Инструкция по общению с мёртвыми для начинающих

Дина никогда и близко нельзя было назвать знатоком искусства. Он знает о художниках, картинах и скульптурах, не имея представления о которых, можно прослыть неотесанным дикарем. Прямо сейчас его голова внутри немного напоминает Гернику*. В ней всё вроде как плоское. Пустое. Пустота эта не то чтобы окрашена в цвета Герники – она просто столь огромна, что невозможно её не замечать. Пустое, но полное одновременно, оно полное разрывов, криков, жестокости и кривизны: Сэм, Джо и Бэла, безликие белые глаза Лилит и глаза Джо, прищуренные на прошлогодней фотографии футбольной команды и сияющие золотом в свете древних звёзд; там слишком много всего. Дин трещит по швам, швы расходятся, содержимое лезет через трещины, и удерживающие его единым куском нити угрожают оборваться... Кто-то неуверенно кладёт руку на его плечо, прямо на шрам, и, не думая, он хватает её и удерживает на месте, сжимая слишком крепко. Это не объятие. Даже объятие не было бы сейчас объятием. Но это — то, что ему нужно. И он удерживает ладонь некоторое время, просто дыша, пока руки не начинают болеть, а потом отпускает. Всё же Кас. Пальцы Каса опускаются вниз по его руке, касаются тыльной её части, ощущаясь совершенно иначе в куда более интимном жесте, чем Кас, должно быть, планировал. Они постоянно касаются друг друга. Распускать руки нормально во время борьбы за радио, нормально дёрганье за рукав в молчаливом «обрати на меня внимание», или, чёрт возьми, во время импровизированного частичного объединения, но держаться за руки, это... другое. Это не нормально. Ну, не должно быть нормально, за исключением того, что в действительности это так. И было бы ещё лучше, если бы Кас понимал, что это значит... И не только из-за обычного любопытства, если бы он действительно хотел это сказать... —Мне жаль, что он взял книгу, — тихо говорит Кас. —Всё нормально. — Ничего не нормально. Это была случайность, волей случая ставшая чем-то большим, но это всё так же ненормально, и какая-то часть его хочет выплеснуть свой гнев на Каса. Тем не менее, инстинктивный гнев растворяется в той части его личности, которая просто хочет, чтобы хоть один человек на этой планете его не ненавидел, не в этот момент. — В конце концов он бы её нашёл. — Кто такой Бенни? — спрашивает Кас. Дин колеблется, потому что его мёртвый лучший друг — тема для разговора, которой он избегает любой ценой. Но, чёрт возьми, какой в этом смысл? Теперь Кас знает около восьмидесяти процентов его грязных маленьких секретов — ещё один точно не сорвёт банк. В любом случае, до сих пор он показывал замечательный (почти беспрецедентный) талант не давать советы. Дину нравится. На самом деле Дину нравится в Касе довольно много вещей. Что довольно прискорбно. — Бенни был, ну. Он был моим партнёром, — говорит Дин. — Партнёром? — Нет... я имею в виду, мы вместе работали. Мы были командой, знаешь? И мы были... он был моим... мы были друзьями. А затем он, хм, он умер. Кас почти рассеянно берёт вторую его руку и начинает покачивать её. Вероятно, он считает себя дружелюбным. Или ещё что. Кто знает Каса? Дин почти смеётся, но это повлекло бы больше объяснений, чем он хочет давать. — Это было до Джо... Может за полгода, год? Мы работали над поимкой банды торговцев... Знаешь, людей, продающих кровь дракона, яд мантикоры, рога единорогов и всё такое. И всё же это были настоящие дилетанты. У них был всего один контрольно-пропускной пункт, дом в глуши, — по пути они с Бенни шутили, что там, вероятно, будет большой рекламный щит с указанием маршрута, открытая дверь и кабинет с полной личной информацией о клиентах и так называемых сотрудниках в алфавитном порядке. Как оказалось позднее, это было более-менее верно, но совсем не так забавно. — Так что мы с Бенни зашли... это была просто зачистка, мы уже арестовали большинство из них, и потому мы думали, что это будет... — Но вы просчитались? — догадывается Кас, когда Дин замолкает. На этот раз он действительно ухмыляется, потому что в совершенно не смешном смысле это забавно, и продолжает: — На самом деле нет. Не совсем. Там были только двое, мы застали их врасплох, и должно было быть легко. — Чёрт, по дороге назад они планировали заскочить в бар — хотя Бенни проницательно заметил: «Какого чёрта мы строим планы, если каждый раз делаем одно и то же?» — Но, хм, один парень, он... запаниковал. Просто потерял рассудок. Начал стрелять в нас, и его приятель кричал, чтобы он остановился, но он просто... одна из пуль попала Бенни прямо в голову. Я имею в виду, вампиры живучие как черти, их чертовски трудно убить, если голову не сносит с первого раза... но железные пули в мозгу убьют кого угодно. Не тебя, наверное. Но его убили. Если не считать того, что он не умер сразу. Его тело пыталось себя исцелить, но повреждений было слишком