достаточно знать, что Дин более-менее в порядке, а Дину — что Сэм здесь. А затем Сэм тщательно подобранным нейтральным тоном спрашивает, хочет ли он видеть Каса, и Дин непонятно почему уклоняется от этого предложения. — Позже, — говорит он, определяя его реакцию в категорию вещей, с которыми не хочет иметь дело прямо сейчас. — Ты сказал, Бобби здесь? Затем Бобби фыркает и устраивает Дину другую, более грубую «какого чёрта ты о себе возомнил, когда это делал» лекцию, которую Дин знает достаточно, чтобы принять в качестве способа Бобби сказать «ты меня до усрачки напугал, мальчик». — По крайней мере, мы можем точно сказать, что я не бездельничал, — говорит Дин, когда Бобби прерывается, чтобы отдышаться. — Я тебе говорил, в этом деле определённо есть что-то странное. — Без шуток, — отвечает Бобби, закатывая глаза. — В следующий раз ты уведомляешь меня и всё рассказываешь, понял? Ты знаешь, что никому из команды не удалось выяснить, что за чёрное вещество ты вытащил из Стены? — А что насчёт разрыва? — Того же размера, как был вчера, когда ты с ним закончил. Я отправил к нему Чарли... — Но это моё дело! И, — быстро добавляет Дин, вспоминая разговор, который, кажется, произошёл очень давно, — что если принтер снова сломается? — Ну да, официально всё ещё твоё, но разрыв не залатает себя сам, — говорит Бобби, игнорируя вопрос. — Так что теперь за него отвечает Чарли. Ремонт, расследование, всё. Я даю тебе две недели больничного, без споров... Я сказал, без споров, и если врачи после скажут, что ты пригоден к службе, то тогда сможешь начать снова. — Но... — Нет. Я скажу Чарли, чтобы держала тебя в курсе, и если этот бардак не закончится к тому времени, как ты вернёшься, то добро пожаловать. Договорились? — Договорились, — ворчит Дин, поскольку у него действительно нет выбора. Мир, к сожалению, редко бывает достаточно тактичен, чтобы поставить себя на паузу до твоего выздоровления. — Хорошо. Так. Как ты себя чувствуешь? — Больно, — признаёт Дин. — Ещё бы, — Бобби отводит взгляд и начинает возиться с ниткой на манжете рубашки. Он тянет, и ткань стягивается вокруг неё. — А... твой элементаль... Дин настороженно затихает. — Он... он отчасти... необычен, не так ли? — давит Бобби. — У него очень реалистичная телесная форма, — автоматически отвечает Дин. — Или мне так сказали. Около тридцати различных людей. Так что, думаю, да. Каковы шансы, что Бобби заметит, что Кас дышит? Или его твёрдую мускулатуру — Дин сам едва ли заметил бы, если бы, блядь, не жил с парнем. Или, чёрт, его волоски на руках? Каковы шансы, что Бобби всё это видел, заинтересовался, сколько сил нужно на построение человеческого тела с нуля, и сравнил это со стандартными энергетическими показателями элементаля? Что ещё более важно... Каковы шансы, что Бобби заметил, что эти элементы, некоторые из них — все из них — находятся на ступеньку выше, и на самом деле прямо скажет: «это не элементаль, мальчик»? Своему уважаемому, опытному сотруднику и практически приёмному сыну? Без веских доказательств? — Ещё он очень болтливый, — добавляет Бобби. — Для одного из... своего вида. — Тебе нужно попробовать с ним жить. — Ты... ты уверен, что он всего лишь класса C? Я тебя не обвиняю, — быстро добавляет Бобби, — но я знаю, что вызовы — не твой конёк, и... Немного грустно, насколько легко ему в этот момент удаётся имитировать смущение. — Может быть я... Я имею в виду, я проводил ритуал для класса C, но я не... — Конечно. Я понимаю. — Технически это против правил. В шаге от нарушения закона, и Бобби должен об этом сообщить, но Дин на сто процентов уверен, что он не станет. — Каждый делает ошибки. Так что теперь Бобби чувствует себя хорошо, думая, что Дин доверился ему, и поможет сохранить всё в тайне. И в