Инструкция по общению с мёртвыми для начинающих

После возвращения в реальный мир всё начинает разваливаться. Начинается с малого. Дин появляется на работе вместе с Касом, на этот раз чувствуя относительный осторожный оптимизм — и Бобби не выглядит недовольным, он смотрит с облегчением. — Слава богу, — говорит он в своей обычной грубоватой манере, отчего Дин нервничает. — Приятно видеть, что тебе лучше и всё такое, Дин, но я снова тебя выгоняю — тащи свой зад к Стене. — Что? Но я думал, что Чарли... — На всякий случай я её оставлю. Вы, ребята, будете работать вместе. Понял? — Ладно, но... — Хорошо. За работу. — Погоди, — говорит Дин, хватая Бобби за руку, когда тот поворачивается, чтобы уйти. Он прилагает усилие, чтобы выглядеть насколько возможно зрелым и ответственным, в попытке скрыть тот факт, что он действительно просто жалуется: — Не в обиду детективу Брэдбери, сэр, но, может, она займётся Стеной, пока я... провожу расследование. — Не повезло, — отвечает Бобби. — Никто из вас не собирается сейчас проводить какие-либо расследования. Стене нужны все свободные руки... теперь иди. Дин смотрит на Каса, на лице которого пустое выражение, которое, как теперь знает Дин, означает: всё это на грани ужасающей неправильности, и на этот раз он легко догадывается о причине. Двое старших офицеров, назначенных на ремонт Стены — нечто неслыханное, но помните те разрывы в прошлом году? Каждый над этим работал. И давным-давно, когда он ещё был простым агентом, в лаборатории университета произошёл несчастный случай, который искромсал каждую часть Стены. Даже Бобби закатал рукава и взялся за дело. Стена, как было сказано много раз, действительно слишком стара. Она была в состоянии упадка дольше, чем жил Дин, так что да, иногда что-то идёт хуже, чем обычно. Но с этого момента, кажется, скапливается чертовски много совпадений. И так или иначе, в центре этого беспорядка оказывается кто-то, кто пытается — сознательно, не по глупости или из-за несчастного случая — пробить брешь с обеих сторон Стены. У Чарли перерыв, и она сидит на бордюре; её элементаль бесцельно бродит за спиной, а сама она кажется слишком волосатой, будто слишком вымотана, чтобы контролировать волчьи железы. — О, привет, — говорит она, когда Дин садится рядом. — Ты всё ещё жив. Круто. — Дерьмово выглядишь, Чарли. — Не всё так плохо. Волосы у меня в подмышках такие длинные, что можно заплести косички. — Впечатляет. — Да? — она стонет и роняет голову на колени, через минуту снова выпрямившись и качая головой. — Мужик, я для этого не предназначена. Хотя, должна сказать, от моего так называемого партнёра тоже никакого толку. Между нами, мы по мощности примерно как те работающие от картошки будильники. Кас, у тебя нет каких-нибудь горячих сестёр, которые хотели бы со мной объединиться? — Очень горячих, — говорит Кас. — Внутренняя температура тела большинства моих братьев и сестёр схожа с поверхностью Солнца. Ты бы сгорела от контакта с ними в их истинной форме. Чарли смеётся — удача, потому как то, как Кас в замешательстве морщит нос, говорит Дину о его убийственной серьёзности. Он меняет тему прежде, чем ситуация станет неловкой: — Так что... ты говорила с Бэлой? — Да, она не изменилась, — говорит Чарли, закатывая глаза. — Ты её знаешь. Редко посещаемый склад, в планах его развитие, с каких пор владение собственностью — преступление, бла-бла-бла. Она утверждала, что ничего не знает о комнате, которую ты нашёл — но судебная экспертиза всё ещё занимается отпечатками пальцев и прочим, так что пока ждём. Значит, в основном ничего. Здорово. Нет, конечно, ещё есть время, чтобы разобраться... — Ладно, ну, в общем, дай мне знать, — и по наитию добавляет: — Эй, это может показаться довольно странным, но ты никогда не слышала о ком-то, у кого белые глаза? — Эм, у моей бабушки была реально хреновая катаракта. Хм. Не совсем то, что он ищет. Когда они покидают Чарли и направляются к Стене, чтобы начать работу, Дин говорит Касу: — Меня ты не испепелил прикосновением, когда был свободен. — Я собирался, правда. — Да, но не сделал. — Но я собирался. — Да, но не стал, и знаешь почему? — Ну, потому, что ты вернул... — Я думаю, — говорит Дин, пихнув его локтем в