много, и я мог это чувствовать. Всю боль, страх и... Дин поднимает взгляд, чтобы впервые за несколько минут встретиться глазами с Касом, и находит знакомым чувство головокружения, когда Кас безучастно смотрит вперёд. — Я мог чувствовать мерцание его жизни. Не должен был, но чувствовал. Он бы в любом случае умер, и ему было так больно, и я просто... я просто... —Добил его. Он пытается говорить, но горло, кажется, сдавило, и приходится довольствоваться коротким кивком. Там, тогда. Его первая проба некромантии — так называемого тёмного искусства. Это всё ещё зло, когда делаешь это не ради власти, а в попытке помочь тому, кого любишь? Есть такое слово — слово — эвтаназия. Не убийство. Не чувство вины. Но это всё ещё... придётся сделать это, друг, придётся выбрать — отдать жизнь собственным теням или оставить страдать… Это облегчение — наконец-то выговориться. — Ты поступил правильно, — говорит Кас. — Это... хорошо. Ты помог ему. — Я знаю, — бурчит Дин. — Но это всё равно отстой. Он по-прежнему борется с привычной тупой болью, думает или говорит об этом. Но в конце концов получается, что эта боль никогда не уйдёт. Бенни нет всего год или два — забавно, что событие много раз с кошмарной ясностью воспроизводится в голове, но фактическая дата забылась — и есть надежда, что однажды эта рана затянется. Кроме того, возле оставленной Бенни дыры, которая медленно, очень медленно начинает затягиваться, есть ещё достаточно рубцов: от отца, матери. Подавляющая, мучительная, раздирающая боль от их потери почти ушла, и в конце концов произошло то, что люди называют «перевернуть страницу». То, что болит иногда просто на ровном месте, и становится тяжело (а возможно, и нереально) направить это в правильное русло. Так что нет, он не собирается рыдать на плече у Каса, что хорошо, поскольку он вполне уверен, что ни один из них не знал бы, что с этим делать. Боль управляема. Но боль — это боль, и она причиняет страдания, и в миллионный, миллиардный, триллиардный раз он тупо думает, что, что если бы они были немного осторожнее... Кас целует его. Хреново целует, если честно. Ни Дин, ни рот Дина не ожидали этого, и Кас определённо не слишком много знает о поцелуях кроме того, что это включает в себя прижатие его рта к чужому. Что, в общем-то, логично, поскольку он имеет человеческое тело всего пару месяцев и может извлечь уроки только из просмотра телевизора. И всё-таки в голове у Дина не взрываются петарды. Больше похоже, что там куча восклицательных знаков восемнадцатым полужирным шрифтом Arial и иногда брошенных туда же восклицательных знаков шестнадцатым шрифтом, а то, что он думает о шрифтах, вероятно, означает, что он должен... ...сосредоточиться на том, что, чёрт возьми, Кас целует его. Или, по крайней мере, целовал секунду назад. Сейчас они просто смотрят друг на друга. Трудно сказать, кто удивлён больше. — Это не то, чего я ожидал, — говорит Кас. — Хм, — слабо соглашается Дин. И тогда Кас целует его снова, будто просто решает проверить, и в этот раз Дин подготовился достаточно, чтобы встретить губы Каса и показать, что нет, не так, совсем не так, да, вот так лучше... Несколько минут спустя ему в голову приходит мысль, что эй, это, возможно, довольно странно, что разговор об убийстве его лучшего друга перетёк в умопомрачительно мощный межпространственный поцелуй в его коридоре. Или, может, не так уж странно, учитывая все обстоятельства. В жизни есть много исключений, когда дело доходит до Каса... у которого, и это довольно несвязная нота, действительно фантастические волосы, достаточно мягкие и достаточно длинные, чтобы вцепиться пальцами, и он не помнит, как переместился, но эта стена на самом деле довольно удобна для того, чтобы прижать к ней Каса... и судя по только что изданному Касом звуку, он вроде как доволен, а также... — Мне нравится, — говорит Кас слегка хриплым голосом, когда они вдыхают воздуха. Дин прижимается губами к шее Каса, и тот, кажется, сползает по стене вниз на дюйм или около того. — Мм. Сделай так ещё... Где-то между тем, как Кас хватает Дина за задницу (очевидно, он быстро учится) и расстёгивает его джинсы, мозг Дина возвращается назад. Сквозь удивительно-безумное покалывание похоти в теле пробивается из глубины живота ощущение тошноты. Он отстраняется назад — настолько, насколько может с крепко обхватывающими его талию руками Каса — и отворачивает голову, когда Кас снова пытается его поцеловать, бормоча: — Возможно, нам следует остановиться. — Что? — хмурится Кас. — Почему? Разве тебе не нравится? Дин пожимает плечами, жалея, что не успел вытащить руку из штанов Каса прежде, чем начать этот разговор. — Да, я имею в виду, это здорово, но... Не знаю, ты не чувствуешь ничего странного? — Странного? Я делаю что-то не так? — Нет, просто... Слушай, я знаю, тебе интересны человеческие дела и всё