Волк и теленок

Спустя два дня, когда Ригальдо возвратился в дом на обрыве, сытый и умиротворенный, все еще чувствуя на языке привкус крови убитого им омеги, он обнаружил перед хибарой троих незнакомых прыщавых альф. Все трое при виде его принялись многозначительно перемигиваться. Один из них то и дело сплевывал на землю слюну через дырку в передних зубах. Судя по алому цвету слюны, дырка была свежая. Один из юнцов взгромоздился на бесколесную телегу, двое других расселись на крыльце. Когда Ригальдо подошел и тяжело уставился на них, поставив ногу на нижнюю ступеньку, правый вскочил и отодвинулся сразу, а левый развалился еще больше, подначиваемый глумливым хихиканьем третьего товарища. Не произнося ни слова, Ригальдо сменил ногу – так, что носок сапога теперь упирался в чужую мотню. Ее владелец испуганно вытаращился и попытался отстраниться. Ригальдо сгреб его за воротник и откинул в сторону, как котенка. – В этом доме однажды уже был убит человек, его кровища до сих пор пачкает половицы, – равнодушно сказал он, разглядывая дверные доски. Подергал ручку и, раздражаясь все сильнее, постучал в дверь. Кажется, дорогой ученик всерьез забаррикадировался изнутри. В спину ему донеслось «Ну, погоди!..», а также «Чертовы беты!», и альфы неохотно, ворча и переглядываясь, принялись спускаться под горку. Стоило Лаки открыть, как Ригальдо уцепил его пальцами за подбородок и повернул лицом к свету. Под правым глазом у мальчишки темнел багровый «фонарь». – Хорош ученик, – презрительно сказал Ригальдо. – Могучий воин. Спрятался, как девчонка, а мог бы прогнать их оглоблей. Чего не поделили? Глаза у пацана заметались, потом он потупился и выпалил, как на духу: – Пока вас не было, я пытался подзаработать. И, поскольку Ригальдо молчал, торопливо добавил: – Я ходил к старосте и просил дать мне любое задание. Он поставил меня резать болотный торф. В первый день я очень-очень старался, и мне заплатили. А на второй день подошли эти и внезапно столкнули меня в яму с водой. Но вообще-то им тоже нормально досталось. Он поднял глаза и виновато заморгал: – Вы же не серди… – Зачем? – перебил его Ригальдо. И сказал еще резче: – Я просил тебя не соваться в деревню. По-моему, был приказ тренироваться… – Я тренировался! – мальчишка замахал руками, как мельница. – Бегал большой круг, оба дня, с утра. Отрабатывал выпады и качался. Но… мне было нечего есть. Ригальдо споткнулся о сбившийся в складку половичок и разгладил его ногой. В самом деле, перед уходом его так томило собственным голодом, что он и не подумал проверить, остались ли для мальчишки крупа или репа. – Чужаков не любят нигде. И редко где жалуют пришлых бет, они же не омеги, которые никому не отказывают, – проворчал он. – Теперь будешь сам давать местным кретинам отпор. Меня это не касается. Даже не думай, что я стану тебя защищать от деревенских. – Даже мысли такой не было! – мальчишка шмыгнул носом. Он помялся и с надеждой спросил: – Как торги? Вы вернулись пешком… – Да ничего так, – Ригальдо откинул крышку погреба и спустился в его холодное, пахнущее сыростью, плесенью и землей нутро. Из своего заплечного мешка он извлек мешочки поменьше и припрятал их на полках за старыми корзинами. Монеты в мешках тяжело звякали о деревянные полки. Мальчик наблюдал за ним сверху, свесив в погреб лохматую голову. – И это все удалось выручить за двух лошадей?! Как?.. – Секрет, – отрезал Ригальдо. – Не любопытничай, а то попадешь в беду. Я же не спрашиваю, где ты прячешь свои вонючие травки… – он задрал голову и с удовольствием сказал, глядя, как вытягивается лицо мальчишки: – Хотя любому придурку ясно, что ты пьешь их, потому что пытаешься ускорить свое созревание. Что, хочется поскорее почувствовать себя маленьким альфой?.. Хренов ученик наверху притих и, только когда он, прихватив самый маленький из мешков, поднялся по гнилым ступенькам, с резанувшим Ригальдо сочувствием произнес: – Значит, вы так делали, когда были подростком, да?.. Ригальдо стремительно обернулся и зарычал ему прямо в лицо. Мальчишка моргнул, но, к его чести, даже не шевельнулся. – Пятьдесят раз руки за голову! – рявкнул Ригальдо. – Пятьдесят раз подтянуться! И по двадцать пять уколов снизу и сверху… С правой и левой руки! Живо! *** Что бы там мастер ни говорил, но пополнять запасы провизии они спустились в деревню вместе. Когда шли по главной улице, Лаки казалось, что в спину пялятся из каждой щели, и постоянно мерещился шепоток, осуждающий за драку. Он изо всех сил старался не вертеть головой и из-за этого даже перенапряг шею. Ригальдо же пер мимо всех сплетников с равнодушием весеннего ледолома, вспахивающего скованную льдом реку, и, глядя со стороны на своего мастера, Лаки внезапно испытал почти болезненный восторг. Бета был худощавый, подтянутый и, в сравнении со здешними силачами, не говоря уже о рабонских стражниках, даже невысокий. Однако он поднимал одной рукой телегу, чтоб заглянуть под нее, – Лаки видел. И никого и ничего не боялся. Это чувствовалось. Они накупили крупы и овощей, творога и молока, хлеба и сыра, и тушки двух куриц, и окорок, и даже муку, потому что Лаки залихватски пообещал, что попробует что-нибудь спечь, и венцом всего стала связка горячих копченых сосисок, которые благоухали так, что в животе у Лаки заурчало, а слюни полились рекой. И эти сосиски они съели, не донеся до дома, на камне на выходе из деревни, и мастер ел аккуратно и медленно, а Лаки жадно и быстро, да еще и мычал с полным ртом от хорошего настроения. Потом они долго брели, сгибаясь под весом мешков. Дорога то поднималась на очередной вересковый холм, то сбегала вниз. Над головой медленно плыли рваные облака. Лаки топал рядом с учителем, с наслаждением втягивая запахи мокрых трав. Огромное небо, раскинувшееся над холмами, дышало ему в темя, и казалось, что давешние разборки с мелкими альфами, заявившими, что не против его «разложить» прямо на грязной болотной кочке, случились с кем-то другим. Хорошо, что у там него был с собой большой кривой нож для нарезки торфа. Когда альфы загнали его по пояс в бочаг с темно-коричневой водой, Лаки выставил его перед собой и пообещал отчекрыжить первому, кто к нему сунется, кое-что важное. По самый… узел. – Смотрите, святые Тереза и Клэр, – Лаки указал на грубое каменное изваяние у обочины, изображавшее двух женщин, повернувшихся спинами друг к другу и будто растущих из одного корня. У основания статуи прели сваленные кучей венки и сиротливо белели застывшие лужицы талого воска. – Символ самых первых на свете альфы и омеги! – Символ дураков, оставляющих здесь цветы и свечи в надежды найти себе пару получше, – фыркнул в ответ мастер. – И забывающих, что эти два пола были созданы, чтобы свальным грехом спасти человечество. Лаки почувствовал, что краснеет. – Зачем вы так, – укоризненно сказал он. Мастер криво улыбнулся, сбил на ходу палкой головку одинокой маргаритке, выросшей у дороги. – Затем, что тебе неприятна правда? – В Рабонском Писании говорится… – Я помню, что говорится в Писании, – перебил его мастер. Лаки показалось, что голос у него стал не такой скучный, как обычно. – Я читал, чтобы утереть одному