бок, чтобы он заткнулся, — это потому что ты меня любишь. Кас не улыбается. — Может, нам стоит поговорить об этом позже, — говорит он. На секунду Дину кажется, что он в ярости. Но потом он замечает там, куда сознательно не смотрит Кас, всю приставленную Бобби к Стене команду, уставившуюся на них. Ухмылка сползает с его лица. Сэм был тогда прав. Люди говорят. Не только Бобби, не только параноик-Сэм заметили — реальные люди, люди, которых он не знает, говорили. О нём. И Касе, очевидно. О них обоих. Что, честно говоря, лестно, но это ещё и, вроде как, плохие новости. Несмотря на то, что Кас тут уже практически поселился, его присутствие всё ещё технически нарушает закон. И урегулирование не уменьшит нарушение закона, только увеличит срок. Но Дин не тратит слишком много времени на беспокойство об этом, потому он смотрит мимо всех любопытных на Стену и внезапно вынужден изо всех сил сдерживать тошноту. Стена выглядит больной. Заражённой. Гниющей. Разрыв, над которым так долго работали Дин и Кас, уже залатали (хотя магия бугрится и изгибается, не сливаясь с остальной материей, как обычно) — но теперь есть и другие, одни размером с квартал, а другие не больше шин на автомобиле Дина. Они расходятся от места того разрыва, будто первая рваная рана начинает распространяться. Изо всех них сочится какой-то гной, не такой жуткий, как шар из червей, который нашёл Кас, но того же маслянисто-чёрного цвета. Стена всегда его беспокоила. Просто это... это странно. От неё у него мурашки по коже. До сих пор ощущение было слабым, особенно когда он стоит рядом с ней — это чужеродный гул древней магии, пряный пыльный вкус в горле. Но сейчас он слабее, чем обычно, и за ним есть что-то кислое, гнилое. Стена странная, но она — такая же часть этого города, как школы, библиотеки, магазины, дома и дороги. Неожиданно он обнаруживает, что, несмотря на количество вызванных ею за эти годы проблем, отчаянно желает, чтобы она вернулась к норме. Он не может сделать ничего кроме работы — так что этим он и занимается, игнорируя тяжёлые взгляды, когда частично объединяется с Касом. Они снова и снова связывают вместе магические нити, пока Кас не направляет Дину в руки поток дополнительной энергии, чтобы остановить дрожь от усталости. В конце концов Чарли хлопает его по плечу и велит идти домой: «Чувак, ты снова отправишь себя на больничный». Он отвечает: «Взаимно, Чарли», потому что она дерьмово выглядит после бог-знает-скольких дней непосильного труда. Они с Касом возвращаются домой в изнуряющей тишине, нарушаемой лишь тогда, когда они сворачивают в подворотню, а Дин говорит: «Я первый иду в душ», потому что оба покрыты слизистым слоем того чёрного дерьма. Он занят оттиранием порозовевшей кожи и надеется, что скопившаяся возле слива чёрная липкая хрень не забьёт трубы, когда слышит звук открывающейся двери. Двери в ванную. Двери в ванную, которую он специально сказал Касу не открывать, пока он внутри, потому что границы. И Кас так и делал с прошлого раза. Хотя... ладно, с тех пор, возможно, границы слегка размылись. Месяц назад Дин наверняка не мог представить, что Кас пойдёт с ним на пробежку, или поможет приготовить пиццу, или нажрётся и скажет Дину, что у него красивая душа. И, для начала, у Каса всегда было несколько отрывочное понимание личного пространства в целом, так что... Может, он думал... Потому что спальня Дина была за пределами границ, но прошлой ночью Кас и пришёл и разбудил его, сидел на краю кровати и улыбался, и это было нормально, было хорошо... Возможно, ему любопытно (ничего нового) — или, может, он рассчитывал работоспособность и посчитал, что это нормально... Может, на самом деле Дин не так уж и сильно возражал. Если Кас всё-таки решился... Хм. — Дин? — зовёт Кас, и Дин понимает, что не дышит. Он отвечает: — Да? — и хорошо, что бежит вода, потому что она скрывает тот факт, что голос, кажется, не вполне ему подчиняется. — Кевин Трэн хочет с тобой поговорить. — Что? — По телефону. О. Верно. Телефонный звонок. Ладно. Дело. Да. Он хватает полотенце и оборачивает его вокруг талии, обтирая одну руку о грубую ткань, чтобы вытереть, прежде чем забирает у Каса телефон. — Он весь твой, приятель. Постарайся вымыть это