такое, но я... для меня это... просто не думаю, что для нас это хорошая идея. Он действительно не знает, как объяснить Касу, что они сейчас... Не только это, но и все эти разговоры, прикосновения — всё это намного больше, чем было с любым человеком, с которым он встречался за последние, скажем, пять лет. Возможно, десять. Возможно, всегда. И некоторых из тех людей он действительно любил. В «возможно, я немного (или нет) влюблён в тебя» смысле. Все эти разговоры об отношениях никогда ему не удавалось, видимо, поэтому (как часто любит напоминать Виктор) он в конце концов окончательно отчаялся. Хотя он и Кас... Они добрались сюда странным, замысловатым обходным путём, который должен привести их в совершенно ином направлении. Это нормально. Неожиданно, но нормально. Но Кас собирается уйти. Кас — грозовая буря, атомная бомба, сверхновая, обтянутая человеческой кожей, с тысячью лиц и глаз, наполненных душами умерших, почти такой же ужасающий, как и прекрасный. Так и должно быть, но Дин этого не хочет. И это… Это просто секс. Или что-то ещё. Это весело, да? Одна из наиболее печально известных привилегий человечества, так кто может винить Каса за желание попробовать? Просто. Не с Дином. Он не может этого объяснить, не тогда, когда в голове это даже не имеет смысла. Всё, что он знает — если Кас попросит о продолжении, то он будет не в состоянии это ему дать. Проблема звёздной пыли — она столь блестяща, что кажется далёкой, но если оказаться достаточно близко, чтобы захватить горсть, то она окажется всего лишь обломками древних скал. Дин прикасается к красному ошейнику на шее Каса. Искусственная кожа потрескалась и местами отслоилась, но в ней достаточно магии, чтобы сохранять её на месте вечно. — Человеческие дела мне не интересны, — поправляет его Кас. Он всё ещё не убрал руки от Дина, и это сводит его с ума по двум совершенно противоположным причинам. — По крайней мере, по большей части. Это... ты, я полагаю. Я... ты мне нравишься. Ты стоишь больше, чем думаешь. И за этими словами есть и другие, нечленораздельные и туманные, сопровождаемые головной болью от переизбытка бурбона: «В ней были трещины. Но она светилась очень ярко. У тебя красивая душа. Прекрасная душа». И ещё тише: «Я хочу ещё». Объективно то, что хочет знать Дин, слишком сложный вопрос, чтобы на него ответить. У Каса есть душа? Для него возможно иметь душу? Кас, очевидно, думает, что нет... и разве он не должен знать? Учитывая те усилия, что он приложил для создания этого замечательного человеческого тела, логично предположить, что если бы возможно было создать душу с нуля, то к этому моменту она бы у него была. С другой стороны... С другой стороны, есть определённые непреложные факты, вызывающие несколько вопросов. Например, такие, что Кас любит джаз, гамбургеры и бурбон, но ненавидит перцовый стейк. И это не часть его тела. Это... что-то другое. И Дин, ну, потратил годы, чтобы заполнить свою душу людьми, вещами, мыслями, чувствами и воспоминаниями, и всё-таки он перекраивает себя для того, кого встретил два месяца назад, так что вполне возможно — не точно, но возможно — раз Касу удалось создать ту часть, которая делает его Касом, то, возможно, удастся сделать то же самое для него? «У тебя красивая душа». Это точно не предложение руки и сердца. Но и это сгодится. И, эй. Существует шанс, довольно высокий и растущий с каждой минутой, что мир находится на грани разрыва на куски древними, как Вселенная, монстрами. Может, не сегодня, но, может, завтра, или послезавтра, или на следующей неделе. Так что, может, эта возможность выпадает раз в жизни. Боже, он жалок. Но руки Каса всё ещё сжимают его задницу, его волосы всё ещё растрёпаны, лицо раскрасневшееся, открытое и чертовски великолепное; он рассеянно ведёт языком по губам (красным, припухшим и блестящим от поцелуев), будто всё ещё дегустирует Дина, и... Блядь. Блядь. Дин обхватывает его за затылок и дергает вперёд, чтобы снова поцеловать, глубоко и влажно, и рывком двигает руку вниз по джинсам Каса, пока не сжимает его промежность. Кас издаёт удивлённый звук, на мгновение окончательно обмякая и сползая вниз по стене ещё на несколько дюймов, и, вероятно, он упал бы на пол, не прижми его Дин. Несмотря на то, что Кас на несколько миллиардов лет старше Дина, человеческое тело всё еще для него в новинку, и он наверняка не делал этого раньше, поэтому Дину действительно следует не торопиться и мягко просвещать его — но из-за этого у него будет слишком много времени для мыслей, слишком много времени, чтобы влюбиться ещё сильнее, так что если они продолжат (а это произойдёт в любом случае), то это будет быстро, грубо и грязно. Хватит обманывать себя мыслями, что это просто напряжение: всё происходящее слегка сводит с ума. Короче. Кас не возражает. На самом деле вроде бы даже наоборот. Он однозначно