Любовь и проруби

На кухне было беспокойно: мать носилась по ней с кастрюлями и подносами с едой, не в силах сосредоточиться на чем-то одном. То салатик бросится нарезать, то в рассольник лаврушки еще подкинет, а то мало. Саша сидел перед мусорным ведром, начищая картошку и подпирая стулом дверь, чтоб Лизка не углядела, что они там варганят к новогоднему столу, бросится ведь еще помогать, а Саша где угодно хотел бы провести праздник, но только не перед унитазом. Двенадцатилетняя Лиза уже обладала зачатками типичного (и не типичного, что радовало) женского поведения, брала мамины туфли на каблуках и шастала в них, думая, что мама не видит, но мастерством ангел кулинарии ее обделил, это точно. Даже в ее бутербродах существовал риск найти что-то несъедобное. Саше, например, как-то досталась веревочка от колбасы. Ваньке повезло меньше - с листками салата он проглотил жука. - Может, мы зря так с ней, - рассуждала мама, шинкуя укроп. - Воздастся потом горе-поваром. Будем продукты от нее прятать. - Ну а чего она, пускай за ум берется, - отозвался Саша, изворачивая ножичек, чтобы отрезать картофельную шкурку. Мама очистила от зелени нож, с некоторой строгостью взглянув на него. - Вот ты и проследи. Ты же старший. Вся Сашина жизнь упиралась в это: ты же старший, ты ответственный, тебе надо это, тебе надо то, тебе надо, тебе надо... - Да я... и так уже. Слежу, как могу, - пробормотал Саша, ссутулив плечи. - Старайся лучше. - Саша скованно кивнул на ее слова. - И не сутулься. Это было обычно. У родителей была своя особая планка, по которым они оценивали людей, и Саша изо всех сил старался соответствовать. Но чем больше он вырастал, тем явственней понимал, что с ним что-то не так. Что-то не так в этих его долгих взглядах, обращенных на Ваньку, и в трепетном чувстве, которое рождалось у него в животе, когда брат его обнимал. - Мам, - позвал он, ощущая, как подрагивают руки. - А ты меня любым любить будешь? - Конечно, ты же мой ребенок, - легко ответила мама, увлеченная заправкой винегрета. - Почему ты спрашиваешь? - Да так, просто, - отмахнулся Саша быстро, откладывая очищенную картошку в кастрюлю с водой. Мама подошла к нему, услышав, наверное, что-то в его голосе, положила руку на плечо и развернула к себе. Заговорила ласково, но со стальными нотками: - Сашенька, что случилось? - Ничего. Все хорошо, мам. - А ну не ври матери! - она сердито сдвинула брови, усилив хватку на плече. Ложь мама презирала. - Правда, правда ничего. - Саша молился, чтоб это прозвучало убедительно. Он бы ни за что не смог сказать ей истинную причину своих тревог - откуда-то знал, что ничем хорошим это не кончится. Мама поджала губы, пронзая его взглядом таких же голубых, как у него, глаз, и отошла обратно к плите. Сашина мама презирала ложь, но именно в тот момент он понял, что она сама солгала, пусть еще и не знала об этом. Не будет она его любить. Не будет. Не будет.