дерьмо из волос прежде, чем оно засохнет. И просто оставь одежду на полу, позже я прогоню её через стиральную машинку. Кас кивает, и Дин выходит в зал, стараясь не показывать в голосе раздражение, когда говорит: — Что случилось, Кевин? — Хм, — бурчит Кевин. — Это был... парень, который ответил, это был?.. — Кас? Да, — он многозначительно добавляет: — Я был в душе. — Твой элементаль пользуется твоим телефоном? Вау. Знаешь, он звучал точно как... Я хочу сказать, этот голос является идеальной имитацией голоса живого существа. И его форма — она просто невероятна... То, что он имеет возможность поддерживать её, не говоря уже о мотивации, это просто... Я поверить не могу, что он всего лишь класса C... — Что, — говорит Дин как можно холоднее, — вы подразумеваете, агент? Воцаряется несколько секунд неловкого молчания. — Ничего, сэр. Я просто имел в виду... Снова тишина. Дерьмо. Он не хотел напугать паренька. Он просто... он запаниковал, ясно? Да, было бы лучше ничего не говорить и не обращать на это блядское внимание, но он устал, проголодался и залил водой пол в коридоре, так что просто сказал, не подумав. Кроме того — это вроде как заметка на полях, которая, может, с этим и не связана, но довольно трудно сосредоточиться, учитывая тот необъяснимый факт, что ему приходится использовать примерно восемьдесят процентов мощи мозга, чтобы не представлять голого Каса в душе. Блядь. — Итак, — говорит Дин ради блага их обоих. — Чем обязан удовольствием от твоего звонка? Конкретнее? — Ах, да, простите... Мы, эм, мы определили неизвестное вещество, которое вы сняли со Стены. — И? — Не совпадает ни с чем известным, и процесс формирования не похож ни на что, что мы когда-либо видели прежде. — Так что суть того, что ты мне говоришь, — говорит Дин, — заключается в том, что это — неизвестное вещество. — Хм, ну... да, сэр. — Круто. Это очень полезно, Кевин. Как насчёт сказать мне что-то, чего я не знаю? — Я там был, сэр, — говорит Кевин, звуча слегка оскорблённо. — Нам удалось обнаружить кое-что. Источник магии неизвестен, большинство элементов тоже... — Потрясно. — ...но наш анализ выявил следы крови, сэр. На самом деле больше, чем следы. Воздух в комнате, до этого вполне комфортный, обдает холодом всё ещё влажную кожу, и сосредоточиться вдруг становится намного легче. Пальцы зудят, вспоминая ужасную секунду соприкосновения с описываемой Кевином штукой, которую он-и-Кас вытащили из Стены. — Магия крови? — Похоже на неё. Я не могу сказать точно... Вы знаете, сколько за последние двести лет зарегистрировано успешных случаев магии крови? Но, я имею в виду... что ещё может быть? — Спасибо, Кев, — говорит Дин, пусть и не чувствует себя особо благодарным. Трудно жить с убеждением «всё счастье в неведении», когда ты детектив, но... магия крови. Господи. Будто всё это не было достаточно ужасно раньше. Магия крови. — Есть кое-что ещё, сэр. Конечно. Будто знания, что какой-то мудак использует магию крови, недостаточно. — У нас есть... Я провёл тест ДНК того, что можно определить, просто чтобы... просто чтобы проверить, и у нас есть совпадение в базе данных. — Да? Кто это? В течение минуты Кевин ничего не говорит, будто собирается для ответа. — Это... Это Джо Харвелл, сэр. Дин не помнит, как вешает трубку, или идёт в свою комнату, или одевается, или уходит на кухню. Но так или иначе он оказывается там, сидя на табурете. Вода капает с мокрых волос на спину рубашки. Джо. То, что Кас вытащил из Стены — Джо. Чёрная материя, которую он только что смыл в канализацию — тоже Джо. Магия крови — неудивительно, что они не смогли найти в гостиной Ремингтонов каких-либо признаков колдовства. Это не колдовство. Это даже не магия, несмотря на название. Скорее как гравитация, или закон движения, или принцип причинности — один из фундаментальных аспектов Вселенной, основное правило, на котором построены все остальные. А правило таково: можно закинуть все ингредиенты в ведро, но в конце концов оно так и останется ведром ингредиентов. Если чувствуете себя особо амбициозным, то можете соединить вместе ткани, органы и другие останки, но всё, что получите — реалистичный до неузнаваемости (в зависимости от качества материалов и художественного