возражает, когда Дин достаёт руку из его штанов. Он практически скулит Дину в рот, пытаясь прижаться к нему в попытке вернуть трение, и Дину приходится сдержать стон, поскольку твёрдый член Каса уже трётся о его собственный через джинсы. — Через минуту, — хрипло говорит Дин, хватая его за задницу и рывком возвращая в вертикальное положение. — Спальня. Пошли. Наверное, было бы быстрее, если бы они потратили время и поднялись наверх. Но занятость телом Каса — почти единственный для Дина способ целиком не погрузиться в панику, и Кас, кажется, не особо желает от него отстраняться, если не считать его руки в шлёвках расстёгнутых джинсов, удерживающей их от падения. Наконец Дин с досадой рычит и просто подхватывает его. Кас инстинктивно обхватывает его ногами за талию и цепляется руками за шею, пока Дин проносит его через оставшиеся ступеньки лестницы и по коридору, ногой открывая дверь в свою комнату перед тем, как бесцеремонно повалить Каса на кровать. В рекордные сроки он стаскивает штаны Каса и собственную рубашку, добавляя её в кучу к джинсам на полу и бормоча себе под нос проклятия, когда в спешке спотыкается о собственные и едва не падает. Кас смотрит на него со слегка ошеломлённым выражением, словно не вполне уверен, во что себя втянул, но думает, что ему это нравится. И тогда Дин наваливается на него, в поцелуе прижимая его голову к матрасу, хватая за волосы и потираясь бёдрами (нижнее бельё, он должен был позаботиться о нижнем белье, придурок), пока Кас задыхается под ним. Ладно. Ладно, покончим с этим, да? Не должно занять много времени, если это первый раз Каса, а Дин просто... ну, может, Кас подрочит ему после, или, если будет интересно, тот сделает это сам. И, боже, перестань так сильно напрягаться, это должно быть... Что? Точно, что это должно быть? Если бы его рот не прижимался к Касу, то он бы закричал. Самое время для паники, да? Здорово. Фантастично. Он хочет, чтобы Кас ушёл — ушёл к себе в комнату, ушёл из дома, очень далеко, в странный и огромный дом мемитимов среди звёзд — почти так же сильно, как хочет прикасаться к нему, вкушать его, слышать, как он задыхается и срывается, пока Дин так прижимает его. Если бы Кас был кем-то другим, кем угодно... Но тогда, конечно, он не был бы Касом. Дин целует его грудь, в то же время ловко стягивая нижнее бельё вниз по бёдрам. Член Каса горячий, покрасневший, и, блядь, от звука, который он издаёт, когда Дин прикасается к нему... Эрекция Дина настойчиво пульсирует, и он вынужден воспользоваться моментом, чтобы сжать себя сквозь тонкую ткань белья, которое до сих пор не удалось снять. И затем он возвращается, прижимаясь губами к выступающим тазобедренным косточкам Каса, внутренней части бёдер и наконец... — Эй, — говорит Кас, приподнимаясь на локтях и немного сдвигается назад по кровати. — Что ты делаешь? — Ну, отсасываю тебе. - «Понятное дело» остается невысказанным, вместо этого Дин просто закатывает глаза и перемещается наверх, обхватывая Каса за талию. Кас, правда, хватает Дина за волосы, удерживая его голову на безопасном расстоянии от своей промежности. —Что это значит? Дин смотрит на него. — Ты издеваешься? Кас пожимает плечами. — И чем же, по-твоему, мы должны были заняться? Макареной*? — Я вообще-то не очень люблю макароны. — Что? — Что? Воцаряется напряжённая тишина, какая бывает, когда двое растерянных людей пытаются (и терпят неудачу) увидеть ситуацию с точки зрения собеседника. — Как много ты знаешь о сексе, Кас? — спрашивает Дин. — Я четко понимаю логику репродуктивного секса, — говорит Кас. — Ну, теоретически. — Ладно, но... все те души, которые ты взвешивал... ты серьёзно говоришь мне, что никто из них не отсасывал? — Потому что. Просто. Это даже не... это просто невозможно. Если Хранитель Равновесия взвешивает каждую душу, испытывая все мысли, чувства и воспоминания, то по крайней мере кто-то из них должен был держать член во рту, или его член должен был побывать в чужом рту, или хотя бы раз в жизни он должен был думать о том, чтобы сунуть член кому-то в рот. Это не недавнее изобретение. Нет же? Кстати, кому, чёрт возьми, пришла в голову идея... — Предполагаю, что они должны были бы, — с сомнением говорит Кас, и Дин, понимая, что задержал дыхание, выдыхает. — Я никогда не обращал особого внимания... это, как правило, не относится к моей цели. И по телевизору, как правило, показывают не намного больше, чем поцелуи. — Ты смотришь телевизор ночи напролёт и говоришь мне, что никогда не видел, чтобы кто-то сосал член? — Я в основном смотрю канал об обустройстве дома, — говорит Кас, пожимая плечами. — Они показывают мало материала о сексе, но я, вероятно, мог бы отшлифовать гипсокартон мокрым песком, если тебе это когда-нибудь понадобится. Гипсокартон. Верно. Отшлифовать гипсокартон песком. Ну, это просто... — Семь раз отмерь, один раз отрежь, — мудро