***

Осознание накатывает на Сашу парой годков позже, в пятнадцать, самый разгар полового созревания и переосмысления действительности. Жуткая комбинация, придуманная Сатаной, и самое нехорошее время для выяснения каких-либо о себе фактов. Особенно таких. Поэтому сейчас Саша сидел на свой кровати, вжавшись в стену, и ревел, размазывая слезы с соплями по лицу. Ситуация была смешная: расплакаться после спонтанной дрочки не было тем, что возводит на вершину самомнения, но Саше было не смешно. Он обнимал себя руками, захлебываясь в плаче, и до побеления сжимал губы, чтобы ни один противный звук не слетел с них, чтобы никто не услышал, потому что если это произойдет, то он не уверен, что сможет отмолчаться. Смахнул запачканный белесым платок за кровать, - это было мерзковато, но достойно справиться с последствиями сейчас он просто не мог. Ну нет, нет! Как так могло получиться? Ну почему именно он? Он ведь только-только начал завоевывать родительское доверие как взрослый и ответственный человек. А ему тут такую свинью подложили. Сашу за это убить могут, и не обязательно на охоте, ему нельзя, нельзя таким быть. Не здесь. Блять, ну почему он такой? Саша дернулся от звука поворачиваемой ручки двери. - Сашка, ты там? - спросила Лиза, стучась. - Ты зачем закрылся? - Д-да, да, все хорошо, - со всхлипом ответил Саша, судорожно вытирая лицо рукавом. - Я просто в ванной был. - Саш, - голос Лизы зазвучал обеспокоенно, - у тебя там все нормально? Открой. Не надо. Уходи. Уходи. Саша через дверь буквально почувствовал, как она достает из-за пояса стилус, чтобы начертить отпирающую руну. Никакого личного пространства в этом доме. - Лиз, Лиз, не заходи. Я, э-э, - он поправил сбитые на бедрах штаны, - не одетый. - Ой, да чего я там не видела. - Лиза, стой... Дверь открылась, и Саша, не зная, куда спрятаться, прижал к груди подушку, настороженно сверкая блестящими от слез глазами в сторону вошедшей сестры. Та, увидев его состояние, застыла на пороге. - Саш, ты чего? У Саши не было шансов скрыться от ее вездесущего глаза, не с его отсутствующим талантом ко лжи и бледной кожей, на которой ярко проступают красные от рыданий пятна. Конечно, они же все привыкли, что Саша кремень, что не пасует перед трудностями и может справиться, в принципе, с чем угодно, и зрелище его в таком виде, наверное... разочаровывает. Но больше всего им был разочарован он сам. А если мать узнает? А если отец? Он же его застрелит, бракованного такого... - Ничего, - бурчит он, пряча лицо в подушку. Лиза осторожно подходит, присаживается на кровать и тянет руку, будто думая погладить его по плечу, но почему-то этого не делает. - Что случилось? В обычное время Саша огрызнулся бы типа "пизда с жопой разлучилась", но сейчас он только бормочет: - Я не могу тебе сказать. Лиза выглядит опешившей. - Чего там у тебя приключилось, что ты мне сказать не можешь? Справедливый вопрос. У них с Лизой и Ваней была закрытия система, где крутились разнообразные общие тайны и проделки, так что ее удивление понятно. - Саш, - мягко говорит Лиза. - Я никому-никому не скажу, обещаю. Лизка болтливая, но она бы действительно никому не сказала. Высокоморальная раздолбайка. Ванька такой же, но ему бы Саша под страхом самой мучительной смерти ничего не сказал. - Я боюсь, что после этого ты не будешь относиться ко мне так, как раньше, - тихо делится он страхами. - Ты не можешь сделать ничего такого, - уверенно сказала Лиза, не удержалась и все-таки коснулась его напряженной руки. - Саш, я помочь тебе хочу. Саша горько усмехается: - Горбатого только могила исправит. - Ну Саш... Лизкины темные глаза были полны участия и сочувствия, она искренне хотела знать, что Сашу мучало, это он не хотел, чтобы она знала. Так, надо сжать яйца в кулак и поступить, как мужик. А мог ли он еще считаться за мужика?.. С другой стороны, если не Лиза, то никто. Никто его такого не примет. Лиза подсела ближе на кровати, смекнув, что Саша сейчас тайну ей какую раскроет, и нетерпеливо поерзала. Саша открыл рот и поперхнулся, то ли воздухом, то ли словами, которые у него в глотке застряли. - Я. Я этот, - Саша облизывает губы, чувствуя, как во рту пересохло, - гомо. Гомосек, в общем. Он чувствует ужасающий холод на месте, где только что была Лизина ладонь, теперь прижатая к ее губам. Саша опасливо поднимает взгляд, глядя в ее глаза, широко распахнутые и подозрительно блестящие. - Что, противный стал? - Сашин голос подводит его на последнем слове, из-за чего это звучит отвратительно жалко. Лиза со всего размаху вдуривает ему нехилый подзатыльник. - Ты хоть думай, что говоришь! - визжит она. - Какой же противный, ты же брат мой. Да я, да я за тебя горой, - она неожиданно всхлипывает. - И я знаю, что ты за меня так же. Лиза проводит пальцами под глазами, стараясь не размазать тушь, а потом плюет на это дело и кидается к Саше в объятья, крепко обхватывая его обеими руками. Саша прижимает ее к себе, давление противного клубка эмоций в его груди ослабевает, позволяя вздохнуть свободно. Все хорошо. - Сашка-Сашка, как же ты будешь. Тут, такой... Ох, Сашка-а! Саша гладит ее по спине, вдыхая вкусный запах ее духов и кожаной формы. Они сидят так, наверное, около часа. Потом Лиза шепотом объясняет ему, что он не какой-нибудь гомосек, а гей, и что на самом деле это слово совсем не обидное и ни в коем разе не ругательство, просто люди их окружают невежественные. Что совершил Саша только что какой-то каминг-аут, и что Саша не трусливый, просто это всегда немного страшно - признаваться. Но другим, в его случае, об этом лучше не знать. Что Лиза давно о чем-то таком догадывалась и интересовалась этой темой, поэтому сюрпризом для нее стал только Сашин моральный раздрай, вызванный этой новостью. Говорит, что да все с тобой хорошо, не слушай никого, а если чего кому не нравится, то пусть нахуй идут. Будут они тебя еще жизни учить, пидоры. Саша понимает, что у слова "пидор" есть только одно значение, и к нему оно никак не относится.

***

С того для Лиза берет за привычку рассказывать Саше каждое якобы важное событие в своей жизни, будь то первый секс или неудачный эксперимент на кухне, и даже от рассказов об этом уши вянут. Однажды Лиза говорит: - А я вот с девочкой поцеловалась. Саша спрашивает, сдерживая волнение: - И как тебе? Менее одиноким от пополнения в голубых рядах он бы себя не почувствовал - никому ведь такой участи не пожелаешь. - Ничем вообще не отличается от мальчиков. - Лиза смеется. - От девочки только пахнет лучше. Сашина самоненависть немного, самую малость подтаивает, когда он это слышит. Может, это что-нибудь да значит.

***

Это точка невозврата, подумал Саша, поерзав по постели задницей. Чувство было странное, но не плохое, какое-то даже приятное, и именно это означило финал Сашиной натуральности, если такая хоть когда-нибудь имелась, в чем он очень сомневался. Одно дело получать дрочки и миньеты, - на зоне же и не такое происходит, потом мужики как-то реабилитируют себя в собственных-то глазах, и совсем другое - в жопу дать и обиженным не остаться. Саша не остался. Вадим, прикрываясь одеялом, навис над ним с обеспокоенным выражением лица. - Я даже представить боюсь, о чем ты сейчас думаешь. Саша тихо усмехнулся, потерев кулаком глаз. - Да так, по мелочи. Когда он убрал руку от лица, Вадим все еще сидел рядом, и взгляд у него был ласковый и нежный, как шелк. Целый рулон золотого шелка. Саша шелка не видел никогда, но подозревал, что зрелище было то еще. - Ты нормально себя чувствуешь? - спросил Вадим. Саша внимательно к себе прислушался, хотя с его полуразобранным сексом мозгом это было сложновато. Никаких тревожных сигналов, вот вообще. - Все здорово, - ответил он. Вадим просветлел и быстро чмокнул его в переносицу, Саша слегка поморщился и решил, все-таки, спросить: - А можно мы в следующий раз поменяемся? Типа... местами. В смысле, Саше понравилось, серьезно классно, он не думал, что так может быть, но он бы тоже... Ну, хотел. Если можно, конечно. - Не просто можно, а даже нужно. - Вадим тыкнул по кончику его носа, а потом прилег рядом, уткнувшись лицом куда-то в Сашину шею, ногтями царапая ему ребра. Саша прикрыл глаза, положив руку на его спину, и наслаждался табуном мурашек, бегающих по коже, следовавших за Вадимовой рукой, как овцы за пастухом. Ка-а-айф.