недоумку нос. Самые старые откровения звучат ясно: в незапамятные времена Бог создал людей, и были все люди – беты. Мужчины и женщины. Простые, как дети, и работящие. Нормальные были, в общем. – Но потом Бог посмотрел и задумал улучшить… – Гррр! – сказал мастер, и Лаки сбился с шага. – Песни рабонских святош. Мне больше нравится другая легенда. Он обернулся и смерил Лаки своими неестественно-светлыми глазами. – Пока Бог отдыхал в райских кущах, пришел Дьявол. И населил землю йома, которые, как волки в овечьих шкурах, затаились среди людей и начали жрать их кишки. И когда Бог проснулся и вышел на землю поссать, то обнаружил, что люди почти все закончились. И тогда Бог схватился за голову и создал альф и омег, чтобы люди могли спешно пополнить свой человеческий род. Чтобы уцелевшие мужчины могли рожать от мужчин, а женщины – от женщин. Лаки торопливо уставился на лужи на дороге, боясь, что снова побагровеет. Он не сомневался, что сейчас услышит вопиющее святотатство, и оно не заставило себя ждать. – …и, как по-моему, Бог зря это сделал, – лениво закончил мастер, сорвал колосок и сунул в зубы. – Достаточно было всего-то пораньше создать клеймор. *** Дождливые дни прекратились без предупреждения. Очередное утро пришло с заморозками, с инеем на примятой траве, изукрасившим холмы причудливыми узорами. Их белье, которое мальчишка перестирал по приказу Ригальдо и развесил на веревках, наконец-то начало сохнуть и громко хлопало на ветру. Даже отойдя от дома, Ригальдо слышал этот звук и чувствовал в воздухе запах горького дыма – знак того, что здесь, в глуши, живут люди. «Люди!» Ригальдо закатил глаза и начал спускаться. Еще вчера он решил предпринять прогулку в сторону гор – посмотреть, нет ли чего интересного, и обнаружил, что вся местность в предгорье изрезана глубокими каменистыми оврагами. Должно быть, раньше там пролегала река. Потом она сместила свое русло или вообще ушла глубоко в землю, питая болота у подножья холмов. Тропинка, петляющая между оврагами, обледенела. Поднимаясь и спускаясь по склонам, Ригальдо прилагал некоторые усилия, чтобы не поскользнуться и сохранить равновесие. За последние несколько дней равновесие вообще стало его главной заботой. Мальчишка исправно качал мускулатуру, растягивал связки и оттачивал фехтование, но с координацией не все было ладно. Ригальдо укладывал поперек двора длинную жердину, выломанную из забора, но, едва встав на нее, Лаки начинал колыхаться, как тростник в бурю, и с виноватым видом тяжело спрыгивал на землю. Ригальдо костерил его почем зря, но даже угрозы и тычки не могли с этим справиться. Дорогой ученик втягивал голову в плечи, «скруглял спину» – Ригальдо просто на говно исходил, когда видел эту беспомощную осанку, – лез на жердь и тут же заваливался. – Да что у тебя с головой! – рычал Ригальдо, упирая руки в бока. – Ну-ка, закрой глаза и встань на одну ногу. Дотронься до кончика носа! Пойдет. Повтори то же самое, но на палке… Скверно! Теперь, глядя себе под ноги, Ригальдо забрался на очередной склон – и оттуда увидел то, что счел их спасением. В дом на холме он вернулся почти веселым и сразу же поволок Лаки за собой. – Я не успею сварить клецки! – упирался мальчишка, отряхивая по пути вымазанные мукой руки. – Опять придется жрать сухомятку, потом неделю будет не разосраться! – Я тебе обещаю, что ты отлично просрешься, – отбрил его Ригальдо, не сбавляя шаг. Мальчишка рядом вздохнул, но ничего не ответил – берег дыхание и старался не упасть. – Кажется, я уже, – после долгого молчания сказал ученик, когда они влезли на горку и Ригальдо широким жестом указал ему вниз. – Уже навалил будь здоров. Вы шутите? Нет-нет-нет-нет! – Да-да-да-да, – Ригальдо поймал его, уцепил за шею и безжалостно потащил дальше. – Люблю такие штуки, не оставляющие выбора. Я уже туда слазал. Тебе понравится. Внизу их ждал мост. Это был очень старый мост, он поднимался над высохшим руслом реки высоким полукругом без опор. Бог знает, кто и зачем его здесь построил, было затруднительно представить, чтобы по нему можно было проехать на крестьянской телеге, хотя, на взгляд Ригальдо, умная и послушная лошадь вполне могла бы пройти. Тогда, когда его строили. С тех пор мост стал несколько уже. Среди валунов под ним бежал только чахлый ручей. – Святая Тереза, – пробормотал Лаки, задрав голову, когда они добрались до моста. – Он же, наверно, весь сыпется. – А ты осторожно, – серьезно сказал Ригальдо. – Давай, забирайся. Ну, что ты вылупился? Я докажу, что у тебя нет проблемы ни с ногами, ни с руками. Она вот здесь, – он постучал ученика по упрямому лбу. – Ты решил, что не можешь одолеть жердь, и ты знаешь, что всегда можешь с нее спрыгнуть. Может, ты просто высоты боишься? Оттуда ты так легко не сбежишь. – А что мне там, наверху, делать? – со смирением идущего на казнь проворчал мальчишка. – Отрабатывай ноги и переходы из стоек. – И все?! – Для тебя слишком просто? Может быть, сразу завязать тебе шарфом глаза?.. – В нем тогда и похороните, – проворчал ученик, отвернулся и поставил ногу на мост. Посыпался какой-то сор. Мальчишка тихо и грязно выругался. Ригальдо, делая вид, что не слышит, отошел и спустился на каменное дно, оттуда задрал голову, рассматривая занятные телодвижения ученика. Подъем мальчишка одолел почти на карачках, придерживаясь руками за камни. Его откляченная задница потешно выделялась на фоне неба. – Святой праведный Прик Рукоблуд, – донеслось сверху, – будь милостив! – Давай, выпрямляйся. – Сейчас, – мальчишка наверху шумно дышал. Он выпрямился, утер лицо – видимо, не на шутку вспотел. Помахал руками, покачал головой, приноравливаясь. И пошел приставным шагом, мелко и неуверенно переставляя стопы. – Смотри перед собой! – рявкнул снизу Ригальдо. – Не вниз! Почувствуй свои ноги, что они опять как деревянные! Где у тебя пятка, где носок! Пройдись один раз, прощупывая опору, развернись, и обратно – быстрее и четче! – Сам попробуй! – зло и отчаянно долетело в ответ. На памяти Ригальдо сопляк первый раз обратился к нему на «ты». До этого он безоговорочно признавал его старшинство. – Тут лед! Лед тут, наверху, между камнями! – Я там был. Это не наледь, а так, хрупкая корка. – Я тебя ненавижу! – А мне наплевать, – равнодушно сказал Ригальдо. – Так, а теперь внимание. Я заброшу тебе деревянный меч. – Я не бу… – Бросаю! Тренировочный меч простучал по булыжникам моста, заскользил вниз. Лаки наверху исчез из вида – снова согнулся пополам, пытаясь зацепить оружие. С трудом выпрямился. – Давай все, что учили. Проходы, подшаги, финты, выпады… Ах, черт, ну что ты делаешь-то! Он шатался. Маленький уродец шатался, сильно кренясь, как будто его сдувало ветром, хотя никакого особенного ветра не было – овраг хорошо защищал их от порывов. Вот Лаки даже остановил выпад, потер лицо. Ригальдо сильно пнул первый попавшийся камень. – Исли идиот, а ты безнадежен. Или что?! Мне казалось, что ты даже раньше не был таким скованным. Двигаешься, будто пьяный! Мальчишка присел на корточки, и снизу Ригальдо услышал его тихий голос: – Я думаю, может быть, это травы? – Что?.. – Мне кажется, голова у меня кружится сильнее, если я пью их с