качестве двойного хода его подозрения должны исчезнуть, так как он думает, что знает правду. Отчего Дин чувствует себя в чуть большей безопасности, а также намного хуже. — К тебе приходили Чарли и Виктор, — говорит Бобби, тактично меняя тему. — Да? — Правда, ты ещё спал. Не слишком увлекательно. Потому я выгнал их ленивые задницы и приказал вернуться к работе. — Не то чтобы я не в восторге, что ты здесь, но разве ты не должен делать то же самое? Бобби фыркает и отмахивается от вопроса. — Если участок не может выдержать без меня и пяти минут, то, думаю, у меня на руках большие проблемы. В любом случае, мне пришлось лично доставлять приказ о больничном, или бы ты попёр напролом и проигнорировал его, упрямый балбес! Разумно. Немного позже медсестра возвращается и выгоняет Бобби из комнаты, обеспечивая Дину удобное спасение от неизбежного «но ты должен кое-что помнить» вопроса. И теперь, когда он в сознании, он получает полное представление даже о малейших травмах: внутреннее кровотечение и несколько сломанных ребер, в основном заживших, благодаря врачам, но все еще нежных и хрупких, пока стабилизируется магия. Болезненные, но не сильные синяки. Сильный жар, который в настоящее время почти спал. И, конечно, выжженный на плече отпечаток ладони, продолжающий время от времени беспричинно посылать болезненные импульсы. Также есть факт, куда более серьёзный, чем любое из его телесных повреждений: он переполнен магией. В таком городе, как этот, неизбежно, что на всех есть следы низкоуровневой магии; отчасти это как радиационный фон или вдыхание смога — побочный продукт любого крупного города. Небольшое количество в течение долгого времени наносит не такой большой урон, но напихайте в организм сразу целую кучу энергии, и всё тут же пойдёт не так, как положено. — Вы испытали сильное воздействие чужеродной магии, — честно говорит ему медсестра. — Воздействие чрезвычайно высокого уровня. Вам повезло, что вы не сгорели прямо на месте. Поскольку могут быть непредвиденные долгосрочные последствия... Советую регулярно проходить медицинские осмотры, даже чаще, чем обычно. Ваше тело пока ещё сохраняет избыточную энергию, но вам, кажется, становится лучше. Она вводит ему дозу какого-то обезболивающего, которое, по сути, успешно заглушает боль, но вызывает онемение всего тела, оставив его с пустым и затуманенным разумом. Люди приходят и уходят, а он не обращает особого внимания ни на что, кроме потолочных плит, которые действительно кажутся его галлюцинацией. Удачной галлюцинацией. Вроде бы они белые, но тут ещё эти... пятна. И, возможно, они разбросаны случайно, но, может, это такая модель? И освещение на них такое... Они настолько необычные. Ого. Некоторое время спустя он осознает, что мышцы шеи болят от долгого наблюдения и, вроде, он пускает слюни. Фу. Больницы. К счастью, никого рядом нет. К несчастью, часы, висящие на стене напротив, показывают два тридцать, и приглушённый свет твёрдо намекает, что утра, а не пополудни. Не должно иметь значения. Он застрял в этой проклятой постели до тех пор, пока ему не позволят уйти — какое имеет значение, середина дня или середина ночи? Но после отсчёта в обратном направлении от трёхсот и рассказа определений, которые он помнит со времён, когда помогал Сэму готовиться к экзаменам по праву, он понимает, что сон не придёт. Он накачан лекарствами недостаточно, чтобы впасть в искусственный сон, и боль начинает вспыхивать через раз, слабо, но неуютно настойчиво. Бодрствовать в течение дня — это одно, но ночью — ночью рядом нет никого, с кем можно было бы поговорить, и нечего делать, кроме как лежать в постели, пытаясь (неудачно) заснуть. Часы, которые, кажется, мчатся в течение дня, ночью останавливаются. Расстояние между одним и другим