добавляет Кас. И это — последняя грёбаная капля. Дин соскальзывает с кровати, глухо стукнувшись копчиком о пол, и смеётся до тех пор, не начинает подташнивать, потому что гипсокартон, чёрт возьми, гипсокартон — Кас не знает о чёртовом минете, но эй, но если когда-то понадобится отшлифовать гипсокартон — то он свой парень. —Боже мой, — хрипит Дин, когда, наконец, берёт себя в руки, чтобы говорить. — Кас, ты меня убиваешь. Не буквально, — быстро добавляет он, когда видит несколько встревоженный вид Каса. — Я имею в виду... Послушай, приятель, что я скажу. Я показываю тебе, что такое минет, а ты можешь быть главным в следующий раз, как я решу сделать ремонт. Договорились? — Хорошо, — говорит Кас. После этого становится труднее. Труднее удерживать себя на грани всепоглощающей паники, когда живот ещё болит от смеха. И так или иначе после того, что можно охарактеризовать как самый тупой разговор за всю его жизнь, следует ужас от того, что можно назвать самым серьёзным. Всё, что между ними происходит, довольно неплохо... ну, может, кроме той части, где возможно неизбежное разрушение Вселенной. Не нужно вдаваться в подробности, верно? Если получается, то пусть. На самом деле это забавно. Вроде. Вроде. Ну, ладно, изредка у него возникали образы секса с Касом, но в них было намного больше отчаянной страсти и намного меньше фырканья. Так что это, хм, не совсем соответствует ожиданиям. Но всё же... приятно. За исключением той части, где Кас, довольно быстро посчитавший эту идею с отсосом действительно фантастической, впервые кончает, грязно, неуклюже и восторженно. В течение секунды между вспышкой света и полным его исчезновением по всему дому разносится звук бьющегося стекла. — Извини, — запоздало говорит Кас после того, как приходит в себя. — Думаю, это было. Ох. Думаю, это был я. — Это была твоя первая практика, мистер Мастер-на-все-руки, — говорит Дин, который почему-то не может заставить себя перестать слишком переживать из-за того, что Кас кончил так сильно, что погасил в доме всё электричество. Есть проблема поактуальнее — да, он отлично провёл время и всё такое, но всё ещё твёрд как камень. — Ну, думаю, можно перейти ко второй части. Время поделиться с классом тем, что ты узнал. —Мы единственные... — начинает Кас, но Дин закрывает ему рот прежде, чем ему выпадает шанс продолжить. Кас дотрагивается до него, и Дин хватается за простыни, пытаясь не слишком сильно выгибать спину, и чудом не теряет голову. Когда он закрывает глаза, то позволяет ощущениям заполнить тело так, что не остаётся ни одного куска пустоты. Ощущению рта Каса вокруг члена, до смешного неумелого, но полного яростного энтузиазма. Волны тепла, излучаемые его телом, кажется, невообразимо прекрасно сжигают его. Дину кажется, что на языке, губах и кончиках пальцев Каса он чувствует жар звёзд. *** Согласно светящимся красным цифрам на будильнике возле кровати (работающем на батарейках, иначе часы бы показывали только пустой экран, как и любой чёртов электронный прибор в доме, спасибо большое, Кас), почти четыре тридцать утра, когда его кто-то будит. Что, очевидно, просто фантастика, потому что если и есть что-то «лучше», чем проснуться в несусветную рань — проснуться в несусветную рань два утра подряд. Его первый инстинкт — сонно нахмуриться на Каса… Слово «отдых» – наиболее Гераклова задача для Каса из всех, которые он когда-либо задавал ему, иногда даже вслух. В конце вечера, когда они, потные, измученные и обессиленные, растянулись в темноте, сплетясь конечностями, он сказал себе: этого достаточно, и успел прикусить язык, потому что они весело проводили время вместе, но, конечно, Касу будет скучно смотреть, как он спит. Но Кас остался на кровати Дина, приняв это почти как очевидный факт, и потрудился подвинуться, только когда Дин, извиваясь, полез под одеяло) ...но Кас всё ещё крепко спит. Ну или чем он там занят последние несколько часов; хотя Дин почти уверен, что мемитиму не нужны рекомендованные в среднем семь часов сна, имитирует парень довольно убедительно. Он лежит лицом вниз рядом с ним, одна рука загадочным образом попала Дину под подушку, а остальная часть тела расположена так, что максимально охватывает существующее на матрасе пространство. Что, согласитесь, немного раздражает, когда пытаешься делить (делить, ага?) с кем-то кровать, но после принятия свинской позы, занимающей столько места на кровати, насколько возможно, Кас блаженно замирает. Во всяком случае, Дин спал и хуже. Так что ладно, то был не Кас. В пространство, занимаемое его сонным, туманным разумом, втесняется шум (потому что, очевидно, это он и разбудил Дина), потом снова — последовательность электронных тонов, связанных в наиболее раздражающую так называемую «музыку». Его телефон. Кто-то звонит ему по телефону. На котором, кстати, был гораздо лучший рингтон, но