утра. – Голова? – неверяще повторил Ригальдо. – Кружится от трав? Сукин ты сын, ты вообще дурак, что ли? – Не обижай моих отцов! – обиженно крикнул сверху мальчишка. – Можно мне уже спускаться?.. – Нет! – рыкнул Ригальдо. – Ты у меня просидишь там неделю, пока не выветришься от своего травяного говна полностью! Щенок! Я трачу с тобой свое драгоценное время, а ты… Должно быть, они выглядели как придурки, орущие друг на друга в полной тишине, вот только глядеть на них в этом безлюдном краю было некому. – А я вас не просил! – мальчик вскочил на ноги и наклонился вниз. – Я… Из-под ноги у него вывернулся плохо сидящий в своем гнезде камень. Мальчик зашатался, нога у него поехала, он неловко взмахнул руками и начал заваливаться вниз. Ригальдо рванулся вперед, протягивая вверх руки. Мальчишка выронил меч, извернулся в каком-то отчаянном кошачьем порыве, уцепился за камни и удержался. Осторожно подтянул наверх ногу и скрылся из виду. В овраге повисло молчание, нарушаемое только журчанием ручья. – Эй, – наконец сказал Ригальдо. – Лаки. Мальчишка показался над краем моста. Лицо его было очень бледным, а глаза – огромными и темными. Кажется, он разглядывал камни, о которые чуть было не разбрызгал глупые мозги. – А я видел, – сипло сказал он сверху. – Ты хотел меня поймать. – Вовсе нет, – беззлобно огрызнулся Ригальдо, переведя дух. Он теперь не знал, куда девать руки, поэтому просто сунул их в карманы. – Вовсе да, – мальчишка неуверенно улыбнулся. – Тебе не наплевать. Ригальдо хотел было буркнуть, что от дохлого ученика толку мало, но вспомнил, что что-то такое однажды уже говорил, и сердито сказал: – Спускайся. Клецки сами не сварятся. – Еще чего, – мальчик на мосту встал в полный рост, задрал подбородок. – Мне здесь нравится. Я буду тренироваться. *** – «Гневное острие» называется так из-за своего яростного вида. Не путать с «гневным ударом»! Стань левой ногой вперед, держи меч над правым плечом так, чтобы клинок угрожал передним атакам, и запомни: все удары из «Быка» могут быть перехвачены из этой отчаянной позиции! – А если я – так?! – Квак. Ты вытянул «гневное острие» в укол и переместил тело. А я пошел влево мимо, в скрещенную стойку. Сейчас я могу сделать встречный укол. – Ай. – А я говорил тебе – не будь дубьем. Скользи! Смещайся! Ныряй, изгибай удар… – Я не могу нырять в атаку, потому что вы выше и, отбиваясь, уводите все мои удары наверх! – Что ж, значит, тебе придется выбирать себе в противники карликов. Сделай же рост своим преимуществом, а не недостатком! Смотри, я атакую простым верхним ударом, ты уклоняешься и встречаешь меня встречным скользящим, всовывая подрезку по шее. Осторожнее, твою мать! – Извините! – Руки убери! Чертов щенок, ты мне едва башку не отпилил! – Я… Вы были правы, мне, наверное, еще действительно рано фехтовать настоящим лезвием… – Не части. Если я решил, что пора, значит, пора. Встань-ка. Я покажу тебе еще кое-что интересное. Нападай на меня, как будто хочешь проломить мою защиту насквозь. – А-а-а-а!… А-гхк!.. А?.. – Это такой шаловливый прием, когда удар мечом в проходящем рывке дополняется хорошим и жестким пинком. Вставай. – Н-не могу… – Через «не могу». Вставай, мы будем отрабатывать, как этого избежать. Помнишь, что я говорил? Твоя защита – стена, и она не должна быть преодолена. А все грязные штучки для ближнего боя оставим на будущее, когда ты укрепишь мышцы. Пока что, если ты в сцеплении ударишь противника кулаком, он, пожалуй, разнежится от того, что ты его гладишь. *** Иногда Лаки казалось, что в нем больше нет ни одного целого места. Синяки на плечах, ребрах и голенях не успевали сходить: стоило им чуть-чуть зажелтеть – и он немедленно получал новые. По вечерам в нем болела и ныла каждая кость. Он похудел еще больше и, кажется, подрос. Ему требовалась новая обувь: ноги уже не влезали в старые башмаки. Когда после очередной тренировки, затянувшейся до позднего вечера, мастер вытер блестящее от пота лицо подолом рубахи и сказал, что хорошо бы устроить помывку прямо сейчас, потому что в доме воняет конюшней, Лаки представил, как потащится в темноте с ведрами по ледяному ветру и самым настоящим образом взвыл. – Ладно, – неожиданно покладисто сказал мастер. Наклонился и подхватил ручки ведер. – Ты весь мокрый, протянет – еще и сдохнешь, пожалуй. Топи печь и готовь ужин. Как только он вышел, Лаки змеей прянул к своему новому тайнику и закинулся вечерней порцией лекарств. Запасы трав таяли, и это его не на шутку тревожило. Наверно, стоило как-нибудь выбраться одному на болота, чтобы пополнить сборы. Пока что Лаки не представлял, какой предлог для этого можно придумать. Мастер уже дважды в открытую перетряхивал его вещи, грозя найти и выбросить «вонючие листья» с обрыва, на что Лаки сквозь зубы поклялся надеть учителю на голову мешок и отходить его ночью оглоблей. У беты было такое удивленное лицо, когда он это ляпнул, что Лаки ничего не оставалось, как робко добавить: «…шутка». Мастер молчал некоторое время, а потом задумчиво приказал отжиматься, подтягиваться и приседать, а потом повторить это все в произвольном порядке. Когда вода на печке закипела, мастер смешал в лохани кипяток и холодную и деловито стащил одежду, швырнув ее в угол, чтоб Лаки потом заполоскал. – По старшинству первым идет учитель, – бросил он Лаки и с видимым наслаждением вытянулся в горячей воде. – Принеси-ка мне пемзы и мыльного корня. Пока он мылся, Лаки тайком разглядывал его, притворяясь, что режет хлеб. Не так давно они завели масляный фонарь, чтобы тренироваться и после захода солнца, потому что дни становились все короче, и теперь этот фонарь стоял на перевернутой бочке в доме, роняя на стены неверные отсветы. В этом свете все равно было заметно, что кожа у мастера на диво чистая – ни синяков, ни шрамов. Под этой гладкой кожей красиво и ровно перекатывались мышцы. Лаки уже много раз доводилось видеть Ригальдо раздетым – ничего удивительного, когда живешь и тренируешься в одном доме, – и каждый раз он завистливо и уныло думал, светит ли ему самому такое телосложение. Мастер был как меч – такой же красивый, совершенный и холодный. Лаки вдруг подумал, что плохо представляет, сколько ему лет. Иногда, когда Ригальдо был не в духе, цедил слова и смотрел своими пугающе светлыми серыми глазами, как на козий катях, можно было подумать, что за плечами у него лет сорок и таких дураков он повидал тысячи, а иногда, когда гонял Лаки мечом, разогревшийся, нетерпеливый и отчаянно ругающийся, то выглядел не старше двадцати. Мастер набрал воздуха в грудь и опустился полежать под воду, чтобы смыть густую пену с волос. Вынырнул, сильно жмурясь: мыло попало в глаз. – Лаки, дай полотенце, – попросил он, шаря по бортику лохани. Лаки сорвался с места. Подавая полотенце, очень внимательно посмотрел на мастера спереди. Тот яростно вытерся и вдруг, оторвав от лица полотенце, фыркнул. – Что, ко мне что-то прилипло? Лаки побагровел и схватился за ручку котелка с кашей. Ручка была горячая. Он зашипел, перехватил ее рубашкой и принялся раскладывать кашу по мискам. Попробовал, не горячо ли, и понял, что не положил ни масла, ни соли. За спиной мастер