***

Вадим всегда говорил ему, что в этом нет ничего плохого или стыдного, но ему-то понятно, бессмертному со временем все приедается и тянет что-нибудь новое попробовать, а у Саши немного по-другому. Просто, говорил, так получилось, родился такой. Никто не виноват и исправлять ничего не надо, типа как с левшами. Вадим, правда, тактично умолчал, что раньше левшей переучивали и били, чтоб не смели левой писать, отродья дьявола этакие, но Саша об этом знал из маминых рассказов, потому что Ванька у них был левшой. Ух. Ванька. Меньше, чем аналогичного разговора с побратимом, Саша хотел только разговора с отцом, даже если бы он спионерил из его сейфа ружье и те гранаты времен Великой Отечественной, все равно бы это ему успокоения не добавило. Но этот разговор обязан был состояться, задрало уже на вопросы: "А че это у тебя на шее?" отвечать: "На шею пизданулся, отвали, пожалуйста". Ванька вышел из Института весь такой художественно растрепанный и красивый, прям мечта всех девочек-подростков. И Саши тоже, но он из этого уже вырос. - Ты поговорить хотел. Саша кивнул и осмотрелся, так, на всякий пожарный. Лишние уши им тут некстати. - Мне тебе сказать кое-что надо. Ваня слегка нахмурился. - Это из-за... - Не, нет. Не из-за этого. Ну да, отец-фашист и всякое прочее. Для Саши это погоды не делало, и он справедливо надеялся, что Ваня отнесется к нему так же. Они присели на хладные ступеньки крыльца. Саша нервно заламывал пальцы, не зная, как начать, потому что с ходу, в лоб, такое говорить сложно. - Чего ты жмешься, - не выдержал Ванька. - Говори как есть, не томи. Саша незаметно потер руну побратимов и подумал: ну давай, родная. - Я, короче, встречаюсь кое с кем. - Ого. - Ваня лукаво улыбнулся и толкнул его острым локтем. - Я так и подумал уже. Я ее знаю? Саша вздохнул, вытерев вспотевшие ладони об штаны. - Об этом-то разговор... Короче, это не "она". - В смысле? То есть, ты... - Ваня замолчал и лицо его как-то не по-доброму поменялось. Саша сглотнул, надеясь слюнями утопить волнение в желудке. - Так ты что... из этих? - Ну. Ну по типу. Ваня отвернулся, невидяще глядя прямо перед собой. - И... и с кем ты? - Саша промолчал. - С этим, Химкинским? - Саша улыбнулся краешком рта, но эта улыбка быстро пропала, стоило заметить внимательный Ванькин взгляд, и в ответ он только промычал что-то согласно. - Так это он тебя надоумил... - Вань, я такой всегда был. С самого начала. - Но ты же нормальный. Ну да, стереотипы, как же без них. - Если ты думаешь, что я переодеваюсь в Лизкины шмотки, люблю розовый цвет и прочую дребедень, то это по-прежнему не так. И домогаться я до тебя не собираюсь, если в этом проблема. Ваня неверяще покачал головой, и от этого небольшого движения Саша почувствовал, как внутри что-то обрывается. - Я не понимаю, - пробормотал Ваня сокрушенно. Потом вскочил, а Саша, путаясь в ногах, вскочил следом. - Не знаю, я... Мне надо это. Подумать. Да, ага. Подумать. Саша открыл рот, чтоб сказать что-нибудь в свое оправдание, но оправданий не было, как и других слов, способных что-то исправить, а он пытался их найти и уже не первый год, и он просто закрыл рот и смотрел, как Ванька спешно скрывается в Институте. Ну, он сделал все, что мог. Легче не становилось, но Ванька, Вань, пожалуйста, надумай что-нибудь хорошее.

***

- Я всегда знал, что с тобой что-то не так, - довольно заявляет их неудачный простец-вампир, Семён, после очередного Сашиного выхода в свет. - Неужели? - саркастично отзывается Саша. - Да у тебя прям радар. - Ну я бы не сказал, что радар, но... - Сём. - Лара несильно пинает его в голень, прерывая, и с улыбкой говорит Саше: - Ты молодец, что признался. - Вот да, - кивнул Семён. - Респект и уважуха, как у нас говорят. Если чего, то мы - могила, не переживай. Честное пионерское! Блин, правда, очень смелый поступок. Саша нервно улыбнулся и незаметно вытер с виска пот. Очко сжалось так, что, казалось, уже не разожмется. Вадим бы загрустил. И Саша тоже. Нормально. Жить можно.