исчисляется, возможно, днём, двумя-тремя — целой неделей, тремя-четырьмя — по меньшей мере годом. А затем, где-то между четырьмя и пятью, примерно в четыре семнадцать, время совсем останавливается. Между каждой минутой могут пройти века, при условии, что пройдут. Опасность, с которой Дин может иметь дело — загоняющий сердце страх, никаких проблем. Но эти четыре семнадцать утра в чистилище действительно достают. Учитывая количество лет, отделяющих его от утра, сейчас самое время, чтобы оглянуться назад. Так. Что он помнит. Тьма... Нет. После этого. Или это было раньше? Как пересекал склад... это он помнит. Даже здесь, даже сейчас это вызывает у него дрожь, и он, не сдержавшись, с тревогой оглядывает комнату. Ни одна больница, кажется, никогда не была по-настоящему тёмной — всегда мигающие лампочки на аппаратах, проливающийся из коридора свет — но та тьма, что была на складе… она может последовать за вами в ясный дневной свет. Там была дверь, прямо перед ними. Ещё несколько шагов — и он бы ушёл, он бы... хотя, возможно, это не имело бы значения. Возможно, ржавые двери не остановили бы её, и она последовала бы за ним — выбралась бы в город, и тогда кто бы её остановил... Кас возле него застыл на месте. От страха, ужаса, или его просто застали врасплох... кто знает? Возможно, он оценивал свои возможности. Планировал, как лучше извлечь выгоду из потенциального разрушения всей Вселенной. И всё его рассматривание фотографий ранее и помощь Дину с его магией... Боже. Каким идиотом он был, думая, что он на самом деле мог... что Кас мог на самом деле... Он вспоминает, что начал оборачиваться. Лучше бы он этого не делал. Дело было в тьме. Дело в, дело в... Монстры. Теперь он понимает, что подразумевал под этим Кас, когда они разговаривали в офисе Дина. Вампир может осушить тело и превратить в иссохший труп, оборотень может вырвать зубами сердце. Обычно они этого не делают, а когда делают — это выглядит так же, как когда тупой человек вонзает в переулке нож в другого человека. Потому что, как сказал Кас, возможность сделать что-то плохое не делает тебя не человеком. А монстры под кроватью, в которых веришь будучи ребёнком, монстры, которые, как ты уверен, прячутся в шкафу — они не люди. В этом суть. Существует причина, почему детям велят не разговаривать с незнакомцами: потому что незнакомцы — просто люди, а дети не развивают врождённое недоверие к чужакам до тех пор, пока немного не подрастут. Нет, дети имеют природный дар таинственности, который, кажется, по-настоящему не смог освоить ни один режиссёр фильмов ужасов. Самые страшные монстры — те, которых мы никогда не сможем увидеть. Которых никогда не увидим. Притаившиеся прямо у края тени, бесформенные и безымянные. Они существуют только в волнах безумного, иррационального ужаса, разинутой где-то позади пастью сопровождающие его в сознании. И тем не менее это сочетание может быть куда страшнее, чем любое количество когтей, клыков и искажений. И этот монстр. На складе. Тьма под кроватью пришла вместе с ним, как плащ, что Дин надевает зимой вместо куртки, чтобы согреться. Он пытается представить это сейчас, в не совсем тёмной палате, но, это, кажется, причина его потери памяти. Как больной зуб, от которого прогнило всё, что было рядом: остальное можно убрать без особых проблем, но эта часть остаётся заражённой и воспалённой. Чем больше тыкать в него, тем больше он гноится, пока тело не начинает покалывать кошмарным страхом, снова и снова. То, что ему действительно удаётся вычленить сквозь боль и панику — непреодолимое ощущение чего-то неправильного. Чего-то, что никогда не было и не будет — нарыв на Вселенной, опухший, вонючий и гнилой. Его руки невольно сжимают простыни, и он вспоминает что-то ещё. Как