фыркнул еще раз, зашлепал мокрыми пятками. Оттолкнул Лаки от стола и уселся на табурет в одном лишь полотенце, обернутом вокруг бедер. – Похоже, тебе надо накинуть еще немного заданий. Голова у тебя явно занята чем-то не тем. Лаки чертыхнулся. Было очень стыдно. – Можно, я кое-что спрошу? – сказал он, не поднимая глаз. – Мне правда больше не у кого узнать. – Спрашивай, – с непонятным выражением сказал мастер. Зачерпнул каши и отправил ее в рот. Скривился. Лаки вдохнул поглубже. – У нас в деревне не было бет, – признался он. – Вообще не было. Их не очень-то жаловали, поэтому всех, кто в отрочестве не определился, выгоняли. Потому что… Ну, вы понимаете… Из-за того, что беты не могут иметь детей, считалось, что для общины они… бесполезные. Мой дядька, тот вообще утверждал, что все беты – наверняка йома. А Заки рассказывал, что в одной деревушке убили всех бет, потому что там рядом пропал человек, и подумали… – Покороче, пожалуйста, – перебил его мастер. – Так и получилось, что я ничего о них не знаю. Первой бетой, которую я встретил, была Клэр. И она оказалась такая… Такая… Далекая и близкая одновременно. Молчаливая и очень спокойная. И совершенно не страшная. Хотя и не похожая на человека… И она вела себя не так, как омеги и альфы, вы понимаете? Ее это все вообще не волновало. Она одинаково вежливо разговаривала и с омегой-священником из Рабонского монастыря, и со своими товарищами… Другими клеймор… А ведь среди них были очень сильные альфы! – Ты не поверишь, но я уже более чем наслышан о всех достоинствах клеймор Клэр, – пробормотал Ригальдо, обильно посыпая пресную кашу солью. – Пожалуйста, к делу! – Заки говорил, что беты устроены не так, как другие люди! – выпалил Лаки на одном дыхании. – Потому что у них все засыхает на корню и зарастает от простоя, и они не просто бесплодны, а не могут… Не могут… У них все другое… Мастер медленно отложил ложку в сторону и прикрыл лицо рукой. – Ты боишься, что, если останешься бетой, у тебя все засохнет?.. – Не смейтесь, – пробормотал Лаки, чувствуя, что алеет щеками, как южный помидор. – Но я в первую очередь думал про Клэр… она очень хорошая, и я буду любить ее вне зависимости от того, нужен ли я ей… Мне просто надо знать, можно ли с ней… – Кретин, – сказал Ригальдо, глядя на Лаки из-под ладони. На его обычно бледных скулах тоже алели пятна. – Ну какой-же ты кретин, а. Наверное, пора завести пергамент и чернила и записывать все, что я хочу сказать Исли. Список уже просто необъятный. – Чего ты! – снова сбиваясь на «ты», пробормотал Лаки. – Забудь, – наставник махнул рукой и пошел шарить в изножье своей постели, куда Лаки сваливал чистое белье. Полотенце, натянутое на его бедрах, наглядно демонстрировало, что с достоинством у мастера все в полном порядке. – Я подумал, что у тебя назрели в моем обществе какие-нибудь гораздо более серьезные вопросы. – Я просто… – пробормотал совершенно несчастный Лаки. – Я был сиротой, когда оказалось, что Заки – йома. Родители к тому времени уже погибли. Я путешествовал вместе с Клэр, и не было рядом других мужчин и женщин, у кого бы я мог узнать… – Я понял, – устало перебил его мастер, натягивая штаны. – У бет все нормально. Мы тоже чувствуем влечение и можем вступать в связь, с кем захотим. Это немного не то, что настоящая вязка альфы и омеги… – лицо его стало жестким, даже жестоким. – Без всяких там мерзких течек и застрявших в заднице яиц. И я бы на твоем месте раз десять подумал, прежде чем заваливаться с кем-то из них на сеновале. По-моему, нет ничего хуже, чем кувыркаться со скользкой липкой омегой. Разве что позволить скакать на своей спине какому-нибудь альфе. – Но Клэр же не… – Лаки замолчал. Он подумал, что совершенно не хочет, чтоб мастер продолжал говорить в том же тоне. Вообще не хочет продолжать этот постыдный разговор. Но было уже поздно. – А что – Клэр? – мастер равнодушно улыбнулся, просовывая голову в ворот чистой рубахи. – Ты забываешь, что она в первую очередь воин, а уже потом девушка и бета. Ее жизнь будет коротка и вся пройдет в схватках с йома, ей будет не до свиданий под луной. Тебе известно о рангах? – О рангах… А, номера! – растерянно кивнул Лаки. – Да. – Какой у нее номер, у твоей беты? Можно прикинуть ее шансы на выживание. – Номер Сорок Семь, – сорвалось с губ Лаки прежде, чем он подумал, стоит ли говорить. Мастер замер, так и не всунув руку в рукав. А потом пропихнул ее и начал ржать. Он хохотал, то сгибаясь пополам, то вытирая запястьем слезы. Лаки стоял напротив него, будто окаменев, испытывая сильное желание толкнуть учителя в остывшую лохань, вода в которой подернулась грязной мыльной коркой. – Господи рабонский, – простонал мастер, с трудом выпрямляясь. – Знаменитая Клэр – Номер Сорок Семь, я и не думал, что такие никчемные бывают… Теперь мне понятно, зачем она подобрала сопливого мальчишку… Наверное, чтобы ей было не так страшно на заданиях. Сорок Семь! Нам надо поторопить тренировки, а то девица там без тебя не доживет до весны… И тогда Лаки размахнулся и со всей мочи засветил учителю в губы. Ну, почти. Ригальдо перехватил его летящее запястье двумя пальцами и остановил, не прекращая ржать. Кулак Лаки будто разбился о кирпичную стену. Он как никогда остро ощутил, что настоящая сила его мастера была поистине безграничной. – Прости, – сказал Ригальдо, вытирая другой рукой слезы. – Замнем это все. Ты просто так меня насмешил, я… будто сто лет не смеялся. – Я не смешил. Я говорил как на духу, – пробормотал Лаки. Черты лица Ригальдо почему-то расплылись. Наверное, в фонаре заканчивалось масло и в доме просто стало темнее. – Говорил с тобой, как с учителем. Как с вторым в моей жизни человеком, который согласился заботиться обо мне. А ты такой же придурок, как все. Как Заки. Как рабонский Сид. Он попытался выдернуть руку, но Ригальдо почему-то удерживал его. – Можно, я еще кое-что спрошу? – сказал Лаки, кривя губы. – Как ты по-честному считаешь, учитель, кто из вас двоих лучший фехтовальщик – ты или тот человек… Исли? Гостя в его доме, я видел, как он управляется с мечом. Не так, как ты или Клэр. Как бог. Глаза у его мастера будто замерзли и стали озерами льда. Он отпустил запястье Лаки и поднял ладонь, словно собираясь отвесить затрещину. Лаки зажмурился. Его не ударили. Просто легонько толкнули в грудь – так, что Лаки отбросило через всю комнату, на составленные у стены метлы и ведра. Дверь на улицу распахнулась, впустив пару колючих снежинок. Лаки успел разглядеть силуэт мастера в проеме двери и подумать, что он слишком легко одет, прежде чем фитиль догорел и стало совсем темно. *** С утра мастер не разбудил Лаки. Он проснулся сам, приподнялся на локте, чувствуя, как ноет на щеке глубокий вдавленный след от подушки, и непонимающе заморгал. В немытое окно лился тусклый дневной свет. Лаки не привык просыпаться так поздно. Не привык, что спросонья не надо срываться и куда-то бежать. Он сел, запахнулся в одеяло – печь еще не топили, холодно было зверски – и уставился на пустую соседнюю койку. Невылитая лохань возвышалась посереди комнаты немым укором вчерашней ссоре. Лаки перебрал в памяти все подробности и снова почувствовал