Мастер и Маргарин

…В больничном халате, босой, осунувшийся и изрядно поседевший, Мастер насилу поднялся, но не докончил движения, застыв на коленях и чумными глазами глядя на собравшуюся в незнакомой комнате вполне знакомую публику. Сколько раз он видел их сквозь изрытые буквами листы своего романа: в толпе на площади, среди легионеров, в тени редких камней на Лысой Горе… на балконе у Понтия Пилата и в саду, когда он с Каифой разговаривал… Они не прятались, но и люди их не замечали, словно нечто само собой разумеющееся, и лица эти возникали то тут, то там, вплетаясь в черты совершенно любых лиц – но Мастер всегда их видел. И вот теперь они сидели перед ним все вместе, настоящие и изначальные. К чему бы такой странный сон?.. - Ты!.. Едва слышный выдох, одними губами очерченные звуки – но Борислав узнал голос так болезненно четко, что недавно начавшее шалить сердце сжалось и заныло. Взгляд его упал на еле узнаваемую, истерзанную, измазанную кровью фигуру – и мужчина придушенно вскрикнул. - Бегемот! – шепотом рявкнул Коровьев, и кот стрелой бросился к Мастеру со стаканом спирта. Рин рванулся было следом, но тело, в отличие от души, было уже полностью сломлено, и юноша сумел только качнуться вперед, задохнувшись от пронзившей его кошмарной боли. Из воспаленных глаз полились ручьями горячие, безудержные слезы, скопившиеся за долгие, долгие века разлуки и безысходности, израненное тело затряслось в рыданиях – и только спина осталась все такая же прямая, словно согнись она хоть немного – и все исчезнет… Бегемот напоил Мастера спиртом, и выражение полнейшего душевного хаоса медленно сползло с его лица. - Другое дело, - заметил Воланд, первым нарушив затянувшееся молчание. – А теперь поговорим. Кто вы такой? Откуда? - Из дома скорби, - губы Мастера искривились в неживой усмешке, - душевнобольной. - Уж так-таки душевнобольной? – иронически передернул бровями Воланд. – Вы, я уверен, больны не сильнее всего остального общества. А впрочем, разговор не о том. Вот это очаровательное существо, - он легко хлопнул Рина по плечу, вызвав придушенный стон, - называет вас Мастером и до небес превозносит ваш роман. Более того – готово ради вас, без преувеличения, на все что угодно. Глухая враждебность появилась во взгляде ночного гостя, и чем четче привыкшие к больничному полумраку глаза различали увечья, музеем которых стало тело его любимого, тем яснее становилось: еще немного – и Бориславу будет уже плевать и на свою болезнь, и на суть сидящих перед ним существ, и на весь мир. Он станет убивать. - Ну, ну, - чуть возвысил голос Воланд, уловив эти нескрываемые чувства во всем облике тихо поднимающегося на ноги человека. – Вам не стоит забываться, Мастер. Вам ведь известно, где вы сейчас находитесь и с кем говорите… Я хочу взглянуть на ваш роман. - Хоть и знаете, что я его сжег, - процедил сквозь зубы Борислав, намечая телом движение, чтобы обойти загораживающего дорогу кота и приблизиться к столу, по другую сторону которого Воланд все еще держал Рина за плечо – одну сплошную ссадину. - Невежа и невежда, - покачал головой Воланд. – Рукописи не горят. Повинуясь его кивку, кот проворно юркнул под стол и тут же вылез оттуда с толстой, чуть обгоревшей по краям рукописью. Рин вновь отчаянно дернулся, и в этот раз Воланд не стал его удерживать. Юноша, хватаясь за стол, поплелся вперед и, даже не взглянув на роман, повис на шее у Борислава, потому что ног у него, по сути, уже и не было. - Видишь?.. Твой роман… Всесилен… - можно было разобрать в полившемся бессвязном шепоте, полном счастья и невыразимой горечи. - К черту роман… к дьяволу, вот этому самому… Только не уходи больше… Снова что-то было неправильно в этом серебристом прямоугольнике лунного света, в теплой от каминного огня и от него же убийственно холодной комнате, с этими людьми и нелюдями – что-то было неправильно… Но никому уже не было до этого дела. - Чего вы хотите, вы двое? – спросил Воланд, и негромкий его голос отразился от стен. - Опять в подвал в переулке на Арбате, и чтобы лампа загорелась, и чтобы все стало, как было, - собравшись с силами, ответил за обоих Рин. - Подвал так подвал, - не стал возражать Воланд. – Азазелло! Зови Абадонну, и отправляйтесь туда. Расчистите место нашей паре. И чтоб без глупостей, туда и обратно! – строго наказал он, прищурив на Азазелло свой всеведущий зеленый глаз. Рыжий кивнул и исчез. - А вам я вот что скажу, - обратился Воланд снова к Мастеру. – Поначалу я был в полнейшем смятении, но теперь вижу: этот юноша ради своей любви пошел на то, чего не вынесла бы никакая женщина, и готов был пойти еще на большее, поставь я ему соответствующее условие. Вы счастливы, одаренные такой любовью. Благословите за нее свой роман! - Не стану, да будет он проклят! – неожиданно выплюнул Мастер, и взгляд его, полный смерти, был прикован к искалеченным ногам Рина. Воланд расхохотался, коротко и резко. - Подобно вашему роману, этот юноша, как ни странно, не горит, - сказал он, и увечность Рина как-то внезапно кончилась. Он остался бледен и худ, но ни царапины более не портило его кожу, а ноги были совершенно целы. – Теперь вы, я надеюсь, избавились от жгучего и, к счастью, неосуществимого желания меня убить? Борислав не ответил. Багряная пелена сползла с его глаз, но лицо осталось хмурым. Он крепче прижал к себе любимого и прямо посмотрел на Воланда. - Я благодарен вам, что вы вернули нас обоих друг другу, - сказал он негромко, но ясно. – Однако того, что ему пришлось пройти, я вам вовек не прощу. - Не стану я с вами разводить дискуссии о добре и зле, - Воланд расслабился и даже слегка зевнул. – Влюбленный – хуже несмышленого младенца. Но ваша комната готова, - подытожил он, поймав взгляды появившихся у двери Азазелло и Абадонны. – Ступайте.