Волк и теленок

Утро началось, как всегда: с распахнутой настежь двери. Едва в темную комнату, пропахшую торфяным дымом, залетел первый порыв ветра, Лаки заворочался, заматываясь в тонкое одеяло плотнее и уговаривая себя встать. Половицы скрипнули, и чужая рука безжалостно содрала с него одеяло. – Поднимайся. «Cволочь», – привычно подумал Лаки, усаживаясь на постели и ероша обеими руками торчащие дыбом волосы. И все время, пока он, поеживаясь, искал по углам башмаки, в голове билась единственная мысль: «Ненавижу». Когда он, зевая и пошатываясь, закончил орошать могучий чертополох, заполонивший все окрестности вокруг дома и дотянувшийся серыми ветками до самых окон, ему в руки сунули два проржавелых ведра. – Бегом к роднику. – Обратно-то можно пешком? – огрызнулся он. – Можно, но тогда побежишь в два захода. «Чертовы беты, – думал Лаки, торопясь в темноте по тропинке, вьющейся между скал, с риском оступиться и загреметь с обрыва. Пустые ведра дребезжали при каждом движении. – Черствые, червивые сухари. Клэр была не такая, она меня понимала, она…» На роднике он, конечно, залил себе башмаки и, труся обратно с двумя полными ведрами, беспрерывно ругался, поскальзываясь и оступаясь на мокрой траве. Когда железные ручки ведер, заледеневшие на сильном ветру, впились в покрытые мозолями ладони, он остановился на тропе и подышал на кулаки. И, подняв голову, разглядел в предрассветных сумерках силуэт мастера, наблюдающего за дорогой с края обрыва. – Я остановился всего один раз, и то из-за ободранных рук, – неохотно сказал он, дотащив ведра. – Я видел. Снимай плащ. Пятьдесят отжиманий. – У меня руки! – Я видел. «Ненавижу раз, – ритмично считал про себя Лаки, опускаясь и поднимаясь над полом. – Ненавижу два. Ненавижу три…» – Зад не отклячивай, – его легонько тыркнули в копчик. «Ненавижу тысячу раз». Когда он закончил и с облегчением вытянулся на половицах, рядом с его лицом замаячили подошвы сапог. – Чего улегся? Здесь не сеновал. Качай живот, верхний и нижний. – Дайте отдышаться, – простонал Лаки, переворачиваясь лицом вверх. Под закопченными балками висели связки какого-то сухостоя, смутно напоминавшего зверобой. Лаки отвлеченно порадовался этому факту – раньше его не раз и не два слабило на новом месте. Случись такое опять, зверобой был бы очень кстати. На его вытянутые ноги опустилась жесткая задница. – Качай пока так, – ласково процедил мастер, уверенно придавив его к полу. – Пятьдесят раз. Лаки посмотрел в его равнодушное лицо, подавил порыв взвыть и решительно, с каким-то остервенением заложил руки за голову. Когда Лаки закончил, мастер Ригальдо беззвучно поднялся и коротко кивнул на остывшую за ночь печку. Несколько дней назад Лаки пробовал взбунтоваться и заявил, что хорошо бы им разделить хотя бы часть обязанностей, на что после долгого молчания получил ответ, что гармоничней всего юность закаляется поровну в бою и в труде. На нетерпеливый вопрос Лаки, не сдохнет ли он преждевременно от такой вопиющей гармонии, ему было предложено попробовать исключить домашние хлопоты и недельку пожить в нетопленном доме на сырой воде. Как следует поразмыслив и подавив позыв выплеснуть под ноги наставнику очередные ведра, Лаки согласился с тем, что ничего страшного в ежедневном труде нет. Готовил же он и раньше, пока путешествовал рядом с Клэр… Растопив печь сухим торфом, Лаки вскипятил на ней воду для питья и сварил котелок каши и четыре яйца. Позавтракали в молчании, по очереди зачерпывая ложками из котла. – Сполосну-ка посуду, – сказал Лаки, поднимаясь на ноги. Он хребтом чувствовал взгляд мастера и только в дверях, закутываясь в плащ, наконец услышал: – До ручья и обратно бегом. – Хорошо, – покладисто согласился Лаки и выскользнул наружу. Как и ожидалось, пока он страдал, закаляя тело и дух, на улице развиднелось. Дом стоял на обрыве, открытый