Weakness

      На следующий день всё её тело было сплошным куском свинца – Очако хватило сил только, чтобы приподняться на локтях и оглядеть сбитое одеяло, багровые кровоподтёки на ногах и ссадины. Точно такие же болели на руках, животе, спине. Вся она была сплошным синяком, избитым куском мяса с кучей лейкопластырей, на которых были нарисованы милые зверюшки.       Они должны были умилить. А сейчас раздражали.       Урарака поддела один из них на коленке. Лейкопластырь содрался с коричневой корочкой засохшей крови, и новая выступила крупными каплями. Ранку словно прижгло, и почему-то Очако стало легче. Значит, она ещё была жива.       Бакуго бы сейчас съязвил насчёт гениальности её мысли.       В рту пересохло: при чём тут Кацуки и его мнение?       Ей оставалось только вздохнуть и полезть в аптечку за новым пластырем. Через полчаса начинались уроки. Правда, она не помнила какие именно, потому что все дни сливались в сплошной смазанный шум. Такой, когда неожиданно перелистываешь на не транслирующийся канал. Бело-чёрные точки, мельтешащие и раздражающие глаза – если долго смотреть, то головная боль вкрутится в переносицу винтом.       Вся жизнь Урараки превратилась в этот шум. Картинка включалась только, когда она засыпала, измотанная, скрючившись от усталости и тупой боли в мышцах. Страшные сны скрывались за углом обычных и неожиданно набрасывались на неё, погружая в безумие.       Она всегда в них задыхалась. Чьи-то руки смыкались на её горле, дрожащем в попытках глотнуть воздуха, давили, пока Очако цеплялась за крепкие пальцы и билась в судорогах, которые выкручивали жилы и разрывали мышцы брюшного пресса от напряжения. Ей слышался звон рвущихся связок, и в нос бил металлический ржавый запах крови. Такой солёный и едкий, что глаза слезились и горели огнём.       Часы сна в реальности растягивались в вечность удушения. Большие пальцы неведомого истязателя давили на гортань, будто пытаясь её сломать, когтями впивались в кожу до мяса. И ей так хотелось кричать, истошно, громко, чтобы кто-нибудь пришёл и разбудил её.       Вытащил из этого грёбанного сна и отхлестал по щекам, давая понять, что вот она, реальность. Однако утром, ещё более уставшая и измождённая, Урарака чувствовала, как всё пережитое во сне было пугающе реальным. И животный страх въедался в её тело неконтролируемой панической дрожью, паразитировал изо дня в день, истощая силы.       Часы сна становились всё короче. Айзава кричал на задремавшую Очако всё чаще. На спарринги её даже не ставили.       Господи, ей казалось, что всё наладилось. Более или менее. Жалость к себе вскрывала все позабытые комплексы, как гнойные нарывы.       Беспомощность давила на Урараку самоненавистью, которая портила использование причуды, ухудшала результаты тренировок и заставляла едва сдерживаться во время телефонных разговоров с родителями, чтобы не заплакать.       С упрямством она отрабатывала все упражнения на тренажерах, просила, чтобы её поставили хоть с кем-нибудь в пару и старалась глубже дышать. Может быть, всё это вызвано большим стрессом? Может быть она находилась под большим впечатлением после просмотра какого-то ужастика? Этих «может быть» было слишком много. И теряться в догадках ей надоело достаточно быстро, поэтому Очако в предпоследний день тренировок попросилась переночевать к Тсую.       Асуи радостно закивала, и в конце дня Урарака уже сидела и заплетала мягкие, словно напитавшиеся влагой, волосы подруги в тяжёлую косу. Разговор скользил по пустым темам, расслабляющим достаточно напряжённую в последнее время Очако.       — Что тебя беспокоит? — нельзя было улучить Тсую в ненужных сантиментах, она всегда всё делала правильно – даже плакала вовремя. Асуи полуобернулась и с явным беспокойством во взгляде рассматривала потухшую Урараку. Задорный румянец пропал, вся она посерела, поникла, и синяки от недосыпа некрасивыми акварельными пятнами легли под глазами.       — Плохо сплю в последнее время, — ей не хотелось всё рассказывать Асуи, почему-то своих малейших слабостей Очако стыдилась, как никто другой. Тсую поджала губы, заставив её отвести глаза вниз. Закрутив резинку на кончике косы, она поднялась с небольшим шутливым стоном от слабости в мышцах ног.       — Может чай с мятой поможет? — Асуи понимала. Не хотела говорить. Но это было пока что.       Урарака улыбнулась. Тсую всегда понимала. Она была для неё словно маленьким убежищем, в которое можно было сбежать ото всех неприятностей.       Вскоре чай обжег губы и язык приятным мятным привкусом, пустые темы ушли, уступив место запутанным рассуждениям о учёбе, о экзаменах, о трогательных глупостях. Очако искренне смеялась впервые за долгое время, выпивала одну чашку за другой и улыбалась.       Нечто, похожее на покой, окутало их, сморило сонливостью, и она поспешила улечься на приготовленный Асуи футон. Совсем позабыв о кошмарах. ***       Её неожиданно ударили со всей силы, наотмашь, и лицо мгновенно засаднило: Урарака потеряла равновесие и падала, пока ледяные грубые пальцы схватили её за горло и не сдавили до хруста ломаемых шейных позвонков. Она забилась в судорогах, как зверёк пойманный в капкан, хрипя от раздираемой боли. Всё тело, мышцы, суставы, кости, внутренние органы будто залили расплавленным металлом – и ей хотелось наконец потерять сознание, проснуться или сделать хоть что-нибудь.       Очако не отпускали, истязая ударами, вгоняя в подкорку сознания ощущения адской боли, отчаяния и первобытного страха. Такого, что готов обмочить штаны и бежать, пока не подкосятся ноги. Челюсть саднила от того, как она сильно стискивала зубы. Перед глазами замелькали белые мушки – Урарака не могла даже выдохнуть.       Парализованная, избитая, практически сдавшаяся.       Ей хотелось дать хоть какой-нибудь отпор. Толчок, ответный удар, пусть и самый слабый. Руки не слушались, невидимый враг забивал уши довольным шипением, от которого нельзя было никуда деться.       Жертва.       Урарака выхватила одно слово из непрекращающегося потока шипящих звуков – и крик разорвал клетку боли. Она надрывалась, напрягая голосовые связки и стараясь перекричать ненавистную мётку, которую выжгли на ней избиениями. Вопль битым стеклом оседал в легких, облегчая ощущаемую, прожигающую нервы боль.       — Урарака!       Встречный крик вырвал её, который взорвал всё вокруг, резко и грубо.       Очако трясли, крепко взяв за плечи, вытряхивали из неё остатки ужасного сна – и она рвано вдыхала, ослеплённая включенным светом. Тсую обнимала её крепко, отчаянно, Мина не переставала трясти, что-то приговаривая. Урарака заметила, как мала комната из-за набившихся сюда обеспокоенных одноклассников.       Тело била дрожь, глаза щипало, и ей так хотелось разреветься. Но только не при всех. Иначе она опять будет бедной девочкой, которая ничего не смогла. Даже удержать слёзы. Очако заметалась, начала оглядываться, стараясь подавить панику комом, застрявшим в горле.       Из толпы она выхватила лицо Бакуго – Урарака искала его намеренно и чуть было не ринулась к нему. Едва успела себя остановить.       Кацуки лишь хмурил брови.       «Сделай что-нибудь,» — Урарака извинялась перед всеми, старалась не заплакать и унять дрожь, — «вытащи меня отсюда, вытащи!»       Ком в горле разрастался, душил, вызывая чувство тошноты. Внутри всё болезненно сжалось, и она часто-часто задышала, теряя ощущение присутствия. Комната кружилась, лица смазывались, голоса перемешивались в ненавистное шипение – и она была готова снова истошно завопить.       — Ашидо, мать твою, её сейчас вырвет, если ты продолжишь так трясти, — Бакуго взревел над обеспокоенными вздохами, которые неимоверно раздражали. Как и Очако, растрёпанная, перепуганная, слезливо уставившаяся на него.       Ему было плевать, что они подумают.       Он матерился, разгонял всех по комнатам, и орал за двоих – за неё и за себя. Её нельзя было назвать даже жалкой, Урарака уже начала отшучиваться и пытаться пить воду, чтобы успокоиться. Хотя сама сидела, дрожала, чуть ли не скулила. Конечно же, ей снилась всякая ебучая дрянь – и причитать над Очако в духе сострадания святого Мидории Кацуки не собирался.       Тсую лишь кивнула ему напоследок, ничего не сказав, когда он потащил Урараку, окоченевшую и растерянную в общую ванную на этаже.       — Реви, — Бакуго рявкнул, затолкнув её в душевую кабинку, напор воды был максимальный и перекрывал его громкий голос, плач Очако он точно должен был заглушить от любопытных ушей — реви, давай, чёрт тебя побери!       Такая красивая даже с соплями под носом, заходящаяся в истерике.       Очако ревела, била его кулаками в грудь, что-то неразборчиво выдавливала из себя. У Кацуки во взгляде теплились добрые алые искры, ни капли жалости или равнодушия, и для Урараки это было так непонятно, чуждо, но уместно. Вода смывала всё плохое, окутывала успокаивающим водопадом, отделяя их всего мира. Бакуго не был сентиментальным и не разбрасывался нежными жестами. Но гладить её по волосам, от которых пахло жжёной карамелью, сейчас было правильно.       Абсолютно правильно.       — Сопли свои зелёные вытри, а то всё на мне размажешь, — голос его был тихим, твёрдым, Очако смогла лишь закивать и хлюпнуть носом в последний раз, — и лейкопластыри у тебя какие-то дурацкие. Ты уже давно вышла из детсадовского возраста. Хотя ты общаешься с придурком Деку, так что я не удивлен.       Бакуго возвышался над ней мокрый, слегка сгорбленный, чтобы удерживать её в объятиях, со своими непослушными потемневшими от воды волосами-иголками. Даже не матерился, не ругал её, просто удерживал на ногах, чтобы она не свалилась после перенесенной панической атаки.       И гладил Урараку по волосам.       Под грудной клеткой разливалось нечто тёплое, пульсирующее, заставляющее приливать кровь к скулам. Очако была такой невыносимо-раздражающей: со слипшимися ресницами и опухшими покрасневшими глазами, ломкой линией выступающих ключиц и округлыми плечами.       Как же он охуевал с этого. Ему даже не хотелось послать её далеко и надолго. И кидаться матами тоже.       — Вытирайся, — может быть он слишком грубо швырнул ей полотенце, суматошно разрывая объятия, — и пиздуй спать.       — Хорошо, — Урарака, слишком вымотанная безумным отрывком ночи, едва успокоившаяся, лишь кивнула, — спокойной ночи, Бакуго.       Кацуки привычно буркнул в ответ и хлопнул дверью, отрезвляя её.       Очако еле хватило сил, чтобы добраться до своей комнаты и снять мокрую одежду, оставив её на полу. Одеяло было прохладным, но морок сна утянул её в спокойную дрему до самого звонка будильника. ***       — Вы можете разочаровать меня ещё больше? — Айзава едким тоном старался вогнать класс в отчаяние, — завалили проверочный тест перед осенними промежуточными экзаменами.       Бакуго не слушал. Это его не касалось. На выданной работе красовались хорошие результаты, пока что ничего не раздражало, и он мог с ухмылкой наблюдать за остальными неудачниками.       — Осталась неделя, и я надеюсь, что вы будете усердно трудиться, чтобы всё сдать и не приходить на дополнительные занятия после, — все закивали, как болванчики, чем вынудили его закатить глаза. Ему было плевать, как там сдал Деку. Или Тодороки. Киришима на перемене чуть не засунул ему в глотку блядский лист контрольной с достаточно удовлетворяющими баллами – и Кацуки долго отмахивался от него.       Но порадовался. Ведь ему пришлось с ним и заниматься полночи после тренировок. Погода была мерзкой, ветер ебашил в лицо так, что глаза слезились, и в волосах постоянно путались полугнилые листья. Несмотря на это, ему было поебать – тренировки закончились, до экзаменов можно будет спокойно погонять балду, шарф, подаренный мамой на прошлое Рождество, приятно согревал шею. И всё это продолжалось до тех пор, пока он не увидел Урараку возле общежития на их лавочке.       А рядом мельтешили Иида и Мидория с утешениями.       Она же провалилась. Точно. Ну, блять.       И опять вспомнились её большие заплаканные глаза, дрожь её тела под душем, объятия в благородном порыве – и Бакуго передернуло. Так сильно, что он чуть не споткнулся и не упал. Угораздило. Кацуки думал о том случае раз пять. Ну, может быть, четыре. Это преследовало его, горячим маревом окутывало сердце, размягчало мозги и заставляло чувствовать себя смущённым.       До этого его настолько сильно смущал только их бой.       Ёб вашу мать, пусть побыстрее съебутся уже и перестанут прыгать вокруг неё, как умалишенные.       Бакуго быстро прошел мимо, даже не оборачиваясь.       Марево сжималось и душило его, мёртвой хваткой вцепившись в горло. Чёртов пиздец. Так и размазней стать недолго. Рой мыслей увеличивался, лицо Очако так и стояло перед его глазами, поэтому он всё делал на автомате.       Кацуки думал о том, насколько у неё забавный, слегка курносый носик – и не заметил, как вся его комната заблестела от чистоты.       Думал о том, как Урарака усердно дралась с Тодороки и крутилась в своих тренажерах – прошёл мимо Деку в общем зале и не проронил ни слова, даже когда тот случайно врезался в него.       Думал о том, что шутки у неё были достаточно смешные, и ему бы хотелось посмеяться с ней – и чуть не порезался, пока разделывал мясо, тут же поджарив его от внезапности мысли. Запах сгоревшего мяса забил нос, поплыл по кухне, но не смог отвлечь от всей дури в его голове. Пиздецкой дури.       Даже отсутствуя, Очако раздражала.       Странно раздражала, пропахивая его мозги, мелькая в любых деталях и появляясь по незначительным поводам. Будто вжилась в него своей жжёной карамелью и большими глазами. И он не мог решить – стоило избавляться от её незримого присутствия или нет. Кацуки был готов закипеть и взорваться. Это казалось спасением, он будет мёртв, и проблема решится: Очако Урарака не смогла бы доебаться до него в размозжённом поджаренном мозгу.       — Бакуго! — ладони привычно нагрелись и рванули так, что на стене остались следы, — дай пройти.       Господи, спаси его от этой девчонки. Как можно бесить больше всех и меньше всех одновременно?       Он мысленно выругался, вздрагивая всем телом. Звонкий голос ударил по ушам и оглушил, и температура в ладонях поднялась. Кацуки мог только сжимать кулаки, чтобы не подорвать их обоих. Слова доносились обрывками, и раздражение огромной разрушающей волной бушевало в голове.       — Эй, ты меня слушаешь? Это грубо, — Урарака немного надула щёки, — так ты поможешь мне с учебой?       — Да! Помогу! Только, ёбанный стыд, уйди уже и не мельтеши перед глазами, — он рванул от неё так быстро, насколько мог, потому что от неё разило этим сладким запахом с добавлением пряностей, которые приятно щекотали нос. И этот запах продрал его насквозь, осев в дыхательных путях легким флёром и подняв температуру в руках до максимума.       Как он не подорвал этаж, осталось необъяснимым.