***

Жить можно, но иногда кажется, что нельзя. Когда Саша пришел с охоты полуубитый, Лиза с Ларой, каким-то ебанным чудом оказавшиеся у него в комнате - вам своих, сука, мало?! - умоляют их не выгонять, аргументируя это тем, что Сашина комната в Институте самая тихая. И если Лара думает, что про кладбище и склад пошутила негромко, то она ошибается, но сил на них уже нет - все черти выпили. - Хрен с вами, - говорит Саша, прям в одежде заваливаясь на кровать и накрываясь тяжелым пуховым одеялом. - Не, он с тобой, - говорит Лиза едва слышно. Вообще, все эти шуточки-шутейки про хуи и голубой цвет уж порядком поднадоели. У всех как будто тормоза на них слетели, дай только что-нибудь такое упомянуть и все, их как цепной реакцией накрывает петросянкой. Невыносимо уже. Как его предки только не спалили еще с таким-то ором на всю Москву. Саша почти засыпает, девки начинают трепаться об одежде, цветах каких-то, оттенках удачных. Лиза, наверное, показывает Ларе свои пестрые тряпки, без слов предлагая что-нибудь примерить. В горле зарождается крик простеста, когда слышится шорох одежды, падающей на пол, потому что женщина в его комнате, голая и тем более рыжая - да ни в жизнь! Он почти встает с кровати, а потом... да херушка с ними со всеми, не шумят, в вещах не роются, пусчай делают, чего хотят, а то под одеялком хорошо так... - Тебе бы сюда чего-нибудь голубое натянуть. - А у тебя есть чего? - Если брат только. - Ага, и его уже кто-то натягивает... Ну это уже ни в какие ворота. - Вы все поохуевали, что ли? - Саша, как сомнамбула, медленно поднялся с кровати, впериваясь взглядом в поникшие девичьи мордашки. - Ой, Сашка. А мы думали, ты спишь уже, - тянет Лизка виновато. - Уснешь, блять, с вами. В Ванькиной комнате самого Ваньки нет - в ванной ополаскивается. Саша бы тоже не отказался, но просить об этом как-то неловко, поэтому он просто заваливается на кровать и пытается хотя бы чуток покемарить, и класть он хотел, что там Ванька о нем думает, понятно? - Слушай, я тебе, конечно, ничего не говорил, но... - начинает Ваня, выйдя из ванной, но Саша грубо его одергивает, скрывая нервозность: - Ой, завались уже. Когда этих куриц из моей хаты вытолкнешь, тогда и выебывайся. Ваня что-то пробормотал, переоделся и спешно вышел. Вскоре, правда, он вернулся, и по его недовольному стону Саша понял, что выгнать никого не получилось. Ваня ложится рядом с ним на спину, оттесняя его к стенке, и очень сильно чувствуется, как он напряжен. Буквально каждой мышцей. Саша, рассматривающий однотонную зеленоватую стену, чувствует болезненный укол куда-то в район сердца, никак не связанный с оставленной там демоном царапиной. Ваня тянется к тумбочке, шурша чем-то бумажным, и чиркает зажигалкой. - Мама будет ругаться, что ты опять в комнате курил, - говорит Саша. - Не будет, - говорит Ваня непринужденно. - А на меня ругается. Ванька фыркает, причмокивая губами. - А она меня больше тебя любит. - Ты приемный, - напоминает Саша. Ванька толкает его в бок. - Вот и мотай на ус, сынуля. Чего-то тебе, значит, не достает. Он резко замолкает, и Саша мрачно усмехается. Да, он тоже об этом подумал. - А ведь мы в одной кровати с тобой спали до двенадцати лет, - он вспоминает это время, детское и беззаботное, когда им никаких сложных миссий не поручали, а самой большой опасностью был Харитон с ремнем, разыскивающий их в библиотеке после полуночи. - Ага, а потом перестали, когда шишка по утрам начала вскакивать. - Ванька гаденько смеется сквозь сигарету в зубах. Саша прыскает со смеху, забывая, о чем таком они, собственно, и ведут завуалированный разговор, а потом вспоминает. Разворачивается к Ване лицом, кряхтя от боли в конечностях, и укладывается, касаясь щекой его плеча. Не дернулся, не поморщился, ничего. - Вань, со мной же все нормально? - спрашивает Саша тихо. Ваня тушит сигарету об тумбочку и делает такое движение рукой, от чего Саше кажется, что он его сейчас обнимет, но не делает этого. Похлопывает только по локтю, неуверенно так, смущенно. - Не то чтобы нормально, но... пойдет.

***

Их жизнь омрачает война. Знание, что где-то умирают охотники, молодые и глупые, как они сами, и толпы, как бы это смешно не прозвучало, невинной нежити. У них своя собственная Третья мировая, невидимая для простецов, и темными вечерами, когда кажется, что это все никогда не закончится, Ванька берет в руки гитару. Он давно не играл, давно не пел, и пусть его репертуар в большинстве своем состоит из матерных частушек, Саше жизненно необходимо просто услышать его голос. Саша привык на него ориентироваться, как на свет во тьме. По Лизкиным просьбам Ваня исполняет "Батарейку", "Беспечного ангела" - по заказу Семёна. На предложение сыграть что-то из песен Агаты Кристи Ванька только жмет плечами, а Вадим, обнимающий Сашу со спины, досадливо цокает языком, сетуя на безграмотную молодежь. - Родительская цензура, - хихикает Лара, кутаясь в клетчатый плед. - А следующая песня, - звонко объявляет Ваня, - для моего дорогого побратима, старшего брата и лучшего друга. Не-е-ет. - ...Каждому, каждому в лучшее верится. Катится, катится голубой вагон! Ну спасибо, уебок, подумал Саша, пока Вадим, задыхаясь, бесшумно хохотал ему в плечо. Реально, спасибо.

***

Зал Соглашений был переполнен гудящими от волнения охотниками, спешившими разделить придуманную Ларой руну Союза с нежитью. Саша уже знал, с кем он разделит свою руну, это было понятно с самого начала, и знал, что он сделает еще. Может, это было глупо. Может, опрометчиво. Может, это Ванька заразил его шилом в одном месте, хотя, казалось бы, откуда ему там взяться - Саша же умница и молодец, он такой херни в жизни не делал и на уговоры не поддавался. Тем не менее, он собирался сделать кое-что и ничто не могло его остановить. Вадим улыбается, глядя на него, пока он выводит стилусом руну на его предплечье, как может при данных обстоятельствах. Он еще не знает, что Саша задумал. Сейчас вот и узнает. Саша берет его смуглое лицо в ладони, поражаясь контрасту его темной кожи и собственных бледных рук, и притягивает к себе, целуя. Крепко так, с языком, как учили. Он не может сконцентрироваться ни на чем, кроме его горячих сухих губ, но краем уха улавливает, что гудящий прежде народ в Зале пораженно замолкает. Вадим замирает, шумно выдыхая через нос, и на поцелуй не отвечает, но Саша не обижается. Отстраняется с характерным чмоком и облизывает губы. Вадим смотрит на него в ужасе и ничего не говорит. Дрожь пробирает Сашины колени, когда он решает обернуться и видит выражение лиц своих родителей. Мать выглядит преданной, словно Саша не колдуна засосал, а нож ей вогнал под лопатку, а отец... По его взгляду он понимает, что дома ему лучше больше не появляться. Все начинают шептаться. Вадим хватает Сашу за плечи и трясет, шипит срывающимся голосом: - Ты что наделал, дурак? До Саши вдруг доходит: все, конец. Финита бля комедия. Волнения слегка притихают, они же все идут на войну, сейчас не время обсуждать всякую шнягу, - а думал Саша о себе именно так - но мать с дикими глазами рвется к Вадиму. - Ты, ты, - говорит она с непередаваемой ненавистью, и Саша ловит себя на мысли, что никогда ее такой сердитой не видел. - Мерзота черная. Надо было убить тебя, пока была возможность. Сына мне испортил, - ее голос дрожит от гнева, - тварь. - Мам, мам. - Саша встает перед матерью, загораживая своего нерадивого. - Он не виноват, я сам такой. - Рот свой закрой, - рявкает мать. - С тобой я потом поговорю. Вопреки своим словам, мама больше не заговаривает с ним. Вообще.