всем ветрам. Низкое небо как будто нависло над крышей, облака ползли с гор, цепляя за печную трубу. Под обрывом, куда хватало взгляда, простирались тусклые серо-лиловые холмы, на которых россыпью домов были раскидана деревенька. Шпиль деревенской церкви таранил собой облака. Низины между холмами тонули в тени – там тянулись бесконечные торфяники. Тянулись, как ему было сказано, до северо-западного моря, где земля превращалась в сплошные льды. Лаки повернул лицо к югу и тихо вздохнул. Сам черт не знал, как его занесло в такую даль от южных земель, от перевала Пиеты и даже от теплого, утопающего в сказочных сугробах особняка в еловой долине Альфонсо. Теперь он бежал между жухлых вересковых холмов, прижимая к груди котелок и чувствуя, как ноют натруженные мышцы, особенно в животе и в ногах. Да, все эти жимы сегодня не прошли для него даром. Живот болел и был твердым, как доска. Спустившись к роднику, Лаки торопливо присел на корточки за большим камнем и, сунув руку за подкладку плаща, вытащил тщательно запрятанную там тряпицу. Развернул ее и придирчиво перебрал пальцем разложенные на ней травы. Зачерпнул немытым котлом воды и принялся крошить сухостой замерзшими пальцами. Мята, хмель и люцерна, рута и плаун. Чернокорень, окопник, болотный багульник, чистотел. Этих нужно было добавлять по одной крошечке, чтобы не отлететь к праотцам. На черный-пречерный день была спорынья. Давясь травяной горечью с привкусом остывшей, осклизлой каши, он выхлебал весь свой «чай» и встал, уцепившись за камень, отчаянно стараясь не сблевать. Конечно, по правилам стоило бы заварить это травяное говнецо в кипятке, но Лаки уже убедился, что и в холодном виде оно прекрасно ему помогает. В тюрьме «черных людей» ему пришлось жевать эти травы всухую, иначе возбужденные альфы из соседних камер просто порвали бы его на куски, прямо через решетку. Он убрал тряпицу на грудь и в который раз подумал о Клэр, чувствуя страшный, мучительный стыд за то, что в пути ей не раз приходилось защищать и выгораживать его, глупого вонючего мальчика. Какое счастье, что сама Клэр, сереброглазая клеймор, была нечувствительной к запахам бетой. Когда Лаки, слегка заплетаясь ногами, поднялся на холм, он увидел, что мастер прилаживает к дверному косяку обструганную гладкую палку, – и, пошатнувшись, чуть не сел в чертополох. – Что это? – пробормотал он, хватаясь за брошенный перед домом остов старой телеги, чтобы подняться. – Палка, – уронил мастер так, словно разговаривал со слабоумным. И, смерив Лаки взглядом с головы до ног, уточнил: – Чтоб подтягиваться. Пятьде… Ладно, пятнадцать раз. *** Когда в деревенской лавке им сказали, что в проклятом доме над обрывом никто не живет, Ригальдо обрадовался. Это полностью соответствовало его планам: уединенное место, на которое никто не претендует. Вся его жизнь проходила в скитаниях от одного такого заброшенного жилья до другого: нельзя было нигде подолгу засиживаться, потому что рано или поздно старосты спохватывались, что по окрестным селам уж больно часто стали пропадать люди. Он осмотрел дом и остался доволен. Даже разграбленный и холодный, он имел все необходимое: стены, сложенные из камня и известняка, печь и крышу из черепицы, а еще каменный амбар, сараи и двор, заваленный какими-то закисшими тряпками, разломанными бадейками, ржавеющими вилами без черенков. Хозяйственными пристройками Ригальдо не интересовался: там все равно было по колено птичьего говна, даром что кур местные давно уже прибрали себе. Лошадей пристроили в расчищенную конюшню. Комната была одна, не считая чуланов. На неровных половицах темнело въевшееся в старые доски бурое пятно. Мальчишка попытался его отскоблить, но толком не получилось. Ригальдо бросил на это место линялый половик и тем закрыл вопрос. Если бы со всеми его проблемами можно было разобраться вот так