оказывается, что риффы* старого рока недостаточно, блядь, «профессиональны», так что... Так или иначе. Телефон. Дин ощупывает тумбочку, но всё, что ему удаётся — скинуть будильник на пол. Здорово. Где?.. Да, видимо, в кармане брюк. Он откидывает одеяло и перелезает через Каса, чей недовольный стон приглушается подушкой, в которую он уткнулся лицом, и рыскает в темноте по беспорядочно раскиданной по полу одежде, пока рука не натыкается на что-то твёрдое и прямоугольное. Он может думать только об одном человеке, который мог бы позвонить почти в четыре тридцать утра. Обычно он был бы обеспокоен, но теперь, после этого вечера... для него всё действительно изменилось к лучшему, не так ли? — Привет? — говорит он, подавляя зевок. — Привет, — говорит кто-то, и это не Сэм. Глупо испытывать разочарование, но он не может его подавить. — Лучше бы, блядь, это было важно, Пэм. — О, это важно, — успокаивает его Пэм. — Полагаю. Ладно. Возможно. Отвали, Пэм. — Кто это? — спрашивает Кас, приподнимаясь на локтях. Простыни съезжают к его талии, и Дин, не задумываясь, протягивает руку, чтобы коснуться тени, появившейся на позвоночнике Каса из-за блеклого света, которому удалось просочиться в комнату сквозь небольшой просвет между штор. Крохотный звездообразный шрам, о котором Дин никогда не спрашивал, наполовину прикрыт одеялом. — Просто Пэм, — говорит он. — Продолжай спать. — Я не спал, — судя по тону, Кас глубоко оскорблён. — Я медитировал. Я не сплю. — Ну, ты медитируешь, как пьяная морская звезда, — говорит ему Дин, закатив глаза. — Что случилось, Пэм? Минуту в телефоне напротив его уха тишина, и он думает, что, возможно, случайно сбросил звонок, если не считать отсутствие гудков и... Тщательно подобранный спокойный тон, которым она говорит, означает, что Пэм на другом конце линии улыбается, как маньяк, когда спрашивает: — Ты с кем-то? Дин хмурится. — Нет. — Тогда с кем ты разговариваешь? — С собой. — Ты точно с кем-то, так ведь? О, мой бог. Чувак или тёлка? Человек? Я его знаю? Чёрт, никто не поверит... я не, ну, не помешала? — Ну, на самом деле да, — рявкает Дин. — Потому что сейчас четыре часа ночи, и я пытаюсь уснуть. Так что или скажи мне, что кто-то только что нашёл расчленённый труп на ступеньках мэрии, или отвали. — Какой обидчивый. И, к сожалению, трупы не расчленяли, но на всякий случай я буду держать это в виду на случай Секретного Санты. Это просто твоя, э-э, арестованная. — Бэла? Что она сделала? — На самом деле ничего. Я имею в виду, никто не умер. Хотя она подняла адский шум. Требует встречи с тобой в ближайшее время для, по-видимому, «неотложных дел». — Да, ну тогда она может взять свои «неотложные дела» и засунуть себе в... — Она сказала, — обрывает Пэм. — Она сказала передать тебе, что ненавидит тебя с пламенной страстью и надеется, что ты чувствуешь то же самое... о, верно. И ещё что «начинается». Да. Для тебя это что-то значит? Дин переводит взгляд на Каса, который, услышав только половину разговора, смотрит на него с отсутствующим выражением с оттенком неодобрения. — Я, э-э... да, скажи ей, что я буду там, как только смогу. — Конечно. И передавай привет своему, ох, другу. Дин бросает трубку, не удосужившись ответить. Так что он встаёт с кровати, надевает свежую одежду, слишком грубую и холодную для утра, и идёт к двери, не останавливаясь даже ради кофе. В Импале, видимо, тоже холодно, и он отчасти жалеет, что не принёс с собой свитер, и ещё больше — что не продолжил бороться за пространство матраса с захватывающим его мемитимом из типа иглокожих. Это слово отдаётся эхом в его голове всё то время, что он едет по сверкающим, пустынным улицам, борясь с судорожной зевотой. Начинается. Конечно, это звучало странно в сочетании с «хрен знает, что это должно значить» тоном Пэм. Господи. Это... это начинается. Если Бэла обошлась без грёбаных церемоний, то... Блядь, ещё так много вопросов, так многого он не знает. Это похоже на очередной экзамен в колледже, только в миллиард раз хуже. Когда их единственный на крупнейшем пересечении четырёх дорог автомобиль тупо ждёт смены сигнала светофора, так как это грёбаный закон, Дин спрашивает: — Кас, что произойдёт, если ты умрёшь? — Я полностью уверен в твоих водительских талантах, — говорит Кас. — Кроме того, тут нет активного движения. — Нет, я имею в виду.... Не прямо сейчас, но... когда-нибудь. Что произойдёт с равновесием, душами и всем остальным? Кроме того, кто занимается ими всё это время? Они встают в очередь или что? Кас вздыхает так, что практически уничтожает все надежды на прямой ответ. — Нет, они всё так же взвешиваются. Это... ну, без, обид, но не думаю, что ты был бы в состоянии понять, даже если бы ваш язык был достаточно продвинутым, чтобы я смог правильно объяснить. — Ты действительно знаешь, как заставить парня чувствовать себя особенным, да, Кас? — По