себя обиженным и виноватым одновременно. Он сунулся во двор, сунулся на улицу. Конечно же, нигде никого не было. Лаки сел на пороге и крепко задумался. К обеду он успел перестирать грязную одежду и перемыть всю посуду, подмести пол, вылить лохань, сварить суп из купленной в деревне курицы, бодро поотжиматься и вяло помахать мечом. Он и не представлял, что делать упражнения, когда никто не орет, не поправляет, не помогает, не сует палкой по ногам и не награждает скупым «пойдет» каждый успех, окажется так скучно. Тоскливое беспокойство достигло своего предела, когда, в очередной раз выйдя на обрыв, он заметил бредущую по дороге фигуру, сгибающуюся по порывами ветра. Отставил метлу в сторону и сел ждать. Войдя, Ригальдо не поздоровался, завалился на свою постель прямо в сапогах, а потом, к изумлению Лаки, извлек из своего дорожного мешка завернутую в тряпичный лоскут книгу, подсунул под спину подушку – и стал читать. Книгу! Лаки вытянул шею. Книга была самая настоящая, только помятая, засаленная и без обложки. Страницы у нее загибались в одну сторону, а на наружном листе расплывалось темно-фиолетовое пятно. Читая, Ригальдо грыз заусенец. Глаза его медленно скользили по строкам. – Я сварил суп, – сказал Лаки. Мастер невозмутимо кивнул и продолжил чтение. Лаки в молчании пообедал, убрал тарелки и встал. – Если занятий не будет, я отлучусь ненадолго. Не отрываясь от книги, Ригальдо пожал плечами. Ладно же. Лаки надел плащ, поплотнее затянул капюшон и выскользнул на улицу, уговаривая себя не злиться. Подумаешь, один день простоя. У него было неотложное дело. Его ждало болото. Обратно он возвратился, когда стемнело, совершенно измученным, мокрым по пояс и очень сильно расстроенным. С нужными ему травами на этом болоте все оказалось плохо. Он собрал только немного багульника и плауна. Может, все остальное просто не росло в этой местности, а может, все ободрали местные одинокие омеги. В деревне хватало вдов. Лаки даже задумался, не броситься ли кому-нибудь из них в ноги, не попросить ли лекарств, но соваться в одиночку в деревню ему больше не хотелось. Он помнил злые голодные взгляды напавших на него альф, помнил их агрессивный, напористый запах. Но делать было нечего, и Лаки не сомневался: как только кончится багульник, он рискнет. Когда он шел домой, ему показалось, что над обрывом стоит человек. Пока Лаки плелся на гору, дверь приоткрылась, выпустив лучик света, и тут же закрылась. Но, когда он ввалился в комнату, мастер все так же лежал на своей постели, и не было похоже, чтобы он с нее поднимался. Лаки совсем пал духом. Он разделся, пристроил мокрые сапоги к печке и развесил над ней штаны. Снял со стены мечи и, присев на лежанку, принялся наводить полировку. Ригальдо так ничего и не спросил. Он уже не читал, просто задумчиво пялился в потолок. Раскрытая книга лежала у него на животе. – Скучная? – спросил Лаки, глядя в сторону. – Умная. – А почему отложил? – Думаю. – Значит, скучная. – Некоторые книги, – холодно сказал мастер, – требуют обдумывания в процессе чтения. – А как она называется? – «Узаконенная жестокость: правда о войне». – А о чем она? – О войне. – Ясно, – Лаки придирчиво осмотрел лезвие. Ригальдо объяснял, что мечи полируются «в зеркало» не только для красоты, что ржавчина зарождается в невидимых крошечных трещинках, как полевые сорняки. «Смазывай после каждой тренировки. Не лапай лезвие понапрасну. Не втыкай меч в землю или песок, с тем же успехом можно сунуть туда свою голову. И не позволяй ему сыреть». – Можно посмотреть? «Правда о войне» молча шлепнулась на край постели. Лаки осторожно взял ее в руки. Это и правда была очень старая книга. С буквицами, орнаментом, рисунками и всем таким. Хрупкие листы пахли одеждой мастера. Похоже, книга хранилась у него уже очень давно. – Ясно, – вздохнув, повторил он и, встав, протянул книгу Ригальдо, который насмешливо дернул углом рта. – Уже начитался? – Нет, – Лаки уставился себе под ноги. – Просто очень мелкие буквы. – И что? – мастер смотрел непонимающе, и вдруг глаза его заблестели. – Ты ведь умеешь читать? – Умею, я сам научился, по вывескам, – Лаки продолжал изучать свои ноги в обмотках. – Но только крупные буквы. – Ты шутить? – мастер сел на постели. – Стыд какой. – У нас в деревне никого специально не учили до конфирмации, – пробормотал Лаки. – Потому что, если вдруг будет омега, зачем ей читать и писать… Мастер взъерошил аккуратно причесанные волосы, потом указал на табурет и велел: – Садись. – Зачем? – испугался Лаки. – Будешь читать мне каждый день перед сном. – Будет медленно… – Плевать. – Ладно, – торопливо сказал Лаки, пододвинул к себе фонарь и уставился в текст. Зашевелил губами, разбирая трудные строчки, пляшущие на странице, как рой непослушных мух. – И-о-р-да-ли-я, и по-е-ди-нок по-ла-га-ют-ся на божь-ю во-лю; оба ис-пы-та-ни-я со-дер-жат в себе жыс-то-кость… Что такое иордалия? – «Ордалия». Суд путем испытания огнем и водой. – Ого. Во-да – бла-гос-ло-венная сре…середа… и ведет к о-чи-ще-нию… Рас-ка-лен-ное жы-ле-зо тоже на-деж-ный путь уз-нать прав-ду… Мастер, – прервался он, накрывая страницу ладонью, – я вчера глупость сказал. Прости меня, я больше не буду. – Смотри в книгу. – Только говорить плохо про Клэр я все равно никому не позволю. Можешь ругать меня, можешь бить, можешь устроить мне иордалию… – Читай дальше! – сквозь зубы сказал Ригальдо, и Лаки торопливо схватил книгу. – В по-е-дин-ке же раз-ре-шено лю-бо-е ору-жие по сос-ло-вию, от ду-би-ны и до меча, но зап-ре-ще-но при-зы-вать о-пыт-ных на-ем-ни-ков – всем, кроме свя-щен-ни-ков, которым нель-зя про-ли-вать кровь… Везучие священники! – Не отвлекайся. Читай. Ветер выл в печной трубе, как стая голодных волков. *** Ауры на дороге Ригальдо почувствовал, когда торговался в деревне с пожилой омегой за пару кроликов. Омега одышливо твердила, что кролик – не только мясо в суп, но и мех господину на шапку, и требовала накинуть берас. «Не надо мне шапок», – с каменным лицом отбивался Ригальдо, на что баба хитро прищурилась: «А мальчику?» Ригальдо, растерявшийся от этого странного аргумента и приготовившийся хамить, резко прервал торг и пихнул кроликов обратно омеге в руки. – Сами жрите свой мех, – уронил он, выходя из сарая. В спину ему полетело удивленно-обиженное «Чертовы беты!», но разбираться с сельской дурой времени не было. Ветер, несущий снежную крупу, дул со стороны их временного жилища и щекотал ноздри запахами трех альф. Трех «пробудившихся» альф. Когда он поднялся на холм, оказалось, что все трое уже внутри дома. Это его разозлило. Он взялся за ручку и вдруг услыхал из-за двери голос Лаки. Мальчишка говорил высоким и тонким голосом, и не поймешь – воинственно или испуганно до крайности. Ригальдо рванул дверь на себя, с трудом удержавшись, чтобы не выломать ее с петель. Все было почти так, как он и думал. Йенс, Хенрик и Мартин расселись вокруг стола, занимая почти все свободное место в комнате. Чего он не ожидал, так это увидеть Лаки, спиной загораживающего остывшую печь с громоздящимися на ней котелками и кастрюлями. – Вот придет мой мастер, он и решит, стоит вас угощать или нет! – как