легко! По пути Ригальдо крутил в голове произошедшее в доме Исли, пытаясь разложить все по полочкам. Первое: он позволил Исли втянуть себя в дурацкую авантюру, повелся на его колкости, как омега на обещания женитьбы. Второе: как и в любом споре, отыграть задним числом было позорнее, чем отказаться в самом начале. Третье: его совершенно явно испытывали, и это испытание было серьезнее, чем могло показаться. Жить рядом с человечьим подростком, каждый день вдыхать его теплый запах, контролировать голод, контролировать силу, подавлять вспышки раздражения… Все это было возможно, если бы, к примеру, им позволили свести общение до «здравствуй» и «прощай». Но, срань рабонская, он же подвизался его учить! Ригальдо сжал зубы и решил: к черту. Он последит, чтобы маленький говнюк не умер от голода и холода. Он будет тренировать этот мешочек с костями и ночью и днем, а потом швырнет в лапы Исли со словами: вот твой великий боец, не хочешь ли поставить его во главе армии йома и «пробудившихся»? Или съешь на обед его кишки с орехами и медом?.. Продумав, как ему лучше всего «вложиться в развитие», он составил блистательный план, в котором учел все – кроме того, что у мальчишки есть какая-то там своя личность. *** В самый первый день на новом месте, едва затопив печь, он велел накипятить родниковой воды, втащил со двора лохань, лишь самую малость подзасранную снаружи курами, и приказал мальчику Лаки раздеться. Тот вытаращил глаза и даже, кажется, сбледнул с лица, отступив на шаг назад. Только что кулаки вперед себя не выставил. – Бога ради, – сказал Ригальдо, возведя глаза к потолку. – Никто тут не покушается на твое убогое тело. Что за привычка сразу думать одним местом. Ты что, озабоченная омега? Упоминание об омегах подействовало. Мальчик вспыхнул и принялся демонстративно стаскивать грязные лохмотья. Когда он разделся полностью и встал, ежась, на половике, Ригальдо обошел его со всех сторон, потыкал пальцем в худые ребра и помял слабые мышцы. А потом, жестко фиксируя голову, чтоб не вырвался, как лошади, заглянул в рот. «Могло быть и хуже», – решил он и опрокинул в лохань два ведра исходящей паром воды. А вслух сказал: – Вымойся и выстирай всю одежду. Не хотелось бы, чтобы по мне ночью прыгали твои вши. – Это все потому, что меня держали в плену у «черных людей», – басовито сказал мальчик, скобля красные от горячей воды колени. – Когда я путешествовал со своей бетой, я старался мыться как можно чаще… Он вдруг широко улыбнулся и сказал, держась за край лохани: – Правда, иногда это было непросто. Многие вещи становятся сложными, когда путешествуешь рядом с девушкой. – Мне это не интересно, – процедил Ригальдо. Мальчишка снова вспыхнул, замолчал и принялся яростно драить спину и плечи. Кожа на них покраснела, и на ней сильно выделялись короткие рубцовые отметины. Ригальдо не собирался ничего спрашивать и, только подумав: «Что за полосы?» – понял, что произнес это вслух. – А, эти, – сказал мальчик, не поворачиваясь, продолжая возить обрывком тряпки по спине. – Это мне оставила одна альфа. Ригальдо не удивился. Мало ли, где и чем могли наказывать этого мальчишку. Его просто насторожило, что рубцы были чистые и заметно глубокие. Ригальдо видел в своей жизни достаточно следов от резаных ран, чтобы с чем-нибудь их перепутать. – Это клинок, – словно отвечая на невысказанный вопрос, продолжил мальчишка. – Меня посекла одна клеймор. – Бред, – сказал Ригальдо, прежде чем удивился, что вообще разговаривает с этим червячком. – Клеймор не нападают на людей, им это запрещено. Придумай другое объяснение... – Это не она, это я на нее напал, – сказал мальчик, ожесточенно растирая себе шею. – Она мучала Клэр, мою бету. И тогда я ударил ее. А она так обрадовалась, точно ей принесли именинный пирог. И сказала, что будет играть с нами, пока мы не умрем. Сперва