вцепился в Каса, скомкал в горсть его футболку, держась за него. Потому что он был напуган, мир безумно вращался вокруг, а Кас вцепился в его запястье и держал слишком крепко. И одна чудесная, бесполезная часть его сознания оставалась спокойной независимо от происходящего, и он помнит, как думает: «чёртов боже, спасибо, я никогда не смог бы сделать это в одиночку». Всё сводится к этому, не так ли? Дин ничего не может сделать в одиночку. О, он притворяется, притворяется так же хорошо, как и все остальные. Но в том-то и дело, что если бы он так не нуждался в ком-то, за кого можно зацепиться... Если бы у Сэма не было бы Джесс и ребёнка, если бы Бенни не был грёбано мёртв... Призрачные руки ещё сильнее сжимаются вокруг его запястий, и Дин думает о борьбе. Конечно, с самого начала бесполезной. Он бросил все силы, какие имел, на борьбу со зверем в темноте, но даже Сэм — даже команда из ста Сэмов — ничего бы не сделал, только достал его. Его собственная хреновая, паникующая магия была более чем бесполезна. Борьба — вот от чего происходит большинство ушибов, сломанных костей, внутренних кровотечений, ударов снова и снова, страданий от чего-то невыносимо нематериального. Часть вины лежала на магии: каждый раз, когда эта штука набрасывалась на его тело, под кожей возникал ужасный зуд, от которого он хотел сорвать всю плоть и оставить голые кости. И Кас пытался... ха, пытался помочь ему. Пытался ещё немного распутать магию Дина, как он сделал с ведьминым светом, и крича: «освободи меня, ты должен освободить меня, твоей магии недостаточно!» Дин хотел крикнуть в ответ: «Ты сошёл с ума?» Поскольку отвязка мемитима на окраине города без защиты и какой-либо предварительной подготовки, ну... Если существует более короткий путь к катастрофе, то Дин действительно не хочет о нём знать. Но он пытался говорить и вместо этого в итоге подавился непонятно чьей кровью. И масляный, теневой зверь ударил его по задней части шеи и мозгу, а потом усмехнулся над искажёнными лицами его мамы, папы и маленького брата. И это был не просто мемитим — это был Кас, Кас, который всегда стоит слишком близко и дуется, когда Дин высмеивает его, и спрашивает о фотографиях в его кабинете. Он помнит, как царапал шею Каса скрюченными от страха пальцами, в то время как тот оставался напряжённым и совершенно тихим до тех пор, пока ошейник не спал. Часть его хочет обвинить Каса. Было бы легче, верно? Сказать, что Кас плёл интриги всё это время, просто поджидая подходящего случая. Предательство может сжечь, но необоснованное ощущение предательства не оставляет ничего, кроме внутреннего ожога. Проблема с обвинением Каса, тем не менее, состоит в том, что для работы он должен был предположить, что они друзья. И хорошо, может, в каком-то смысле они и были; но это была ситуативная дружба, та, которая бывает в школе, когда застреваешь с незнакомцем для группового проекта, и в конце концов вы неплохо ладите, но никогда не видитесь за пределами класса. То, что Дин отчаянно пытался прикрыть дыру, оставленную его умершим лучшим другом, — его собственная вина. Кас мог быть любопытным сукиным сыном, но двух недель жизни с Дином недостаточно, чтобы переменить тысячелетия, за которые он был самим собой. И Дин не хотел этого. Какой, блядь, друг может так думать? Истинная форма Кастиэля была... Невероятной. Ужасающей. Прекрасной. Кошмарной. Любое из этого. Всё вместе. Язык никогда не чувствовал себя столь неполноценным, как на том складе: не придумано слов, которые даже близко смогли бы описать Кастиэля. Объективно, он был большим. Огромным. Массивным. Шаровая опора на резиновом пыльнике пространства и времени. Большим — таким большим, что всё вокруг сдвигалось от силы огромного размера (если бы Сэм был тут, то сказал