раз выпалил мальчишка и поднял руку шлепнуть по пальцам Мартина, уже тянущегося к кастрюлям. – Стой, – сказал Ригальдо, и Лаки послушно замер. Он очень медленно поднял руку к лицу, вытер лоб и повторил, как будто его заклинило: – Вот придет мастер… Взгляд у него был одновременно испуганный и отчаянный. – Ступай во двор, – мягко сказал Ригальдо. И, поскольку мальчишка медлил, прибавил уже более нетерпеливо: – Вон пошел! Он не мог понять, почему мальчик так сильно испуган. Кровью в доме не пахло, значит, к нему не прикасались. Дотронуться до лапищи Мартина он тоже не успел, и это было хорошо. Почуять ауры «пробудившихся» у троих грязных, потрепанных мужиков с уродливыми мордами Лаки не мог. Да, наверное, дело было лишь в этом. Он просто перепугался этих кривых рож. Только когда шаги мальчика простучали на заднем крыльце, удаляясь, Ригальдо заговорил. – Номер Семь, Номер Девять и Номер Девятнадцать. – Номер Два, – прошелестел Йенс. Хенрик почесался, а Мартин приветственно приподнял зад и со шлепком вернул его на табурет. – Львиный король. – Минус один повод оставить вас в живых, – сухо сказал Ригальдо. – Минус два – я вас не звал, а вы ворвались. Что за вторжение? – Что ты! – Йенс протестующе поднял ладони. – Номер Два, ты, как всегда, неоправданно свиреп. Какое вторжение? Назови это встречей старых друзей! – У меня нет друзей. – Ну, тогда встречей старых соратников? – Йенс постарался изобразить умильный прищур. С его глазами навыкат вышло не особо правдоподобно. – Или но-о-вых соратников, – сказал, будто рыгнул, Хенрик. – И новых, – согласился Йенс. – Ты же не будешь отрицать, что в войне, которую готовит наш серебряный командир, мы выступим на одной стороне? Ригальдо поморщился. Что ж, против правды идти было глупо. Он сам приложил немало сил, чтобы раскачать всю эту толпу разномастных ублюдков выйти на свет, поднять их чудовищные жопы и брюха из самого ила бытия, в котором они скрывались десятки лет. Он призывал их выступить за Исли, орал, убеждал, улещивал и запугивал. Теперь предстояло удерживать всю орду на поводке, чтобы они не сорвались жрать, терзать и мучить людей раньше времени, раньше, чем это разрешит Исли. – Допустим, на одной стороне, – кивнул он, прикрывая за собой дверь и прислоняясь к ней лопатками. Было нехорошо, что они набились в комнату, как сельди в бочку. Начни они тут драться – и крыша немедленно рухнет. – И что же привело соратников в мой дом? – Возможно, мы соскучились, – хихикнул Йенс. Ригальдо лениво потер подушечки пальцев. Этого хватило, чтобы все трое поднялись на ноги и заговорили наперебой: – Мы хотели поговорить о планах Номера Один! – Мы тревожимся, что ты не несешь нам вести! – Городок Даби был разрушен еще в августе, почему мы не выступаем?! – Ходят странные слухи, – еле слышно пробормотал Йенс, перекрыв этот гвалт, – что Исли вроде как удалил тебя от своих владений. Ты сидишь здесь, на горе, один как перст… Вместо того, чтобы вести наступление на человеческие города… – Ну почему же один, – глухо, как из бочки, сказал Хенрик. – С человеческим ма-а-альчиком… Сла-а-деньким… – Это твой слуга? – Йенс закрутил головой, при этом оба глаза, выпирающих из глазницы, как при зобной болезни, ненормально дрожали. – Почему бы тебе его не позвать? Почему он не может прислуживать нам за столом? – Потому что я не собираюсь вас угощать, – оборвал его Ригальдо. – Потому что вам лучше выметаться отсюда, чтобы я скорее забыл, что вы вообще приходили. Потому что все остальное, о чем вы тут стонете, было решением Исли, а Даби бездумно сожрала Присцилла. Потому что Исли – ваш командир, и если он отложил войну на полгода… – А нам он разрешил поохотиться на клеймор, – радостно сказал Мартин и в подтверждение своих слов оглушительно пернул. Воцарилась мертвая тишина. Ригальдо склонил голову к плечу и спросил: – Что?.. – Ой, прости его, – пробормотал Йенс, прикрывая ладонью нос. – Он такой, когда волнуется. Наверное, до сих пор вспоминает, как мы растерзали группу из четырех воительниц в самом сердце долины Альфонсо. Эти девки бродили там, возле логова Исли… Все выслеживали… Докучали… И недавно он послал нам весточку с предложением «прибрать сор возле его ворот». Может, был тогда сыт или не захотел марать руки. Ох, и крови же было! Ты не знал?.. – Он не знал, – благостно кивнул Хенрик. И бывшие соратники снова заговорили наперебой: – Похоже, досюда новости не доходят… – До этой унылой горы… – Они так забавно пищали, – вклинился в разговор Мартин, и его брюхо издало угрожающий скрип. – «Ева, Кейт мертва! Что же ее убило? Что это? Что же это такое?!» – Небось, никогда в жизни не видели мужика со щупальцами… – Наверное, Исли решил… – Вон, – сказал Ригальдо. Сила металась в нем, подымаясь жаркой гневной волной из чрева, болезненно стучала в висках. Ригальдо прикрыл глаза. Должно быть, они уже были желтыми. Он впился ногтями в ладонь, медленно вогнал сердце в нормальный ритм. Сейчас он мог без труда растерзать этих трех дураков. Вырвать им руки и ноги, вспороть животы, раскрошить кости, перемешать их вонючие лиловые потроха с землей. Беда была в том, что это ничего бы не изменило. – Ну, мы, пожалуй, пойдем, – среди полной тишины сказал Хенрик. – Бывай, Номер Два. – Мы тебя позовем, когда командир соберет всех нас на войну. – Да, мы позовем, – прошелестел Йенс, бочком просачиваясь мимо Ригальдо. – А ты пока развлекайся. Мальчик у тебя просто золотце, а уж пахнет как вкусно! Не ожидал я от беты такого. Правда, не ожидал. Ригальдо досчитал до десяти. Потом до пяти. Потом до трех. Когда он все-таки толкнул дверь и выскочил на улицу, то почувствовал, что ауры товарищей улепетывают от горы огромными прыжками. Он все еще мог бы догнать их и насладиться их предсмертным страхом. Ригальдо плюнул им вслед. Пока он стоял и мучительно думал, что делать, плевок замерз на морозе, как льдинка. *** Мальчишка ворвался с черного хода, как только Ригальдо хлопнул наружной дверью. – Ушли эти?.. – он завертел лохматой головой. У Ригальдо мелькнула мысль, что надо бы его обкорнать, чтоб волосы не мешали на тренировках, но он тут же одернул себя: хватит этого дерьма. – Они назвались твоими друзьями, но я не поверил. Я не пускал, но они вошли сами. Жутко неприятные… – Лаки говорил все тише и наконец сказал другим тоном: – Что-то случилось? Ригальдо дернул щекой и промолчал. Он вытряхнул содержимое дорожного мешка и аккуратно укладывал в него одежду и белье. Никогда не знаешь, когда тебе потребуется смена одежды. При полном превращении все каждый раз рвется в клочья. Он был так зол, что мог бы принять «пробужденную форму» прямо на месте. – Ты уходишь, да? Из-за этих самых друзей?.. – Отстань от меня, – сказал Ригальдо, глядя перед собой. – Есть еще один старый друг, с которым мне следует немедленно повидаться. – А мне что пока делать? – То же, что и всегда. Тренироваться! – рявкнул Ригальдо. – Но ты же вернешься? Ригальдо глянул через плечо. Мальчишка стоял, вцепившись руками в плечи. Околел от холода, наверное, он ведь так и выскочил на улицу в домашнем. – Я не знаю, – честно сказал Ригальдо. Он уперся костяшками в стол, легонько стукнул по