Мастер и Маргарин

…Возможно, такие мысли были отвратительны, недостойны и попросту неприемлемы для изнывающего от сердечной тоски влюбленного, но от правды никуда не денешься: даже когда пропал Мастер, Маргарину не было так чудовищно плохо, как теперь. Ноги в высоких туфлях пылали, стертые уже до мяса, громадная кованая пластина с черным пуделем, закрывавшая большую часть торса, медленно, но верно ломала хребет, какая-то нелепая рыцарская юбочка, прикрывавшая все самое тайное, раздражающе лязгала при каждом движении, массивная корона врезалась в кожу головы, все углубляя кровавые бороздки… Да в придачу ко всему еще страшно ныли распухшие до синевы колено и рука, к которым приложилась в начале бала добрая половина бескрайнего ада. «Держитесь, королева, будьте же богиней этого праздника…» Да пожалуйста! Рин летал по бальным залам, пол которых пылал раскаленными углями, и в пламени тысяч факелов его длинные кудрявые волосы развевались огненно-рыжим стягом. Ни тени страдания не мелькнуло на его улыбающемся лице, а движения были легки и по-женски изящны – все для вас, проклятая нечисть! «Только не невнимание, королева, помните, только не невнимание…» Получите! Кивки и повороты головы всем и каждому, улыбки, выскочившие из недр памяти французские слова с идеальным прононсом, заливистый ведьмин смех… Поцеловать ручку – пожалуйте, подержать кости на удачу – извольте, будьте ловки поймать… Рин даже, несмотря на круглые от ужаса глаза Коровьева и верещанье Бегемота, подарил нескольким особенно занятным кавалерам и дамам по недолгому, но адски зажигательному танцу, после которых совсем перестал чувствовать израненные ноги. Голова у него кружилась безумно, хоть он не пил ни капли спиртного, в мыслях стояла кровавая пелена, тело его било судорогами от боли и усталости, превышающих всякий человеческий порог, и только одно юноша повторял как заведенный, им лишь удерживаясь на краю бездны: «Мастер! Мастер!..». Полночь утопала в кипящем вине, и воспаленные глаза едва различали обнаженные силуэты танцующих. «Ты бы, пожалуй, безупречно вписался сюда, Бес… - в тумане полузабытья думал Рин, улавливая то тут, то там среди сплетения голых тел одно-единственное, блестящее в рассеянном огне печки. – Тот вдохновенный, пылающий ты, перед которым так сладко было мне трепетать, ожидая россыпи поцелуев-укусов… Как же я хочу, хочу, чтобы ты был сейчас здесь! Ты ведь не обожжешься, как я, ты выдержал солнце Голгофы, а уж нещадней его ничто не палит… Вернись же…» - Королева! Алмазная Донна!.. – в отчаянии звал Коровьев, не в силах удержать обезумевшую хозяйку бала, что хохотала и носилась меж восторженных, безвозвратно влюбленных в нее гостей, повсюду оставляя темные кровавые отпечатки.- Марго!.. Но Рин не слышал. Он умирал, и ему было плевать на это, на все в этом мире плевать, кроме его Мастера, его Беса-Борислава, с которым если не на этом, то уж на том свете они обязательно встретятся… Музыка еще гремела в его мозгу, но толпа гостей вдруг отхлынула в разные стороны вместе с ней, и все смолкло. Рин вскинулся, обернулся, как одуревший от крови волк: ну! Что еще?! Кто?! Сюда, черти, всех уважу! Ну?!!.. Воланд шел через расступившуюся толпу гостей в грязной и заплатанной ночной сорочке, опираясь на шпагу, как на трость. Остановившись, он заговорил зачем-то с отрубленной головой, которую Азазелло принес на блюде, но Рин сейчас не мог понимать слов – стоял, будто гвоздями прибитый к похолодевшему воздуху. Отрубленная голова как-то обратилась черепом-чашей с изумрудными глазами, потом грянул выстрел, чаша наполнилась кровью… Молодой король бала смотрел и не видел всего этого, быстро остывая на могильном холоде окутавшегося тьмою зала, и сердце его билось в груди все тяжелее и глуше. Прокатился гром, упали стены, пополз где-то далеко черный огонь, толпа мертвецов стала гнить, и трупный пепел скользил по струящемуся во тьму плащу Воланда. - Пей! – ударил в нос тошнотворный запах теплой крови, и густая алая жижа залила все вокруг…