бы: «Знаешь, в действительности значение имеют масса и плотность, а не размер», на что Дин ответил бы: «Нет, думаю, ты не понял»). Кас растянулся по складу и за его пределами, искажая размеры, пока пространство, на котором Дин стоял менее пяти минут назад, не стало открытой равниной без стен и крыши. И он был белый. Ну, в некотором роде. Достаточно белый, чтобы быть почти чёрным, в чём нет никакого смысла, но это просто так. Но Дин вполне уверен, что он белый — потому что таков свет, верно? Чёрный — это отсутствие цвета, а белый — все цвета сразу, и в том белом были лёгкие следы зелёного, синего, тёмно-красного и жжёного жёлтого, пока отвечающие за цветовосприятие части его глаз не перегрузились и всё не превратилось в сепию. Даже тогда цвета были всё ещё там, правда, отдающие резкой болью в глазах. Кроме того, Кас был просто... формой. Крылья и перья, хвосты и когти, руки и ряды выпученных глаз и голов — Дин смог насчитать три: что-то с рогами, что-то с клювом и что-то среднее, спокойное и застывшее, со знакомой парой голубых глаз, парой далёких галактик, светящихся, как отверстия в маске. Когда Дин призывал Каса на своём чердаке, то ощутил отголосок этого. Небольшой. Расстояние, глубина и вибрация древней энергии. Как вершина айсберга, состоящего из чистой энергии. Как погружение руки в сердце звезды. Это... Одной колоссальной рукой Кас придал теням чашевидную форму, и монстр, для которого Дин минутой ранее был не важнее насекомого, вдруг стал казаться не больше мыши. Кусающейся, рычащей злой мыши, конечно, но не способной сделать ничего, кроме как щипать и царапать кожу Каса, если это можно так назвать. А затем Кас сжимает руку, пальцы и когти осторожно опускаются, и когда он снова разжимает её, ладонь пуста. После чего Дин остался на пустом складе (это ещё можно назвать складом? Трудно сказать) один на один с непривязанным мемитимом в истинной форме. Он помнит, как сплюнул полный рот смешанной со слюной крови и заговорил... нервно, не позволяя этого показывать, это всё ещё Кас, должен быть всё ещё Кас. — Спасибо, приятель... Может, ты просто... Вернёшься обратно. Пожалуйста, вернись назад. Позволь мне снова тебя привязать. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Кас, вернись... Он помнит, что что-то, что было Касом, склонило голову, чтобы взглянуть на него, целую вечность спокойно смотря теми бездонными глазами; а внутри — голубой... За секунды создавались и разрушались миры. Гигантские, даже больше, чем Кас, столь большие, что их размер может быть измерен только расстоянием — и это расстояние в световых годах, и потому их огромные сердца бьются только раз за миллион лет сна под покровом звёзд, солнца и планет. И душ, множества душ, везде и повсюду, хороших, плохих, чистых, покалеченных, сияющих. А затем он вспоминает, как слишком медленной, но слишком быстрой приливной волной Кастиэль несётся к нему. Он помнит, как, отшатнувшись назад, спотыкается о собственные ноги и падает на грязный пол, будто бы он действительно мог обогнать эту штуку — зная, что раньше никогда не думал, что умрёт таким способом — и ощущая первое касание, отдающийся во всём теле шёпот, до смешного мягкий. Почти ласковый. А затем второе прикосновение и разрывающий горло крик, потому что что-то холодное острым зазубренным ножом вонзается глубоко и разносит агонию по всему телу... Возвращение в больницу, вновь в реальное время, шрам на плече пульсирует от воспоминаний. Он помнит, как исчезла боль. Находясь на грани потери сознания, он думал, что на этот раз... Он помнит, как Кас остановился. Необъяснимо. Не разорвал его в клочья, не раздавил, как того большого тёмного зверя, но на мгновение остановился, чтобы просто взглянуть на него. И Дин снова протянул