она отрубила Клэр ноги. Сказала, что Клэр должна прирастить их, пока она будет меня ранить, и принялась сечь… – Стой, – оборвал его Ригальдо, чувствуя, что у него начинает кружиться голова. – Как это – прирастить ноги? Какая еще Клэр? – Моя бета, – терпеливо сказал мальчик, перелезая через край лохани. Он выпрямился во весь рост, и теперь, когда был вымыт, стало заметно, что такие же рубцы есть у него и на бедрах, как будто кто-то действительно наносил ему хорошо рассчитанные, унизительные и болезненные раны. – Моя бета Клэр тоже была клеймор. Она подобрала меня после того, как мой брат Заки оказался йома. Заботилась обо мне. Защищала… Мы путешествовали вместе, от одной ее миссии до другой. А потом ее поставили на заданье с одной бешеной альфой, настоящей гадиной. И тогда я подвел Клэр: из-за меня она не могла убежать. Поэтому-то я и хочу стать сильнее. Чтобы никогда больше… – Стирай тряпье, вода стынет, – оборвал его Ригальдо и, обойдя мальчика, как столб, вышел на улицу, заставив его поежиться от ворвавшегося в дом порыва ветра. Он устал слушать этот бред. Сказочки какие, прости господи. А даже если и не сказочки – потому что история была слишком невероятной для лжи, и ноги, черт возьми, откуда сопляк мог знать про возможность приращивать ноги – так вот, даже если он и не врал, это все не должно было волновать Ригальдо. Шесть месяцев, а потом он этого мальчишку никогда не увидит. Что такое шесть месяцев для бесконечной жизни «пробудившегося»?.. А может быть, подумалось ему, когда он ссал в темноте с крыльца, он устал еще и потому, что уже много лет ни с одной живой душой ни о чем не разговаривал так долго. Если не считать Исли, который тоже вряд ли бы сошел за живого. У него даже голова заболела. *** Самое неудобное в человечьем мальчишке было то, что он временами пытался начать разговор и задавал уместные, как навоз на полу церкви, вопросы. – А тот альфа, Исли… Он вообще кто? Занятый своим делом Ригальдо озадаченно поднял голову. Он сидел на краю обрыва и опиливал снятую с телеги оглоблю, пытаясь придать ей нужную форму. Тучи сегодня тянулись над самой землей. Ветер нес запахи близкого дождя. – А почему тебя это вдруг заинтересовало? – помолчав, сказал он. Отложил ржавую пилу и взялся за приготовленный нож. – Просто, – мальчик маячил в двух шагах, плотно завернувшись в свой плащ, и, кажется, с завистью поглядывал на Ригальдо, не мерзнущего на ветру в расстегнутой рубахе. – Он живет, как знатный, разговаривает грамотно, как священник, владеет мечом, как воин, а общается по-простому… И я не заметил в его доме слуг… Под нажимом руки Ригальдо нож вошел в круглую деревяху до половины, как в масло. Дернулся и застрял. – А ты что, – Ригальдо старался говорить равнодушно, – провел с ним достаточно времени? – Нет, вовсе нет, – сконфузившись, зачастил мальчик. – Он привез меня вечером, значит, я пробыл там ночь и день. Неужели он сам содержит в порядке такие хоромы? И топит, и моет, и чинит, и готовит всю эту роскошную жратву, что мы ели?.. Ригальдо вспомнил, как за столом Исли ему кусок не лез в горло, но сжалился над пацаном: – У Исли приходящие слуги. У него договоренность с несколькими жителями деревни. Есть дворник-истопник, есть столяр, есть кухонная баба, есть прачка… Лошадьми он занимается сам, – нехотя сообщил он и с дурацкой мстительностью добавил: – А в основном он развлекается тем, что расчищает от снега дорожки. – Но ведь с такими слугами выходит дороже! – поразился мальчик. – Он вроде пока не испытывает трудностей в деньгах, – пожал плечами Ригальдо, умолчав о том, что Исли, поселившись в Альфонсо, захапал себе золотой прииск, на котором работали преданные ему старатели. Все как один – самые настоящие йома. Он загнал себе в палец занозу и сейчас задумчиво пытался ее выгрызть. Разговоры об Исли заставили его вспомнить о