***

Вадим тянется к его щеке, на его руках пляшут мелкие синие искорки, выдавая исцеляющую магию, но Саша уворачивается, прижимая полотенце к разбитому носу. - Дай хоть помогу тебе, - тихо просит Вадим. - Не надо. Сам виноват. Ему отдуваться, потому что думать надо было, прежде чем что-то делать. Это нормальная реакция, успокаивал себя Саша, по памяти выводя на шее косую иратце - очень уж больно было руны на лице рисовать. Нормальная. Ну, подумаешь, отпиздили разок. Он же разве не этого хотел, чтоб все знали? А вот и последствия, получите-распишитесь. - Тебя не достают? - гнусавит Саша. - Не смеют. Боятся. - Вадим вздыхает, а потом говорит тоскливо, складывая подрагивающие руки у Саши на коленках: - Дальше будет хуже. - Похуй, - выплевывает Саша. Он-то уповал на охотничью солидарность. Война ведь не окончена, каждый же на счету, а вот и ни черта подобного, оказывается. Саша думает о меланхоличном отце, заявляющей какой-то суке из Конклава, что обоих его сыновей унесло в могилу. О матери, которая смотрит на него, как на червяка. О Лизе и Ване, защищающих его всякий раз, как представится возможность. - Похуй, - говорит он снова. Он чувствует, как кровь пузырится у него в носу, когда он шмыгает им, и чувствует, как от каждого вдоха шумят ушибленные твердыми носками берцев ребра. Вадим осторожно проводит ладонью по его щекам, стирая кусачие слезы, и целует сбитые в кровь костяшки.

***

Алина, милая узкоглазая бурятка со смешной фамилией, одна из немногочисленных девушек, не вызывающих у него тошноты, благодарит его проявленную в яйцах сталь, потому что без них она бы никогда не рассказала о себе родителям и не стала бы встречаться с самой обворожительной девчонкой на свете. Саша, в общем-то, не знаток в девчонках, но Лена, старшая из детей Терновых, светловолосая и очень походящая на печального ангелочка с икон, кажется ему достойной партией для давней подруги. Алина советует Саше не унывать и бороться за свою любовь дальше, потому что их таких, на самом деле, очень много, и имя им - Легион. Саша наблюдает за ними, двумя миниатюрными девочками, и чуточку даже завидует тому, как красиво они вместе смотрятся. Уж явно поэстетичней, чем два здоровых мужика. Оно того стоило, решает Саша.

***

Вадим уламывает его на Париж. Саша, странное дело, даже не упирается, просто позволяет вести себя сквозь сияющие порталы, оставляющие неприятное чувство тошноты, показывать Лувр, Нотр-Дам и пресловутую Эйфелеву башню. И все то время, гуляя по городу любви, они не размыкают рук. На них иногда только смотрят с интересом, девушки либо хихикают, либо разочарованно вздыхают, мужчины просто не задерживают на них взгляда. Впрочем, они тоже иногда вздыхают. От зависти, наверное. Саше насрать на них вообще, пусть хоть обвздыхаются, лягушатники, лишь бы не мешали. И знаете что? Не мешают. Саша, сидя в простом, но явно рассчитанного на особ пороскошнее ресторане, чувствовал себя неуютно, но Вадим выглядел так же, как и он: в легкой пятнистой рубашке, в кроссовках, в штанах с херовой тучей карманов и солнечными очками, зацепленными дужкой за полурасстегнутый ворот, - в общем, как обычный турист, хотя был он тут точно не впервые. - Это чего ты такое заказал? - Саша посмотрел на расставляющего приборы официанта и тарелку со странно пахнущим мясом. - Петух в вине Божоле-Нуво, - жеманно сказал Вадим, как будто для Саши это что-то значило. Ладно, пахло не так уж и странно. Есть вроде можно, хотя Саше уже было все равно, чем питаться, эти пешие прогулки кого хочешь до голодухи доведут. Надо бы руны обновить, особенно те, что для выносливости. Саша так и слышал, как Ваня говорит что-то типа: "О-ля-ля", и спрятал смешок в кулак. Улыбчивый официант, разливающий по бокалам вино, - а с вином-то не перебор? - поворачивается к Саше и что-то говорит этим своим мурлычущим французским. Саша ни хрена не понял, но на всякий случай заранее покраснел. - Что он сказал? Вадим улыбнулся и бросил на официанта взгляд слегка раздраженный, но лукавый взгляд. - Если вкратце, то он находит тебя весьма впечатляющим. Ого. Резко захотелось узнать дословный перевод, но это было бы уж как-то чересчур. У него что, на лбу, что ли, написано, что он с другого фронта или что? - О, ну, - выдает Саша, неловко почесав горящую щеку. - Эм, мерси? Официант мелодично рассмеялся. Вадим жестом отослал его прочь, показательно переплетя их с Сашей пальцы. Уязвленным себя он не почувствовал, потому что потом Вадим посмотрел на него нежно и радостно, облизывая глазами, как конфету. Петух, хех, в вине оказался, кстати, не так уж и плох. Потом они болтали о каких-то глупостях, Вадим туманно поведал об истории этого блюда, что-то про Цезаря и галлов, приславших ему петуха, и в ответ Саша только кивал головой, как болванчик, не думая ни о чем, кроме их переплетенных рук. Когда официант приносит им счет, Вадим вместе с жвачкой и чеком вытаскивает из книжечки бумажку с номером и передает ее Саше. - И что мне с ней делать? - спрашивает он, верча бумажку и сяк, и эдак, будто это поможет найти ей применение. Вадим невозмутимо нагибается над столом и выхватывает бумажку зубами, быстренько ее пережевывая. Когда растерянность проходит, Саша заявляет, что не будет его больше целовать, не после того, как эта фигня побывала у него во рту. Но Вадим на этот счет его мнения не спрашивал и делает, что хочет, а Саша ему позволяет. Потому что здесь можно, и им совсем никто не мешает.