руку, изломанное тело кричало ему остановиться, но прекрати, просто перестань, хватит, пожалуйста, — и его рука щупала грязь, пока не натолкнулась на полоску искусственной кожи. И так или иначе, в этот короткий, невозможный, незначительный момент паузы он сумел достать его и накинуть на Кастиэля. Его магия растянулась по соответствующему ей куску дешёвого пластика... его пальцы возятся с застёжкой... И теперь он здесь. Застрявший на больничной койке, накачанный обезболивающим и напичканный чужой магией. Хорошо... возможно, чужой для всех врачей и медсестёр, которые его обследовали. К настоящему моменту он достаточно объединялся с её источником, чтобы тесно познакомиться. Он открывает глаза и почему-то не удивляется, обнаружив стоящего у своей кровати Каса, хотя приёмные часы давным-давно закончились. Это — Кас, которого он знает: с ужасающе растрёпанными волосами, в странной одежде, с парой лёгких, но без сердца. — Привет, — говорит Дин. — Привет, — отвечает Кас. Низкий гул больничной аппаратуры в тишине, кажется, усиливается до рёва. — Как ты себя чувствуешь? — в конце концов спрашивает Кас. — Хреново. Кас протягивает руку, возможно, чтобы коснуться его руки или для чего-то ещё, как он раньше делал без объяснения причин, и Дин инстинктивно подаётся назад. Рука Каса падает обратно, и он говорит: — Извини. Не думаю, что это что-то значит, но я сожалею. И ты знаешь, это был не совсем я. — Я знаю. Между ними стоит ещё более долгая и тяжёлая тишина, пока Дин не чувствует, что его барабанные перепонки вот-вот лопнут от давления. Он знает, что Кас смотрит на него, но Дин просто глядит вниз, на простыни, и впервые в своей грёбаной жизни пытается трезво мыслить. Наконец он вздыхает и говорит: — Я отошлю тебя обратно. Кас ничего не отвечает. Дин не уверен даже, что он услышал, если исключить то, что они в тихой больничной палате. — Прежде всего, мне вообще не следовало тебя вызывать, — говорит Дин простыням, потому что до сих пор не может заставить себя поднять взгляд и увидеть те глаза на этом лице. — Я думал... это было глупо. Это было слишком опасно. — Ты знаешь, что видел на складе, — говорит Кас. Не вопрос — утверждение. Дин думает, что, честно говоря, часть его знала в ту минуту, как Кас выдернул из Стены комок чёрной слизи. — Что-то пыталось пройти сквозь Стену. Из своего... из того места, о котором мы говорили раньше, — произносит Дин. — Нет. Что-то прошло сквозь Стену, и оно было маленьким, слабым и одиноким. — Э-э, ладно. — Но придут другие. — Ты не можешь знать наверняка. — Я знаю, — настаивает Кас. И это должно обеспокоить его, верно? Больше тьмы, больше монстров... может, даже то, о чём Кас говорил днём в его кабинете. Армагеддон. Конец света. Конец Вселенной. Это должно его напугать. Но склад, похоже, сжёг весь его страх. Даже все эти воспоминания сейчас: будто он в Торговом центре и он на больничной койке — два разных человека, словно он смотрел фильм про кого-то другого. Он просто чувствует... усталость. — Ясно, Кас. Кас издаёт раздражённый горловой звук, будто Дин ничего не понимает. — Ты не сможешь остановить это самостоятельно. Ты даже одного из них остановить не смог. — Не уверен, что вообще смогу остановить всё это, — говорит Дин, и он пожимает плечами. Пусть в этот раз с миром понянчится кто-то другой. Он на больничном. Это не его чёртова проблема. — В любом случае, какого чёрта ты пытаешься добиться? Я отправлю тебя домой, ладно? Думал, ты будешь счастлив. Разве не этого ты хотел с того момента, как я вытащил сюда твою задницу? Уголком зрения он может видеть, как Кас стискивает руки, как делают некоторые люди, когда нервничают, смущаются или что-то ещё. Но не Дин. Он никогда так не делал. Может, Кас скопировал этот жест у кого-то другого. А