небольшой насущной проблеме. Скоро им не на что будет покупать человеческую пищу. Следовало позаботиться о деньгах. – Исли просто не особенно жалует чужих, – злорадно сказал он. Но все его злорадство разбилось о чистосердечное: – А мне показалось, он добрый. «Добрый?!» Ригальдо встал на ноги, с силой вырвав из дерева застрявший нож. Бестолковый теленок заморгал карими глазами, поглядывая с опаской и в то же время нагло. – Исли живет со своей омегой, – с наслаждением выпалил Ригальдо ему в лицо. – С женщиной. Она слабоумная. Временами убегает из дома. Но он все равно спит с ней, его это полностью устраивает. Потому что для его альфачьего голода нашлось исходящее вкусными соками тело. Брошенный им нож вонзился по самую рукоять в землю. Мальчик Лаки проследил его полет, скорбно пождав губы, точно обиделся за Исли. – Почему вы так не любите омег? – хрипло спросил он. – А за что их любить, вонючек? – Ригальдо пожал плечами. – Жалкие, слабые создания. Те, которые занимаются продолжением рода, еще более-менее, они хотя бы знают свое место и не прут на рожон. А те, которые лезут не в свое дело, например, осваивают серьезное ремесло, или военное дело, или вот даже дорожный разбой – те просто чума, потому что известно же: омега в любой момент может все бросить, чтобы подставиться под альфу. А не подставится, еще хуже будет. Когда мы с Исли были воинами, с нами служил один парень, Даф, – он разгорячился и забыл, что вообще не собирался разговаривать с мальчишкой. – Здоровый тупой омега, воняющий хуже бобрового мускуса, злой, как черт. Его постоянно пытались прижать, днем и ночью, единственная его забота была – охранять собственную задницу, он едва не свихнулся над ней. – И что с ним случилось? – отвернувшись лицом к обрыву, спросил мальчишка. – Нашел свою альфу и успокоился, – Ригальдо припомнил эту самую альфу, пигалицу, дышащую Дафу в пупок, и презрительно фыркнул. – И они жили долго и счастливо. «И живут до сих пор, устраивая кровавую баню в западных землях». Когда он, подобрав свою палку, направился к дому, рядом с ним просвистел нож и воткнулся в облупившуюся дверь. Ригальдо сбился с шага, обернулся и пристально посмотрел на мальчишку. – Когда вы начнете учить меня фехтованию? – выкрикнул тот. – Сколько можно отжимать ногами кирпичи и таскать ведра?.. Ригальдо перевел взгляд на палку в своей руке, а потом, размахнувшись, бросил ее в Лаки. Палка угодила тому тупым концом по животу и заставила согнуться. – Когда отдышишься, подними это, – сказал Ригальдо, поморщившись под порывом ветра. – Эта оглобля и будет твоим оружием на ближайшее время. – Я хочу драться настоящим мечом! – А я не хочу, чтобы ты ткнул мне железкой в бедро или нечаянно выколол себе глаз, – бросил Ригальдо. – Ты будешь учиться с деревяшкой, пока я не забуду, как выглядели твои жалкие потуги махать мечом в оружейной Исли. А если тебе что-то не нравится, уходи прямо сейчас. Он вытащил нож из дерева и вошел в дом. К его огорчению, мальчик поплелся за ним следом. *** Наперекор тревогам Лаки, что придется довольствоваться дрыном, бета сделал ему приемлемое подобие тренировочного меча. Больше всего Лаки поразили полоски ткани, аккуратно «бинтующие» рукоять. Если бы меч вырезал какой-то другой человек, Лаки заподозрил бы в этом проявление заботы, но вечно угрюмое выражение лица его наставника опровергало эти нелепые подозрения. На этом мече они принялись ставить хваты, и Лаки сразу же с отчаянием убедился, что руки у него растут из какого-то не того места. Открытый хват был еще ничего. Закрытый заставлял его запястья завязываться в странный узел. – Легче, прошу тебя, – устало повторял Ригальдо, и Лаки нервничал каждый раз, когда твердые пальцы разжимали его ладони и перемещали на рукояти. – Не надо вцепляться в нее намертво, ты ограничиваешь подвижность в суставах. Держи ее