***

Во всем теле была странная гудящая боль, скручивающая каждую клеточку, словно прошлой ночью Саша разгружал вагоны или дрался с бесноватыми бомжами. Ничего из этого прошлой ночью не происходило. Ни прошлой, ни позапрошлой, ни даже неделю назад, потому что Саша уже с месяц целыми днями валяется на кровати. Или не месяц, он не знает, не считал. С тех пор, как Ваня самым варварским образом сломал его телефон, у Саши пропала последняя отдушина. Словоизлияния в динамик и надежда, что Вадим это слушает, обычно занимали его время, отвлекая от мрачной действительности. Обстановка в мире накалялась, а ему совершенно не было до этого дела. Да пропади все пропадом, Ангелы милосердные. Первое время Лизка с Ванькой сидели у его кровати, гладили его, зареванного всего, по голове и говорили шепотом: - Саш, Саш, не плачь. Ну хочешь, мы ему морду набьем? А Саша бормотал протесты и проклинал белобрысую клыкастую суку с длинным языком. Вадим ведь из-за нее его даже выслушать не хочет, а он ведь не хотел ничего такого, никогда, нет. А он взял просто и... Сука. Сука. Мать заходит к нему предположительно вечером, если судить по тусклому свету, пробирающемуся через темные шторы, врывается в комнату как ураган, сверкает глазами и говорит с едва сдерживаемой злостью: - Заканчивай. Это уже переходит всякие границы. Устроил тут не пойми что, и не смотри на меня так. Саша шмыгает носом, поджимая ближе свои ледяные ноги, и подправляет одеяло на плечах. - Прости, мам. Сейчас, я... Сейчас. Лицо мамы от этих слов как-то некрасиво меняется, обнажая застарелую горечь в каждой морщинке, в каждом изгибе, делая ее, выглядящую младше своего возраста, гораздо старше. - Я не понимаю тебя, - говорит она. Саша прикрывает глаза, потому что она понятия не имеет, как часто он слышал эту фразу. - Я не понимаю, не понимаю как ты можешь. С ним, - мама морщится, будто одно его упоминание причиняет ей боль. - И так убиваться из-за него... Что с тобой случилось? - она подходит ближе, ее голос, всегда ровный и властный, слегка подрагивает. - Ты же всегда был таким, таким хорошим. Что произошло, сынок? - Ничего, - отвечает Саша, чувствуя подступающие слезы, хотя он думал, что давно выплакал их все. - Ничего со мной не случилось. Всегда так было. - Это не правда, - отрезает мама. Саша говорит на выдохе: - Правда. Мама крепко сцепляет зубы и едва заметно мотает головой, не веря и не признавая. Саша отворачивается, накрываясь одеялом с головой, и пытается уснуть, потому что на мысли о матери у него не находится сил так же, как и на все остальное. Ему остается только гадать, что мама делала в его комнате, пока он дремал. Он просыпается от ощущения одной теплой руки на боку и другой в своих волосах, и до него не сразу доходит, что они мамины. - Ты его... любишь? - спрашивает мама с тихим ужасом. Саша понуро угукает, и тогда она вздыхает. - Он тебя обидел? - Нет, - делится Саша неохотно. - Нет, это я виноват, но он даже объяснить мне ничего не дал. Ушел просто. Кинул одного. Сволочь. - Я тебе чаю сделала, - отстраненно говорит мама, когда Сашино дыхание начинает скакать, обозначая подступающие всхлипы. - Пойдем на кухню, сына. Пойдем, мой милый, хватит хандрить. Хочешь, я ему лицо набью, скотине этой черномазой? Саша умудряется смеяться и плакать одновременно, пока мама незаметно капает ему в чай валерьянку.

***

Немногим позже его нетрадиционная ориентация перестает его волновать, потому что происходит такая лютая поебень, что ему бы во сне страшном не приснилась, - Сашка, человек несколько ограниченный в плане фантазии, такого бы не выдумал. И принятие самого себя от этого всего, как не странно, становится значительно легче. Саша просто понимает, что это, на самом-то деле, вообще не важно. И какого черта он парился?

***

Мелкий, весь синий-синий и запакованный в коричневое полотенце, похож на лукошко черники. Саша очарован и пронзен голубыми глазками в самое сердце. - Теперь будешь Максимкой, - говорит он, удерживая мелкого на вытянутых руках перед собой. Тот восторженно агукает и тянет к Саше синие пальцы. Саша не поддается на это - хватка у мелкого крепкая, вчера этот чертенок вырвал ему клок волос и оттянул ухо так, что оно все еще болело. Ух какой пацан. - Все будет круто, - говорит Саша, улыбаясь. - Я тебя научу из лука стрелять, а Вадим - колдовать. А у нас еще дома кот есть, очень классный, такой большой и черный, Маршал зовут. Он тебе точно понравится, а ты ему, если не будешь его за хвост дергать. Я буду тебе книжки читать всякие, если захочешь, все-все тебе про мир расскажу, говорить только научись и будем с тобой балакать. Все у тебя будет зашибок, обещаю. Максим вдруг смеется, и Саша не может себя удержать - смачно чмокает карапуза в пухлую синюю щечку. - Я тебя во-о-отакенным мужиком воспитаю. - Саша пытается показать оттопыренный большой палец, но потом вспомнил, что руки-то у него, собственно, заняты. - Может не этим, не геем, а то хреново им быть, честно говоря. Хотя не знаю я, как не геем воспитывать, меня самого воспитывали вроде как натуралом, а вот видишь, не получилось что-то...

***

Вадим крепко сжимает его руку, смотрит неуверенно и с потаенной, зарытой где-то на глубине надеждой. - Ты хорошо подумал? Саша любуется мгновение, как лунный свет путается в его волосах, как мягко очерчивает черты лица и выделяет золотые глаза, а потом опускает взгляд на его руку, отмечая, что на безымянном пыльце кольцо из адамаса смотрелось бы очень даже годно. В смысле, они не могли пожениться в своем мире сумерек, только в мире простецов, да и то не здесь. Но, правда же, это ведь формальность. Ну, вся эта кутерьма с золотом, свадьбами и тем более рунами - Вадиму такое не годилось. Если прям будет так очень нужно, они всегда смогут набить по татушке. Тут ведь большую роль играет именно... символизм, что ли. Какая разница, где они обмениваются клятвами, у алтаря или в своей комнате. Они все равно будут обязаны их соблюдать. И Саша будет. - Да, - улыбается он. - Я от своих слов не откажусь. Вадим улыбается тоже, той самой маленькой улыбкой, от которой становится тесно в груди, и целует Сашу в лоб сухими горячими губами. В колыбельке мирно сопит Максим.