нему. – И не надо на меня так смотреть. В этот раз еда у тебя есть. В погребе монеты. Много за раз не бери, а то отнимут и поколотят. Ухаживай за мечом. Если я не вернусь, уходи из этой глуши. В городах выжить проще. Хотя... Я не знаю. – Я никуда не уйду, – сказал Лаки. – Я буду тебя ждать, сколько потребуется. Как… как я когда-то ждал с заданий Клэр, – он прерывисто засопел носом и сказал деловито: – Помочь собраться? – Не надо, – Ригальдо закинул мешок на спину. Сделал шаг назад. Мальчишка действительно благоухал очень вкусно. Как целая лавка с кровяной колбасой. Ригальдо сглотнул густую слюну. Как всегда, вместе с яростью в нем просыпался и голод. – Ты забыл свою книгу, – Лаки кивком указал на стол. «Узаконенная жестокость» сиротливо валялась с краю. – Оставь себе, – буркнул Ригальдо уже за порогом. – Она весьма поучительна. *** В том, как сменилась погода, когда он миновал внутреннюю горную гряду, стоило бы усмотреть какое-нибудь предостережение. На перевале ветер, ласково подталкивающий Ригальдо в спину, пока он двигался напрямик через припорошенные белой манкой болота, взревел и бросил ему в лицо комья снега, мокрого и тяжелого, ослепил, оглушил и едва не сбил с ног. Ригальдо озлился еще больше и, спускаясь в еловую долину, в душе уже полыхал, как факел. Он знал, что ему следует держаться берега замерзшей реки, чтобы выйти к мосткам возле приисков. Там начинались овраги, маскирующие дорогу к усадьбе, на которой его когда-то подловили разбойники. Даже сейчас, в этом снежном аду, спотыкаясь о поваленные стволы и хватаясь руками за лапы сосен, он чувствовал огромную ауру там, вдали. Ему не нужен был специально обученный конь, чтобы найти путь к дому Исли. Бедные глупые клеймор, подумал он с кривой усмешкой, следуя вдоль смерзшихся с береговым льдом валунов. Наивные дочери Организации. Наверное, тоже почувствовали в этой нескончаемой метели теплый сильный свет ауры Исли. Может быть, даже ощутили его запах. И пошли на этот зов, как зачарованные. К дому, светящемуся множеством ярких огней. Черт его раздери. Запах и огни. Ригальдо вскинул голову, принюхался. И сильно выдохнул. Река его все-таки обманула – увела на излучину, сделала крюк. Занятый дурацкими мыслями и снегопадом, он проскочил прииски. И тем удивительнее было, что огромная аура сейчас казалось куда ближе, чем можно было ожидать. Вот она сделала скачок и приблизилась еще больше. И еще. И еще. Ригальдо зачерпнул снега и вытер горячий лоб. Сбросил мешок в сугроб и уперся спиной в шершавый ствол ближайшей сосны. Засунул руки поглубже в карманы штанов и стал ждать. Когда на льду впереди него появился высокий силуэт человека в плаще, Ригальдо склонил голову к плечу и крикнул: – Чему я обязан, что ты в кои-то веки выперся встречать меня сам? – Очевидно, своей злющей ауре, полыхающей так, что мне стало жаль подвергать опасности мой прекрасный дом, – после долгой паузы сказал, не шевелясь, Исли. Он стоял с непокрытой головой, и снег ложился на капюшон у него на плечах, украшая его по-королевски роскошно. – Доброго вечера тебе, Номер Два. Смотри, каким красивым снегопадом встречает тебя Альфонсо. – Надо ли понимать, что впускать меня на свои земли ты сейчас не намерен? – Ты и так на моих землях, хотя мы вроде бы договаривались, что до марта я тебя не увижу. Но, раз уж ты здесь, может, вылезешь из кустов и объяснишь, зачем пришел? – А то ты не знаешь! – рявкнул Ригальдо, наклоняясь, чтобы выйти из-под сосновых веток. – Мы кое-чего не обсудили в нашем маленьком соглашении! Снегопад мешал разглядеть лицо Исли, но заметно было, что он держит обе руки под плащом, очевидно, в любое мгновение готовый атаковать. Что ж, Ригальдо тоже был бы не против небольшой драки. Он слишком долго сюда добирался, чтобы уйти просто так. Стоило ему ступить на речной лед, как Исли немедленно отзеркалил его движение. Ригальдо раздул ноздри. Они стояли довольно далеко друг от друга, но запах Исли все равно обволакивал его, невзирая на снегопад и смолистый дух здешних сосен. Будь Ригальдо омегой, наверно, уже семенил бы вперед на коленях. – Дай угадаю, – по голосу Исли было похоже, что он улыбается. – Дело в мальчике? Тебе не понравилась моя шутка? Такого Ригальдо не ожидал. – А что с ним? – удивленно спросил он. – Нет, сперва ты скажи, что с ним. Ты его еще не съел? – Нет, – медленно сказал Ригальдо. – Хотя мне часто хотелось. Да при чем здесь, к дьяволу, этот сопляк! – выпалил он, свирепея. – Он растет, тренируется, жрет за троих! Речь вообще не об этом! – А о чем тогда? – к его искреннему возмущению, озадачился Исли. – О Йенсе и Хенрике! – А с ними что? Тоже жрут за троих? Ригальдо зарычал. Он сгорбился и развел руки в стороны так, словно под мышками у него лежали две кедровые шишки. Пальцы его непроизвольно дрожали. – Ладно, Номер Один, я скажу. Речь пойдет о тебе. Ты уверил меня, что откладываешь наступление на юг до весны. Ты вынудил меня уехать на далекую гору под глупым и странным предлогом. Ты сказал, что мне не быть командиром, пока я не продемонстрирую твоего найденыша прилично обученного и опоясанного мечом. И когда я уехал, ты поручил хвастливым ублюдкам вроде Хенрика напасть на патруль клеймор! Еще и после того, как Присцилла уничтожила «кладовку» с рабами Организации! Не слишком ли наглый вызов для «черных»?! – Это, мой друг, называется «разведка боем», – долетел из-за сплошной снежной пелены голос Исли. – Почитай об этом в том грязном экземпляре «Узаконенной жестокости», который обычно таскаешь у сердца. Как еще я могу оценить, на что способны Йенсы и Хенрики, если не разрешу им дергать Организацию за усы? – А тебя, значит, не устраивает, что когда-то все наши силы и слабости уже были за нас просчитаны, а ранги – распределены? – почти пролаял Ригальдо. – Или ты считаешь, что с того времени в наших воинах что-то переменилось – ведь переменился же ты сам, с тех пор, как у тебя завелась дорогая Присцилла! Исли где-то там, за снегопадом, кротко вздохнул. Ригальдо не обмануло его мнимое спокойствие. Он видел ауру Исли, чувствовал могучее биение его жизненной силы. Знал, что тот пришел сюда вполне готовым подраться. От этого волоски у него на загривке вставали дыбом, как у рвущегося с цепи пса. – Тогда я должен тебе сообщить, что ты совершенно прав, – донесся голос Исли. – Многое за это время действительно переменилось. И я действительно считаю, что в наших войсках многовато хвастливых ублюдков. Которые бредят только одной лишь всеобщей смертью, цепляются за былые заслуги и не хотят приспосабливаться к тому, что мир изме… – Господи, – сказал Ригальдо. – Как же я тебя ненавижу. И прыгнул. Он не стал превращаться полностью – помнил про однорогую суку, которая могла, подавив ауру, гулять где-то поблизости. Слишком мощный всплеск силы мог ее заинтересовать. Поэтому он сгруппировался, оттолкнулся и сиганул, и уже в прыжке хлестко ударил вперед когтями, выпуская лезвия и целя по плечам Исли. И всего-то надо было – не дать ему вытащить из-под плаща лук, или что-то другое, во что он там надумает превратить свои умелые руки. А потом можно было бы завалить его на льдины, сесть сверху и насовать кулаком. Разбить