легче. Не как ухват, а как… удочку. Понял, как надо? Нет. Ни черта ты не понял. Когда Лаки стало казаться, что кто-то из них двоих безнадежен, ученик или учитель, Ригальдо вдруг удовлетворился результатом и вывел его во двор, который они заранее расчистили от ржавеющего хлама. Лаки вытаращил глаза. На стене сарая углем была обозначена кривоватая, но вполне узнаваемая фигура рыцаря в латах. Лаки сразу же вспомнились рабонские стражи, и в который уже раз он задумался, в какой же такой гвардии раньше служил его… благодетель. Наставив «стражнику» уголек на середину лба, мастер провел длинную вертикальную линию вниз, а потом поперечной чертой отделил верхнюю половину туловища от нижней, расчленив фигуру на четыре части так лихо, словно занимался этим всю жизнь. – Ты видишь здесь четыре основные мишени, – сказал он, гоняя уголек в пальцах. – Верхняя, нижняя, левая и правая. Принцип «четырех» сохраняется во всех областях фехтования. Есть четыре главные защиты, четыре основные атаки и четыре главные контратаки. По-моему, нетрудно запомнить? С большим изумлением Лаки заметил, что в обычно бесстрастном голосе Ригальдо проскальзывают бархатные нотки удовольствия. – Это я сам придумал, – зачем-то добавил мастер. Он прищурился на рисунок, и Лаки утвердился в мысли, что ему не показалось: мастер выглядел счастливым, будто наконец рассуждал о том, что ему действительно интересно. Тем временем Ригальдо заключил фигуру в неправильный овал и отряхнул руки. – А это – твоя защита. Она не должна быть преодолена противником, иначе… Что будет? – Умру, – предположил Лаки. Он присел на перевернутое ведро у забора и подпер щеку. – Точно, – энергично кивнул Ригальдо. Он забрал у Лаки меч и принял стойку. Конец деревяшки два раза быстро стукнул о доски. – Мишеней можно достичь двумя главными способами: уколом или рубкой. Это понятно? – Понятно, – зачарованно сказал Лаки. Он вытер о штаны повлажневшие ладони. – А только я раньше думал… – Что – думал? – Что главная мишень – голова, – пробормотал Лаки. – Моя бета Клэр всегда целила в голову… Ригальдо помолчал. – Я начинаю верить, что ты действительно провел некоторое время в обществе клеймор, – с кривой усмешкой сказал он. – Слушай же. Твоя бета Клэр сражалась с чудовищами, поэтому всегда метила в жизненно важную точку. Клеймор легко видят ее своим изменившимся зрением, она похожа на сгусток пульсирующего серебра. У большинства йома она находится в голове. Есть и другие – например, в животе или в области сердца, но туда трудно пробиться, потому что шкура у йома твердая, как камень. Но йома не будет спокойно стоять и ждать, пока ему снесут голову, потому предпочтительно сперва отрубить ему руки и ноги, – мастер потыкал концом меча в крайние квадраты. – И поэтому даже могучей клеймор не помешали бы навыки преодоления боковой защиты. Лаки постарался не распахнуть по-глупому рот. – Откуда вы… – Я так слышал, – перебил его Ригальдо. Он постучал деревянным мечом по раскрытой ладони и улыбнулся еще неприятнее. – Но тебе это знание не пригодится. Не рассчитывай, что сможешь когда-нибудь полноценно противостоять тому, в ком есть плоть йома, потому что люди не могут даже самостоятельно обнаружить чудовище. – Рабонская стража… – …может сообща завалить йома, так? Особенно если окружит его и взденет на свои пики. Но, чтобы разглядеть чудовище среди окружающих их горожан, все равно потребуется клеймор. Лаки уставился на дверцу грязного сарая. Мир вокруг как-то разом стал линялым и тусклым, Лаки моментально ощутил всю свою накопившуюся усталость, боль в мышцах и связках и томительную пустоту в груди. – Тогда зачем это все? – в отчаянии пробормотал он. – Если мы все равно обречены на слабость? Если я никогда не смогу по-настоящему защитить Клэр от чудовищ? – Не знаю, – отрезал мастер. – Учить тебя был ваш с Исли выбор, не