***

С Рафаэлкой устроиться было сложнее - его родители были охотниками, и Аликанте, после войны знатно обнищавшее на молодых и восприимчивых кадров, зубами хваталось за каждого уцелевшего нефилима. Рафка был одним из таких, чудом уцелевший в облаве в Институте Еревана, но дело, в прочем, было даже не в этом. На Макса, например, все класть хотели, потому что он из магов, его судьба в принципе никого из Конклава не волновала, и когда Саша с Вадимом решили забрать его себе, им и слова не сказали. Покрутили пальцем у виска, конечно, мол, куда пидарасы-то лезут. С Рафкой такое не прокатило. Единственное, что Саше удалось, это взять его на передержку на несколько дней, пока не поднялась шумиха с внезапно найденным ребенком, чтоб более или менее адаптировать его к социуму, потому что малец, выклянчивая у простецов еду на улице, несколько одичал. Саша терпеливо кормил его маленькими порциями, напоминал, как держать ложку и как заправлять кровать, и потом понял, что прикипел. С Вадимом они тогда даже не обсуждали ничего вслух, переглянулись просто, обменявшись одинаковыми взглядами, и решительно не представляли, что делать потом. - А это же ничего, что нас двое? - как-то раз осторожно спросил Саша, искренне волнующийся, что у ребенка сложится неправильное мнение на их счет. Саше хватало взрослых, с ними он справлялся, но ребенка бы не выдержал. Рафа, если он не понял вопроса, то никак этого не показал и просто пожал плечами, но глазами смотрел такими преданными, как, бывает, смотрят собаки, что Саша осознал: даже если бы они с Вадимом были парочкой мерзких уродцев, он бы так же смотрел. Рафаэля, в конце-концов, забрали. Максим страшно капризничал и плакал по ночам из-за его отсутствия, очевидно проникшись к новому домочадцу. Около полугода они всей странной семейкой навещали мальца, ласково разговаривали и хвалили за успехи в русском. В какой-то из дней Саша его не застал, а в Аликанте семья, которой Рафаэлку-то и передали, рассказала, что его отправили в детский дом простецов, так как дикаренок, на деле оказавшийся весьма ершистым, никак не хотел вникать в охотничье житие, и время на него решили не тратить. Было и радостно, и грустно, но Саша уже очень давно смекнул, что что-то не то с их ангельским правительством, поэтому особо не удивился. Собрал Вадима, одел Лизку поприличней и отправил возвращать ребенка. К слову, смотрелись они вместе круто, элегантно и, это самое, колоритно, хоть портрет пиши. Саша, зачуханный бессонными ночами с орущим дитем на руках, даже приревновал немного, рассматривая их концентрированное и бьющее через край очарование, так что не удивился, когда спустя несколько дней довольный Рафка с вещами вернулся к ним домой. Саша минут на десять завис в прихожей, рассматривая выставленную в рядок обувь самых разнообразных размеров. И вся-то ведь мужская. - А что мы соседям про него скажем? - спросил Саша. Насчет Максона он им лапши на уши навешал про каких-то дальних родственников или тетку из Сибири, сам уже не помнил. Чего делать с Рафаэлем - непонятно. Вадим приподнял брови и повел плечом. - Можно сказать, что мы его с рынка утащили. Саша укоризненно на него зыркнул. Стереотипы штука ядреная, действенная, но в ментовку он больше не хочет. - Ой, ладно. - Вадим закатил глаза. - Скажем, что сам к нам прицепился. Делов-то. Максим счастлив: содержательно, как может, рассказывает Рафке про походы в магазин, про поездку на метро, про бабушку, которая души в нем не чает, показывает все свои новые игрушки раза по три и зовет его ласково: "Фяфя". С буквой "эр" у него проблемы, как и с остальной половиной алфавита, но Вадим сказал, что это поправимо, так что не о чем было переживать. Сам Рафаэлка ничего не спрашивает, а спросить у него про их, э-э, семейное отклонение от нормы еще раз Саша решается не скоро, а Вадиму это не интересно. Ну да, жить сегодняшним днем и все такое, но у него-то было время к себе приноровиться, а Саше едва третий десяток пошел. Единственное, что Саша получает в ответ, это огромные преисполненные пониманием темные глаза и тихое: - Просто так бывает. И это не плохо.

***

Черт Сашу дернул сходить в поликлинику. Ну, допустим, не черт, но кое-кто синий, рогатый и очень на него похожий. Гребанные гены. Может, дело было не в этом. Макс просто сам по себе очень любопытный, а вкупе с телевизором с бесконечным количеством каналов это превращается в бесконечные почемучки, погулючки и показучки. И этим утром он торжественно заявил, что хочет сходить к врачу. Саша вовремя подсуетился, обменяв обещание посещения поликлиники на съеденную кашу, но сейчас он уже понял, что сделка была невыгодная. Саша припомнил слова матери про алчных колдунов, делающих все исключительно из эгоистичных порывов. Ты во всем права, мамочка моя дорогая, подумал Саша горько. - Какой у вас милый сынок, молодой человек, - сказала рядом улыбчивая пожилая женщина, пришедшая с маленькой светленькой девочкой. - Спасибо. - Саша тоже улыбнулся, усадив на руках свою недовольную синюю ношу, играющую в "Змейку" на телефоне. Ну, теперь уже не синюю, Вадим сокрыл его чарами, и кожа Макса теперь была как Сашина, бледная и будто прозрачная. Только волосы на свету отливали синевой. - Знаете, вот милый, - продолжала женщина, - но на вас и не похож совсем. Гулящая у вас жена, молодой человек. Саша хмыкнул. - А у меня не жена. - А кто у вас, девушка? - Даже лучше. У меня муж. Саша сам не знает, какой реакции ожидал, но никак не того, что женщина только понятливо кивнет и задумчиво протянет: - А-а, муж... - А баська оволит, мусь обевся гусь, - лопочет Макс. - Правильно все бабушка говорит, - соглашается Саша, прижимаясь виском к его плечику. - Объелся груш и засел где-нибудь в туалете. А иначе где он пропадает, балда. Пошел, блин, карточку клепать. А то: "Я знаю, что ли, как она выглядит? Как я тебе ее наколдую, если не знаю, что надобно-то. Сходим сейчас, посмотрим". На горизонте - в другом конце коридора - появляется Вадим, весь в темных тонах, как воинственный лорд тьмы, с карточкой в руках, а за ним его резвым оруженосцем семенит Рафаэлка. - Этот ваш муж? - шепчет женщина, заметив его взгляд. - Этот, - говорит Саша довольно. Та задумчиво водит пальцами по губам, и Саша, науськавшись обращаться с детьми, едва не шлепнул ее по руке, ибо не суй руки грязные в рот! - И сын еще один. - Есть что-то такое, - рассуждает женщина, рисуя указательным пальцем какие-то узоры, - но, знаете, все равно не похожи. Саша думает немного и говорит: - А они приемные. - Сыновья или муж? - Все трое. Женщина гордо заулыбалась и с совсем не старушечьей силой вдарила ему в плечо. - Какой же вы ответственный и благородный, молодой человек! Да, Саша ответственный. И благородный. И очень довольный, что это заметили.