мастерства) труп. Целое больше, чем сумма его частей, следовательно, там отсутствует одна деталь. Жизнь — дыхание, движение, мышление — добавляет искру. И если можно украсть эту искру, если можно захватить, использовать и манипулировать ею в своих целях — хорошо. Это не магия. Это выходит за грань. — Прости, — бормочет он, прослеживая пальцем прожилку на имитирующей мрамор стойке. — Я... это не должна была быть ты. Не должна была быть ты. Мне так чертовски жаль. И всё же это должен был кто-то быть. Как это происходит в физике? Сила, равная единице работы, поделённой на время. Поэтому чтобы максимизировать силу — и если вы достаточно отчаянны, чтобы попробовать магию крови, то да, захотите увеличить силу — нужны большие изменения в работе и как можно меньшие во времени. Ну, быстро убить кого-то достаточно легко, но что касается другого — невинность имеет силу только потому, что там больше испорченности. Это должен был быть кто-то. Если не Джо, то какой-то другой ребёнок, заслуживший это не больше, чем она. Блядь. Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь. Она была просто куском чужой головоломки. — Вот почему ты здесь? — спрашивает он её. — Да? Часть тебя засунули в это заклинание? Или ты что, хочешь мести, справедливости или, не знаю, хочешь что-то сказать? Джо молча смотрит на него. Женщина с белыми глазами, сказала она, и волосами принцессы. Ну, это здорово, просто заебись, не считая того, что сейчас это единственная улика, которую он должен найти, и это большой, напряжённый, раздражающе разномастный город. Но это в любом случае неважно, потому что он бросил всё, чтобы помешать Стене разрушиться. Он заговаривает, но это больше похоже на крик, сопровождаемый ударом кулака по стойке: — Чего ты от меня хочешь? За этим следует тишина. Не молчание Джо, тяжёлое от гнева, страха и осуждения, а оглушительная тишина от кого-то (кого-то тут очень реального), кто очень старался не производить ни звука. Дин запоздало понимает, что звука льющейся воды не было слышно уже несколько минут. — Магия крови, — говорит он Касу, застывшему в дверном проёме с невероятно безэмоциональным выражением лица. — Вот для чего они делают всё это дерьмо, — он смеётся. — И знаешь, что самое ужасное? Подумай. Это пиздец как весело. У вас, парни, очень хуёво с чувством юмора. Сделай предположение. Попробуй угадать. Сделай блядское предположение! — Я не знаю, — отвечает Кас. Его голос кажется тщательно подобранным, чтобы соответствовать лицу. Дин не помнит, как ударяет, но рука пульсирует, а сломанная кофеварка лежит на полу, так что да. Должно быть, это произошло. Он жмурится, потому что свет на кухне внезапно становится слишком ярким, и он не может смотреть на Каса или Джо, и он говорит — возможно, Касу, возможно, себе, кто знает: — Со мной что-то не так. — Да, — соглашается Кас. — Ты человек. Его смех выходит ошеломляюще подавленным. — Нет, я имею в виду, больше, чем это. Что-то действительно не так. — Ты знаешь, что девочка, которую ты видишь, не может быть настоящей, потому что умерла год назад, — говорит Кас, и Дин почему-то не удивлён, что ему удалось узнать. — И ты думаешь, что сходишь с ума. Ха. Ну, «думаешь» в этом предложении лишняя часть. — Я? Он хочет, чтобы Кас сказал: «Нет, ты не сходишь, этому есть объяснение, понимаешь?» Чтобы успокоил его, сказал, что он в порядке, пусть он и не сможет полностью в это поверить. Он хочет, чтобы Кас сказал: «Да, ты сошёл с ума». Даст ему разрешение наконец-то развалиться на куски, и чтобы кто-то хоть однажды взял происходящее в свои руки, чего не случалось с тех пор, как умерла его мать. Кас ничего не говорит. Вместо этого Дин чувствует, как пара рук обвивается вокруг его собственных. Текущее в руках тепло разливается в его груди, и когда он открывает глаза, то видит на пальцах ведьмин свет. Здесь, на кухне, с включённым светом и идущим сквозь окна сумраком, свечение мягче, чем в темноте склада. От этого ему не становится лучше — он не уверен, что это вообще возможно, — но бушующий в голове ураган немного успокаивается. — В вашем старом фольклоре полагалось, что люди, родившиеся в час монашеской молитвы — церковные часы, они так и назывались, — могут видеть