мой. Но ты можешь попробовать отыскать какой-нибудь другой смысл в этих занятиях. Например, научиться сражаться с людьми. С ними проще, – усмехнувшись, сказал он. – Отсеки наглому альфе пальцы – и вот он уже не боец. Деревянная кромка клинка шлепнула Лаки по плечу. – Поднимайся. – Снова будем выкручивать мне руки? – Нет. Начнем в этот раз с ног. *** – Четыре великие стойки, – мастер обошел Лаки, задумчиво описал по земле вокруг себя круг острием меча, – основа всего. Как дом без фундамента – лачуга, которая может рассыпаться под собственным весом, так и фехтование без этих стоек – просто махание железякой. Лаки шмыгнул носом, глядя на его ноги, как завороженный. Когда этот Ригальдо говорил, то, кажется, вообще не обращал внимания на то, как сам двигается, – при этом его ноги выписывали сложный танец, как будто он отрабатывал «квадрат»: мягко перемещался вперед, затем вправо, назад, затем влево, затем приставным, пятка, затем носок, затем подъем… Насчет себя Лаки уже убедился, что, хоть господь и дал ему при рождении «ходули», но за столько лет совершенно не научил с ними обращаться. Ригальдо постоянно был им недоволен, обзывал деревянным болваном, телятей, язвительно интересовался, что у Лаки со стопами, может быть, паралич или подагра?.. Недавно прошедший дождь превратил двор в жидкое черное месиво, благоухающее курятником и червяками. Когда Лаки яростно вертелся и топал, отрабатывая подшаги и проходы, во все стороны летели сочные брызги, а под подошвами хлюпало. – Эй, – испачканное грязью острие ткнулось ему под подбородок. – Ты вообще меня слушаешь? – Да! – спохватившись, вскинулся он. Его развернули лицом к полустертой фигуре стражника на двери сарая. – Вот он сейчас – твой противник. Первая стойка, «Бык», стережет твои верхние части. Стань левой ногой вперед, держа меч рукоятью перед головой, так, чтобы острие указывало в лицо этому типу… Получается, что ты вроде как загорожен. – Красивая стойка, – выдохнул Лаки. – Но утомляет плечо. Теперь опусти руку вниз, рукоять – возле согнутого колена, острие направлено вверх, в лицо мужику, будто ты собираешься уколоть его снизу. Это «Плуг», охраняющий твои низы. Да, вот так. Давай дальше, глупец… – Чего это?! – Не ори. Следующая стойка так называется, «Глупец», из-за ее расслабленного вида. Выстави левое колено вперед, а меч держи перед собой нацеленным под углом в землю. Ведущая рука вытянута вниз в свободном хвате. А теперь «Крыша»… – Ух!.. – сказал Лаки, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее. «Крыша» выглядела угрожающе. «Галк! – вспомнилось ему. – Галк стоял в «Крыше», когда Клэр чуть было не превратилась в йома и просила отсечь ей голову!» – Это высокая стойка, с поднятыми руками. Острие над головой. Не надо закидывать руки за уши! И лезвие не должно тянуться параллельно земле! – У-ух! – провыл Лаки, со свистом рассекая воздух. По очереди повторил «Плуг», «Глупца» и «Быка». Споткнулся, перескочил через клинок, чуть не воткнулся носом в забор. – Эти стойки заточены под длинный меч, и из них можно с легкостью развить защиту или нападение. Самое главное, что ты должен понять – не будь в своей стойке дубьем. Стань подвижным. Ты маленький и худой. Обмани противника, сделай текучий шаг в сторону, поменяй позицию – и атакуй. Мастер неожиданно ухмыльнулся. Глаза его засверкали под челкой. – И я сейчас подумал, что, как у всех людей, у тебя нет никакой «серебряной силы», которую можно подглядеть, чтобы просчитать твои движения. Когда ты подучишься, то, если окажешься быстр, ловок и непредсказуем, все-таки будешь способен обдурить в драке того, в ком есть хоть капля плоти йома. *** – Лошадей придется продать, – сказал Ригальдо вечером, вытянувшись прямо в сапогах на своей жесткой койке. – Денег нет. Дом заполняли густые холодные сумерки. Не было ни фонаря, ни лучины, и