***

Площадка детская, но лавка самая дальняя, плюс к этому они скрыты чарами, так что ничего такого предосудительного. Рафа мирно колупается в песочнице, а Максимка заделавшись главным, играет с ребятней в догонялки. Саша бы попросил его не носиться, а то хлопнется и шею себе свернет, но губы вот заняты шеей Вадимовской, касаясь ее и легко целуя, нежно-нежно, как перышком. Вадим, откинувшись на спинку и обнимающую его руку, издавал тихие смешки, подставлялся под поцелуи и едва ли не мурлыкал. Саша не увидел - услышал, как к ним кто-то идет. - Вы зачем это при детях делаете, уроды? - сказал мужской голос. - Постыдились бы, блять. Смотреть противно. Саша с сожалением отвернулся от желанной шеи, многообещающе прикусив ее у основания, и смерил мужика взглядом. Самого обычного, в котором из необычности только видение, среднестатистического, такие ходят по улице с кислой миной, когда жена заставляет их гулять с ребенком в семь утра. У Саши вот не было жены, но он это все знал, потому что тоже в семь утра с ребенком гуляет. Он осмотрелся, замечая, что кроме этого мужика на них никто не обращает внимания. - Ну так не смотри, - сказал Саша просто, а мужик на это сжал пальцы в кулак. Саша почувствал импульс ярости, простреливший его с головы до ног, его дикое желание развязать драку, самоутвердиться за счет насилия и якобы доказать свою правоту. Ну, Саша прищурился, стараясь высказать все взглядом, давай, попробуй. Пусть этот хрен будет уверен - Саше под силу сломать его напополам. Не отводя презрительного взгляда, мужик ушел и ушел как-то неловко, боком, словно боясь показать спину. Саша злорадно понадеялся, что из-за страха в спину и получить, а не задом подставиться. Фи, да кому он всрался? - Какого прекрасного я себе отхватил мужчину, - умиротворенно вздыхает Вадим. - Ты растешь. И очень крепко, между прочим. Саша сдержанно смеется, потираясь носом о его щеку. - Ну да, я так-то набрал массу, качаться больше стал. Ну там, подходы на пресс больше... - Я про характер, моя снежинка. Года три назад ты бы покраснел или еще краше, драться бы полез. А сейчас... - он вздыхает снова, прижимаясь теснее. - Совсем об этом не думаешь. - Пускай лошадь думает, у нее голова большая. - Саша фыркает. - Будут меня еще пидоры всякие жизни учить.

***

Саша оперся руками о черенок лопаты и перегнал травинку из одного уголка губ в другой, наблюдая, как Вадим дрессировал норовистого гнедого коня по кличке Барон. Барон был любителем покусаться, полягаться и повредничать, ну, в своей животной манере: ведра ронял, тюки с сеном требушил и все время плевался, зараза такая. О том, чтоб его оседлать, и речи не заходило. Его из стойла-то вывести было подвигом, какой там кататься. А тут Вадим только сделал рукой знак - и бух! Свалился Барон вроде как замертво, как псов учат делать. Вадим цокнул языком - и конь встал тут же. Во дает. В спину Саше прилетело что-то тяжелое и небольшое. Картошка. Он обернулся. - Харэ зенки пялить, работай давай, - заворчал Ванька, вскапывая грядку, - Вы с ним живете уже года как четыре, неужто не насмотрелся? Ванька жуть как хотел управиться с грядками до обеда, чтоб потом с рыжей лясы весь день точить, а, может, и не лясы... Ну а Саша-то сам да, не может все насмотреться, потому что каждый раз замечает что-то новое, потому что у Вадима не жизнь, а эпохи и войны, их расцвет и угасание. Но говорить этого Ваньке не хотелось, не хотелось о грустном. Поэтому сказал Саша полуправду: - Да поверить все никак не могу, что вот так вот все сложилось. Максимка зависал с маминой любимицей, пятнистой коровой Зорькой, рассматривал ее бока, трогал за розовый нос и колокольчик на шее. Рафа, как приверженец тихих развлечений, смотрел, как мама, его бабушка, замешивает тесто для оладушек. Лизка с Семёном далеко в поле объезжали лошадей, соревновались в скорости и кричали так громко, что иногда даже до Сашки доходило. Лара в теплице мастерила палочки для поддержки рассады помидоров. Тишь и благодать. Отца, правда, не было, но Саша что-то и не особо расстроился. Да и фиг с ним, будет еще своей пресной харей им каникулы портить. - Знаешь что? - сказал вдруг Ванька, отложив лопату. - Я так тобой горжусь, брат, ты себе не представляешь даже. - Ты мой стилус опять посеял, что ли? С чего бы столько слов хороших? Вместо ответа Ванька валит его на траву и с хохотом пытается его скрутить. Против Ваньки выступать дело гиблое, он драться умелец больший, чем Сашка, потому что Сашка - стрелок, политик и все такое, но сопротивляется как может. Они катятся по траве, тесно между собой сцепившись. - Вы чем там занимаетесь, балбесы? - возмущенно кричит с крыльца мама. Саша, прижатый Ваней к земле, запрокидывает голову и открыто, как в детстве, когда не было всяких стыдливых тайн, войн и прочего, громко смеется. Он вспоминает себя в подростковом возрасте, когда от ненависти к себе хотелось удавиться и вернуться в это самое детство, где ничего его не тревожило и было простым. Хотелось вернуться туда, чтоб переиграть все, стать кем-то другим, полюбить кого-то другого. Небо над ним голубое-голубое, чистое, даже облачка нет. Рядом посмеивается Ваня. Вдалеке радостно визжит Лиза. Колокольчик, за который дергает Макс, противно звенит. Вернуться Саша больше не хочет.