может, и нет. Но странно думать, что у него появляются собственные манеры. — Я не знаю, чего хочу, — говорит Кас. Да? Ну, добро пожаловать в чёртов клуб. Дин смотрит, как ползут вперёд стрелки часов на стене; часовая покоится на шести, а минутная крепко засела между тремя и четырьмя. Всего лишь три тридцать. Он проснулся только час назад. Боже, как медленно здесь течёт время. — Ты говорил, — начинает Кас. — Когда они принесли тебя, прежде чем ты действительно очнулся. С ней. Ты говорил с этой девочкой, Джо. На мгновение сердце Дина замирает между ударами. — Я не помню, — говорит он. — Ты не... — Кас медлит, вероятно, пытаясь найти правильные слова. В этом проблема изучения нового языка — для кого-то вроде Каса объективно легко выучить слова и правила того, как они подходят друг другу, даже в английском языке с его странными правилами и постоянными исключениями. Но потом обнаруживается, что люди постоянно нарушают правила и используют слова, чтобы сказать нечто иное, чем то, что они означают на самом деле, и бывают ситуации, когда ни одно из сотен тысяч английских слов не в состоянии передать то, что требуется сказать. — Ты был не совсем здесь. — Сэм и Бобби об этом не упоминали. И никто из медсестёр. — Они не хотели, верно? Медсёстры не знали, кто такая Джо и, вероятно, не обеспокоились... А Сэм и Бобби, ну, в общем, докапывались бы до него снова и снова, совершенно не помогая это пережить, как хотели бы. — Я не вру. — Ладно, — дерьмо. Он надеялся сохранить Джо при себе. — Если ты отправишь меня обратно, — говорит Кас, — то не сможешь поговорить с ней. Это правда. Но он так или иначе не будет говорить с ней. Не с настоящей. Настоящая Джо умерла несколько месяцев назад. Всё, что может дать ему Кас — её тень. Эхо. Получится соединить ещё несколько частей головоломки, возможно, но она не станет настоящей. И даже если он раскроет дело, то что тогда? Она оставит его в покое? Восьмилетняя девочка будет считать справедливым то, что убивший её человек всего лишь сядет в тюрьму на всю оставшуюся жизнь? И это в лучшем случае — если предположить, что найдётся достаточно доказательств для вынесения приговора и не будет никаких неверных судебных разбирательств, то приговор окажется по крайней мере вполовину не так суров, как должен быть, а ещё целый ряд других мелочей, каждая из которых сможет уничтожить все остальные. Это действительно справедливое возмездие? Потому что оно на него не похоже... И, в отличие от Джо, он знает закон, как он действует и почему он здесь. Почему не всегда всё бывает идеально. И ещё Кас. Даже если бы разговор с Джо что-то изменил... ладно, Кас опасен. Он очень ясно это проиллюстрировал. О, прямо сейчас он кажется довольно безобидным. Но это серьёзная проблема. Иногда он выглядит почти как человек, и вы начинаете думать: «Эй, смотрите, я начинаю его менять». И тогда начинаешь вроде как к нему привыкать, доверять ему, и... Ладно. Не имеет значения. Дин отправит его обратно. Это правильно. Для них обоих и остального мира. Да. Но он смотрит на Каса, который очень плохо притворяется, что не переживает о том, что произойдёт потом, после трёх тридцати утра, его голова кружится от лекарств и магии, и почему-то он не находит энергии справиться с этим прямо сейчас. Поэтому... он уже решился, так что, конечно, не тянет время или ещё что. Он вздыхает и говорит: — На этом дай мне поспать, хорошо? — Поспать на чём? — спрашивает Кас, неуверенно косясь на кровать. — Я имею в виду... Дай мне немного времени. Мы можем поговорить об этом утром. — Технически это... — Ты знаешь, что я имею в виду. На самом деле Дин не уверен, что он знает, потому как Кас ещё некоторое время стоит возле его кровати и просто смотрит на него. Но в конце концов он кивает и говорит: — Я дам тебе поспать, Дин. — И затем уходит. Дин не спит. Он лежит в постели и смотрит на часы, и пока его глаза наблюдают за медленно ползущей секундной стрелкой, ум помимо воли прокручивает ту паузу, краткий миг, позволивший ему надеть ошейник обратно. Это крошечное, необъяснимое окно между агонией и неминуемой смертью. Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, чего хочу, не знаю, чего хочу, не знаю, чего хочу... — Ты знаешь, что он помог мне с моей магией? — говорит он Джо где-то ближе к пяти. — Было круто. Я никогда не мог вызвать настолько сильный ведьмин свет. Джо вежливо слушает. — И всё же эти некромантские штуки... не знаю, подруга. Это плохо, верно? Вот почему это незаконно. Но это не... когда я призвал Каса, или когда объединяюсь с ним, всё не чувствуется плохим. Просто другим. Легче, если честно. Довольно естественно, — он смеётся. — Как странно, да? Господи. Возможно, я рождён стать суперзлодеем. Выражение лица Джо излучает огромный скептицизм. Дин закатывает глаза и говорит: — Эй, разве тебе не пора спать? Должно быть, после этого момента он в конце концов засыпает, потому что когда в следующий раз смотрит на часы, те показывают девять двадцать три, а сквозь окна льётся свет. Он ждёт, что ровно в половину Кас завалится в палату и потребует сказать, что он решил, но вместо этого санитар приносит ему пресный завтрак, после приходит для проверки медсестра, затем то же самое делает врач, а потом другая медсестра. И тогда Сэм приносит чистую одежду, потому что они продержали Дина для наблюдения всю ночь, но отправляют домой, поскольку он хорошо поправляется. Дин одевается, подписывает кучу бумаг и морщится, потому что малейшее движение всё ещё приносит боль. Сэм отвозит его домой в своём дерьмовом автомобиле, а Кас молча сидит на заднем сидении. — Уверен, что не хочешь, чтобы я остался на день или два? — спрашивает Сэм, паркуясь перед подъездной дорожкой Дина. — Это не проблема. — Я в порядке, — настаивает Дин. — Серьёзно. Бывало и хуже. — Ты говоришь так каждый раз... — Да, и иногда это даже правда. Слушай, я просто... мне просто нужно поспать, ладно? Кроме того, я не хочу тратить слишком много твоего времени, когда ты так занят, пытаясь прочитать каждую из когда-либо написанных книг для родителей. — Не все, я имею в виду, хорошо иметь обширный спектр идей, но с некоторыми я просто не согласен... — Сэм видит, как он закатывает глаза и хмурится. — Неважно. Ладно. Но... позвонишь, если тебе будет что-нибудь нужно? — Конечно, — говорит Дин. Его дом изнутри выглядит точно так же, как когда он в субботу ушёл на работу вместе с Касом. В шкафу до сих пор беспорядок из-за того, что Дин предыдущим вечером впихнул в него Каса, и... тьфу... в раковине всё ещё лежит посуда, помыть которую он никогда не находил времени. Что ж... в этом есть смысл. Никто не был тут с тех пор, как он ушёл, так что да, всё должно остаться прежним. Но он по-прежнему странно себя чувствует. Он стоит на кухне перед холодильником и размышляет, что, возможно, должен был попросить Сэма сходить за продуктами, когда Кас подкрадывается сзади. Он не слоняется возле стола и не растягивается на одном из стульев, не играется с кофеваркой Дина — просто стоит там, посреди комнаты, что, как он, вероятно, знает, не слишком комфортно. Какова вероятность, что хлеб заплесневел? Это, наверное, нормально, верно? Дин не может вспомнить его возраст. Может, и не нормально. И эти помидоры. О, боже. Они были мягкими уже в пятницу. Молоко? Наверное, сейчас об этом лучше не думать. Также он пытается не думать о той посуде. Она вся будет в засохших корочках и... Дин вздыхает и говорит: — Мне нужно снова отнести твою одежду в стирку, Кас. И, возможно, ты захочешь принять ванну.