единственный скудный свет шел от печки. Торф, который в нее сегодня закинули, был сыроват, и пламя плохо занималось, поэтому они оставили тягу открытой. Сейчас уже было слышно, как огонь ровно гудит внутри печи, но Ригальдо было лень вставать и закрывать вьюшку. Он сам не знал, почему ему вдруг захотелось озвучить вслух свое решение. – Жалко, – не сразу пробормотал со своей койки мальчишка. Он лежал, подложив под щеку кулак, замотавшись в ветхое одеяло, как в кокон, из которого с одной стороны торчали грязные, в ошметках глины башмаки, с другой – растрепанные волосы. Как добрел до лежанки, так и свалился. Даже пытался отвертеться от ужина, пока Ригальдо скучно не сказал, что от дохлого ученика толку нет, и пригрозил накормить силой. Ветер, налетающий порывами со стороны обрыва, завывал в трубе, забивая горький торфяной дым обратно в дом. – Может, попросить у деревенских какую-нибудь подработку? – помолчав, добавил мальчишка. – Две пары рук много успели бы сделать… – Мне показалось, ты и так не стоишь на ногах. – Это все упражнения, – мальчик огрызнулся вяло, совсем без прежнего задора. – Добивать меня отжиманиями после меча было бесчеловечно! – А теперь представь, что с утра тебе топать в деревню, чинить какой-нибудь безрукой омеге крышу или нарезать с местными альфами торф. Мальчик некоторое время молчал, а потом еле слышно сказал: – Здесь, наверху, хорошие пастбища. Мы могли бы приглядывать за стадом и продолжать тренировки под открытым небом… – Я не козопас. На этом мальчишка сдался. Он повздыхал, повозился, потом поднялся, все еще завернутый в свое одеяло, и побрел к задней двери. Край одеяла тащился за ним по полу. – Куда ты? – спросил Ригальдо, тут же представил ехидный голос Исли и напомнил себе, что ему нет до этого пацана вообще никакого дела. Хочет месить говно в одеяле, пусть месит. – Пойду попрощаюсь с коняшками… – Вьюшку закрой заодно. Когда мальчик вышел, Ригальдо раздул ноздри и проглотил вязкую слюну. Продажа лошадей была предлогом. Он почувствовал первые признаки голода в себе еще вчера. Его будто щекотало изнутри невидимыми усиками, словно, пока Ригальдо спал, ему в горло заползла многоногая гусеница. Теперь эта гусеница ворочалась у него в животе, клацая челюстями, заставляя рот наполняться слюной, когда мальчик пробегал мимо на тренировках и Ригальдо обдавало теплыми запахами острого юношеского пота, немытых ног, засохшего на белье семени. Если бы мальчишка не вонял еще так своими сушеными травами, которые, с его слов, жрал не то от простуды, не то от кишечных колик, Ригальдо бы точно не удержался, чтобы не втянуть его запах, как нюхают в пекарне свежую булку с хрустящей коркой. «А он бы, чего доброго, решил, что я к нему пристаю», – осадил себя Ригальдо, усмехнулся и голодно зевнул. Он втайне гордился, что хладные инстинкты беты даже в его «пробужденной» не-жизни позволяют ему разграничивать два этих увлекательных процесса. Ригальдо убивал, чтобы убивать, и ел, когда хотел есть. В отличие от большинства известных ему «пробудившихся», он никогда не трахал еду, никогда не унижал себя и ее таким образом. Мальчик возвратился, впустив в дом со двора мелкий секущий дождь, пробрался на ощупь к постели, зацепив в темноте котелок, свернулся калачиком и ощутимо затрясся, пытаясь согреться. От него сильно несло лекарствами – опять, должно быть, тайком запихивался сухостоем. Как будто Ригальдо не знал, в каком из углов сарая припрятаны его запасы. Но, черт возьми, как человек он все равно пах излишне тревожно. «Завтра, – подумал Ригальдо, прикрывая глаза, чтобы наружу не вырвался разгорающийся в них свет. – Завтра я объявлю ему, что отлучусь на пару дней, чтобы подороже продать лошадей. А на самом деле – отыщу на тракте обоз и выберу какого-нибудь купца пожирнее… Выпотрошу и нутро, и кошелек. Обдеру бедолагу как липку».