сути, — говорит Кас, игнорируя его. — Для взвешивания душ мне достаточно просто... существовать. — Так что... ты вроде как в двух местах одновременно? — спрашивает Дин. Он удобнее перехватывает руль. Это не имеет значения, так? Дину для того-что-там-у-них-происходит хватает и того, что есть. Это просто жадность. — Полагаю, да… Хотя нет, на самом деле нет. — Это всё проясняет, спасибо. — Мои братья и я, мы не такие... как вы. Наши связи древние, и они очень, очень глубоки с тех времён, когда мы были единым существом и разумом. В некотором роде я — равновесие. Я существую, следовательно, души взвешиваются. В моё отсутствие мне помогает младший брат, но сам процесс — Я. Мой разум. — А если ты умрёшь? — спрашивает Дин, который после его слов пытается не слишком серьёзно задаваться вопросом, отсасывал ли вчера ночью только Касу или всей его астрономической семье. — Если ты прекратишь существовать? Что произойдёт? — Я не знаю, — признаёт Кас. — Я никогда не считал это возможным. Возможно, один из моих братьев или сестёр шагнул бы вверх и занял моё место. Хотя я подозреваю, что если существует что-то настолько мощное, чтобы уничтожить одного из моего рода, то остальная Вселенная протянет немногим дольше. Хорошо. Это логично. Чёрт, это настолько пессимистично, что почти трансформируется в своего рода болезненный оптимизм. Что точно не то, чего Дин ожидал, но дело своё сделало. Начинается. Господи. Ему жаль, что Сэм не поговорил с ним. Умирать — это одно, но умирать со всё ещё рассерженным на него братом… Но это не в его силах, и бесполезно мучиться из-за того, на что он не в силах повлиять, когда есть то, что он может изменить. Начинается... как глупо, он даже не знает, что это? Что-то связанное со Стеной, монстрами, от которых кожа хочет слезть с тела, демоном с белыми глазами, одержимым категорическим разрушением, и девочкой, умершей почти год назад. В участке Пэм пытается заговорить с ним, наверное, стремясь выведать как можно больше информации о недавнем любовнике (ха), но он проходит мимо неё и следует прямиком в комнату для допросов. Кто-то уже привёл туда Бэлу: она выглядит невыспавшейся, но не усталой, и, несмотря на внешнее спокойствие, в её расширенных глазах заметна толика ужаса, который, кажется, заразителен. Дин складывает руки на коленях под столом так, чтобы ни она, ни Кас не видели, как они трясутся, и спрашивает: — Скажи, что мне нужно знать. Бэла качает головой, и Дин уже наполовину встаёт со стула, прежде чем она быстро говорит: — Я не могу сказать тебе. Это должен быть вопрос. Это лазейка в моём контракте. — Хорошо. Что мне нужно знать? —У меня была сделка с Лилит, — тут же говорит она быстро и тихо. — Она помогла мне, когда я была ребёнком, в ответ на что я согласилась предоставить любую услугу, о которой она попросит меня тогда, когда захочет. Это было двадцать лет назад. Впервые я увидела её в прошлом году, когда она пришла ко мне с другим лицом, но теми же белыми глазами, и сказала, что нужно освободить её семью. Ей нужно было укрытие, что-то большое, где странные отголоски её магии некоторое время будут незаметны. Я купила для неё склад. Ей нужны были ингредиенты для заклинания, все редкие и незаконные. Для меня не проблема, как ты можешь догадаться. Она хотела, чтобы магией занялась я... ну, я колебалась, но особого выбора не было. — Так что та комната на складе?.. — По сути, моя мастерская, да. Были и другие заклинания, знаешь ли, для защиты здания, чтобы остаться незаметной и всяких странных вещей, и... в любом случае, значения это не имеет. Я колдовала до, после и во время. Я подготовила для заклинания все странные ингредиенты, которые были необходимы. И это было прекрасно, я думала, что сделка выполнена, но потом она сказала, что ей нужно ещё кое-что. Ребёнок. Я отказалась. Я не настолько бессердечна. Она просто рассмеялась и сказала, что тогда сделает это сама, и она... и она сделала. Но... я сказала, что не хочу иметь с этим ничего общего, но она привезла девочку... она привезла Джо в мой дом, чтобы удерживать до тех пор, пока не... подготовит. Именно это заклинание я собирала, и Лилит собиралась задействовать его внутри Джо, так как она была последним ингредиентом. И тогда она... — Эту часть я знаю, — быстро обрывает Дин, сглатывая подступившую тошноту. Джо презрительно смотрит на него из своего угла (он не помнит, когда она пришла, но, конечно, она тут). — Но я не понимаю... Это заклинание было для разрыва в Стене, верно? —Да. — Так как... Я хочу сказать, разрывы начали появляться всего пару месяцев назад. Джо была, э-э, Джо мертва уже почти год. Бэла пожимает плечами, и, как ни странно, в этот раз на вопрос отвечает Кас: — Магия крови сложна, даже если суть достаточно проста, и ей требуется... время на распространение. Похоже на заражение крови. Она не поражает