призраков, — рассказывает Кас. — Это... это правда? — спрашивает Дин, хотя не уверен, что хочет знать ответ. — Ты хочешь сказать… — Я говорю, что истина относительна. Дин смотрит на Каса, который стоит тут, обхватывает руки Дина и направляет его магию, который говорит что-то, что Дин не вполне понимает, но так или иначе это ему помогает, который стоит чертовски близко, и думает: «Если бы я мог поцеловать тебя прямо сейчас, боже, я хочу поцеловать тебя». Не думая, он выпаливает: — Останься. Брови Каса удивлённо приподнимаются. Губы приоткрываются, будто он собирается заговорить, но потом он снова сжимает их и щурится. — Ты имеешь в виду... на кухне? — Нет, я имею в виду, я имею в виду... — И вдруг слова спотыкаются друг от друга от поспешности, и ему действительно стоит остановиться и подумать о том, что он говорит, прежде чем, блядь, это делать. — Когда всё закончится, если когда-нибудь закончится, ты мог бы... ты мог бы остаться. Здесь со мной. Или ты мог бы получить свою собственную комнату, если хочешь... Я бы тебе помог, ты можешь. Я бы очень хотел, чтобы ты остался. Тут есть ещё так много того, что ты не видел. И я... послушай, что я скажу... Потому, что думаешь, что я хочу, чтобы ты ушёл… Потому что я, ну, я имею в виду, это твой выбор, но... да. Кас смотрит и смотрит на него, а потом смотрит ещё немного, и Дин начинает задаваться вопросом, возможно ли, что все эти слова на самом деле прозвучали в его голове, а вместо этого он просто издал кучу непонятных звуков, и теперь Кас пытается придумать дипломатичный способ взять назад своё «истина относительна» и заменить его на «вообще-то ты сошёл с ума», и... Хотя, то, что он только что сказал (или думает, что сказал) не вполне нормально. Абсолютно. — Я хочу домой, — говорит Кас, и собравшаяся в груди Дина паника взрывается, оставляя после себя тусклую, пустую дыру. — Но... Дин ждёт и пытается притвориться, что не затаил дыхание. — Я не уверен, что знаю, где теперь находится мой дом. Кас отпускает руки Дина и отводит взгляд, и ведьмин свет начинает исчезать. Дин не знает, что нужно сказать: «я рад» или «я сожалею», потому не говорит ничего. Вместо этого он подбирает с пола кухни обломки кофеварки, пылесосом собирает мелкие осколки стекла от разбившегося графина. И тогда за неимением ничего лучшего он готовит жареный сыр, пусть это и вызывает травмирующие воспоминания о колледже. — Этот сыр на вкус как пластмасса, — говорит Кас, который начал принимать большую часть пищи вместе с Дином, несмотря на частые на неё жалобы. Он отталкивает от себя два куска хлеба и с огромной неприязнью смотрит на ярко-оранжевый шарик между ними. — Я уверен, что это пластмасса, — замечает Дин. — Я имею в виду, не совсем. Не знаю, может, процентов на пятьдесят или около того. — Тогда зачем мы его едим? Я видел твой холодильник. У тебя есть сыр получше. — Да, но это... это просто... традиция, понимаешь? Таким и должен быть жареный сыр. — Ну, мне он не нравится. — Тебе не должно нравиться. Тебе просто... Я не знаю. Это — жареный сыр. — Знаешь, большую часть времени то, что ты говоришь, не имеет никакого смысла, — говорит Кас. — Это ты не... — начинает Дин, но потом, когда на ум не приходит ни одной язвительной реплики, ограничивается простым, — ...да. Кас закатывает глаза, но всё же делает ещё один укус. *** Где-то в три часа утра Дин просыпается, садится на кровати и невидящим взглядом смотрит в стену напротив. В голове странный, похожий на современное искусство бардак, угрожающие наброски остатков сна, от которого он только что очнулся. В нём звучит голос Джо и другой женщины, с тёмными волосами и смешным голосом, и Чарли, сидящая на кухне, самодовольно выглядящая Чарли... И где-то в этом безумном миксе раздаётся его собственный голос, кричащий так, что слышится поверх всего шума. Установи связь, идиот, установи связь! — Она бы этого не сделала, — бормочет он. — Это... Она не могла, блядь, не могла... Дезориентация после пробуждения проходит, но сердце отказывается замедлять громоподобный стук. Он ревёт в ушах, эхом отдаётся в теле, пока сама комната, кажется, дрожит. Затем он вываливается из постели, крича: «Кас!», вслепую пытаясь схватить в темноте вчерашние штаны.