сразу. Год весьма впечатляет, если учесть размер Стены и концентрацию её силы. — Напомни мне попросить у неё автограф. — Я просто имел в виду... — Знаю. Прости. Взгляд Бэлы мечется между ним и Дином, и тот чувствует, как лицо вспыхивает безо всяких на то причин. Но всё, что она делает — склоняет голову, признавая правоту Каса, и, грохоча наручниками, слегка наклоняется вперёд, чтобы сказать: — Ты знаешь, что это значит? Что я говорю тебе? — Я... я не уверен. Кас под столом проводит пальцами по его ноге. — Она в Стене, Дин, — говорит он. — То, что от неё осталось. Она заражает её. Уничтожает. Дин сглатывает снова и снова. Его рот сейчас сух, как Сахара, если не считать ужасного медного привкуса на языке и внезапно потекшей в горло крови из слишком сильно закушенной щеки. Он уже знает, что она внутри Стены. Что это её кровь. Вся она. Или всё то, что осталось после девочки после путешествия через ад и обратно. Это Джо — деформированная, изуродованная и ужасающая, но всё-таки где-то это она. Восьмилетний разум уничтожил что-то, что старше письменной истории. Он всё это уже знает, но всё же... ...боже, ему нужно выбраться отсюда, ему нехорошо... Но на его колено под столом опускается ладонь, лёгкая, но тёплая, доверительная и знакомая. Он фокусируется на ней и больше ни на чём другом, пока дыхание не стабилизируется, а желудок не возобновляет свою работу. — Ты сказала, — произносит он, когда снова получает способность говорить: — Ты сказала — начинается. Что это значит? — Она прорывается. Я чувствую это. И я... Лилит знает, где я нахожусь. Я не могу объяснить как, но просто чувствую, а ещё предполагаю. Она нашла меня. — Так почему ты до сих пор жива? — В точку, —говорит Бэла. Ох, это... учитывая все месяцы теорий, разочарований и беспорядка... Всё это слишком. Голова разрывается от обилия новой информации, а его утомлённый разум хочет взять тайм-аут, достаточно долгий, чтобы присесть и разложить всё по полкам. Но он не может, не может, потому что — начинается. Всего этого уже слишком много, но ему нужно больше. Он спрашивает: — Мы можем её остановить? Бэла пожимает плечами. — Я рассказала всё, что знаю. Думаю, ты в курсе, где её найти. Если у тебя есть чёртовы догадки, что делать, то желаю удачи. Теперь заплатите. Они оба смотрят на Каса. Тот кивает. — Мне нужна твоя помощь, — сухо говорит он Дину. — Я должен пропустить свою магию через тебя, пока я привязан. Это будет более мирно, чем твой... предыдущий опыт, я обещаю. — Бэле он говорит: — Я извлеку твою душу. Это практически безболезненная смерть. Но я должен заворожить твоё тело... простых чар должно быть достаточно, чтобы поддерживать видимость жизни так долго, чтобы отвести подозрение от Дина и меня. Если завтра утром тебя найдёт кто-то живой — если завтрашний день вообще настанет — то покажется, что ты умерла от не обнаруженной ранее аневризмы. — Хорошо, — говорит Бэла, откидываясь на спинку стула. — Готова, когда ты готов. Процедура, если её можно так назвать, ужасающе спокойна. Кас берёт руку Дина, а затем перегибается через стол, чтобы коснуться двумя пальцами её лба. Он чувствует магию — рванувшуюся глубоко внутри него, не резко, но всё равно почти болезненно от своей интенсивности. Шрам на плече пронизывает вспышка боли, будто магия резонансно подключается к нему. Кончики пальцев Каса светятся мягким золотом, как невидящие глаза Джо, и ощущение раскалённой капли расплавленного металла ползёт вниз и разливается по телу. Он сжимает пальцы вокруг света, и когда вновь разжимает руку, там очень, очень пусто. Бэла издаёт тихий вздох, и на секунду Дину кажется, что он видит, как она резко прогибается вперёд, и её голова тихо касается стола. Но её силуэт дрожит, и когда он моргает, чтобы прояснить взор, она снова сидит ровно и смотрит на него, наблюдая с властным выражением, которое, кажется, максимально близко к обиженному молчанию. Вот так просто всё кончено. Никакой подавляющей агонии, никакого неуклюжего царапанья, как при последней попытке Дина. Ужасно выбивает из колеи... но безболезненно, как Кас и обещал. Она просто... исчезла. Джо в углу на удивление равнодушна. И примечательно, что она всё ещё здесь. Бэла умерла, но Джо всё ещё здесь, наблюдает, судит и преследует, и Дин чувствует, как отчаянное чувство безнадёжности грызет его изнутри. Кас, сидя возле него, продолжает молча держаться за его руку, и, несколько мгновений спустя, Дин откашливается и говорит: — Мы должны идти. — Да, — соглашается Кас. — Ещё многое предстоит сделать. _____________ *Герника — Картина Пабло Пикассо, написанная в 1937 году. Изображает страдающих людей, животных, и трансформированные под воздействием насилия и хаоса здания. *Макарена (Macarena) —песня дуэта Los del Río. На её основе возник танец со сходным названием. *Рифф — Короткий повторяемый музыкальный фрагмент.