и этот красивый нос, и вечно улыбающиеся губы. Лед по обоим берегам позади Исли вскипел, вздыбился осколками, а сам Исли, уклоняющийся от лезвий, пошатнулся. Кажется, Ригальдо его немного достал – совершенно точно достал, потому что почувствовал, как впитывается в его протянувшиеся вперед когти чужая сильная кровь. А потом этот сукин сын сделал очередной возмутительный финт. Из лопаток Исли, вспарывая плащ, выметнулись сложенные узкие крылья. Не какие-то там сраные перья, а черные подрагивающие лезвия с острой режущей кромкой, адская пародия на доброго ангела, которым Исли считали те, кем он еще не успел пообедать. И все эти лезвия послушно и быстро развернулись навстречу прыгнувшему вперед Ригальдо. Когда Исли отсек ему когти, Ригальдо выматерился. Когда лезвия врубились в нескольких местах в его плоть, Ригальдо заорал. Он все-таки сделал, что хотел, обрушился на Исли, обхватил его за шею и опрокинул, молотя почем зря. Они перекатились несколько раз, с наслаждением обмениваясь ударами. Ригальдо вгрызся зубами в шею под ухом Исли, сжал челюсти, чувствуя, как в рот брызнула густая и горькая кровь. Пальцы Исли вонзились ему под ребра, как гвозди. Колено прижало пах. – Я тебя, скотина, сейчас заставлю жрать лед, – прохрипел Ригальдо, задыхаясь, и правда потянулся зачерпнуть колотого льда. – За твое вранье. Ну давай, признайся, что просто услал меня с глаз долой, убрал, как пса в конуру, а сам прочишь поставить Йенса над всеми, и надо мной тоже, испытываешь его, потому что он управляет чужой аурой исподтишка, такой себе ценный боец. Или Хенрика, потому что польстишь ему – и он будет вылизывать пятки и тебе, и Присцилле, зря, что ли, ему дан такой длинный язык… Или даже Мартина, ну и что, что блевотный, зато… Рядом полыхнуло. Аура Исли едва не ослепила его. Запах усилился так, что казался почти осязаемым. От Исли несло можжевельником, металлом и снегом – как если бы на хвойный лес сошла с гор лавина, и в центре этой лавины оказался Ригальдо. Он от души выматерился. Гон! Его угораздило заявиться крайне неудачно – во время гона сила Исли, и без того огромная, возрастала безмерно. Но кто мог знать… Жесткие руки оттолкнули его, перевернули, надавили на хребет, вдавливая в льдины и грозя переломить спину. Ригальдо захлебнулся своей бранью, распластанный ничком. Исли уселся ему на спину, наклонился, зажал в захват шею. Он тяжело дышал – видимо, ему тоже неплохо досталось. – Слушай же меня, чертова морда, – произнес его голос над ухом, и он звучал измененно, точно Исли уже трансформировал пасть. – Как будто мы оба не знаем, что тебя проще убить, чем заставить подчиняться кому-то. Если я решу назначить своей правой рукой Йенса или Хенрика, я непременно сперва так и сделаю. Но пока что я не хочу ни того, ни другого. Дошло? Ригальдо клацнул зубами, попытался вырваться. Куда там, Исли держал его крепко, давил предплечьем на горло, не давая вдохнуть. – Не суйся в то, чего не можешь понять. Выполняй приказы и не смей оспаривать уже принятые решения. Если я захочу доверить Йенсу охоту на клеймор – я доверю. Если захочу отправить его петь в церковном хоре – отправлю. Если я сказал тебе караулить мальчишку, на черта ты приперся? У тебя было свое, особое задание. Выполняй его, не обращая внимания на Йенсов и Хенриков. Ты меня понял? – Понял, – с трудом вытолкал из передавленного горла Ригальдо. – Ну, а если выполню плохо, то – что?.. Прикончишь меня и поставишь над всеми Йенса? Слово Серебряного Короля?.. – Точно, – очень мягко сказал ему в ухо Исли, еще сильнее сузил захват на шее Ригальдо, так, что потемнело в глазах, а потом разжал руки. Ригальдо приподнял голову, кашляя и поперхиваясь, уперся лбом в скрещенные запястья. Исли все еще молча сидел на его спине, и внезапно Ригальдо почувствовал, как он наклоняется и осторожно водит носом у него в волосах. – Эй, – пробормотал Ригальдо, цепенея. – Ты что это там делаешь?! Исли издал короткий, какой-то растерянный смешок, а потом произнес одно слово: – Черт. После чего, будто решившись, обхватил Ригальдо поперек груди, а его зубы, острые, прочные, способные рвать плоть и перемалывать кости, аккуратно сомкнулись на загривке Ригальдо. В глазах у Ригальдо потемнело сильнее, чем когда Исли его душил. – Перестань, – сказал он, завозился и брыкнулся, пытаясь стряхнуть его с себя. – Хватит уже. Я все понял. Давай на этом закончим… Зубы Исли сильнее стиснули кожную складку. По позвоночнику Ригальдо пробежали слабые токи удовольствия. Он часто задышал, с ужасом глядя перед собой. Снегопад почти прекратился. Было темно. Справа и слева по берегам молчаливыми часовыми застыли присыпанные снегом сосны. Река представляла собой сплошное побоище, впрочем, осенью она замерзала слишком сильно, чтобы они с Исли могли провалиться под лед. Ригальдо снова попытался освободиться. Исли прижался к его спине грудью. Неуверенно дотронулся до тех мест, которые только что рвал и терзал. Даже через все слои одежды на них обоих Ригальдо чувствовал учащенный стук его сердца. – Сукин сын, – Ригальдо рванулся. – Ты ведешь себя так, будто где-то рядом омега! Что, Присцилла здесь?.. Исли помотал головой, причиняя боль зубами, обнял Ригальдо. Он пошевелился, и Ригальдо с томительно-сладким отчаянием ощутил даже через плотную ткань штанов, что член Исли уже стоит, как корабельная сосна, что он очень твердый и что Исли очень настойчиво водит им по его ягодицам. Бог знает, почему это всегда на него действовало. Ригальдо закусил губу так, что брызнула кровь. Слишком унизительно. Грязно. Болезненно. И… – Исли, – громко сказал он, предчувствуя, что сейчас придется драться заново, и на этот раз проигравшему достанется серьезнее. – Мы это уже проходили. У тебя гон, но я – не омега! Я не хочу! Мне вообще это не нравится! Исли фыркнул, просунул сзади одну руку ему между ног и несколько раз сжал мошонку, погладил пах. Ригальдо втянул воздух сквозь зубы. Подумаешь, встал. У кого не бывает. – Я не хочу, – тихо и раздельно сказал Ригальдо. – Лучше убей. Иди трахни Присциллу. У тебя есть своя собственная сладенькая омега. Исли, трущийся о него, замер. А затем с усилием разжал и челюсти, и руки, со вздохом подался назад и уселся на лед. Утер губы и сказал: – Убирайся. Ригальдо, шатаясь и дрожа, выпрямился и повернулся к нему лицом. Его все еще колотило от возбуждения, страха и ярости. Исли смотрел в сторону. Изучал линию берега, точно в растущих там кривеньких колючках мог прятаться враг. – Возвращайся на гору, – сказал Исли. – Сиди там и жди моих приказов. И не вздумай вымещать гнев на мальчишке. Узнаю что-то такое – оторву голову. – Это тебя не касается, – с трудом сказал Ригальдо. И пояснил: – Его обучение. Только нас с ним. В марте я приведу его к тебе, и хоть режь, хоть ешь его. Но до этого времени не суйся в то, чего не можешь понять. И никогда больше не трогай меня. – Никогда больше, – эхом повторил Исли, кривя губы. – Если только ты сам об этом попросишь. – Ты знаешь, что я – не попрошу. Когда Ригальдо миновал реку, с хрустом проламывая глубокий лед, и поднялся на отрог, отделяющий его от болот, он стащил разодранную одежду и как следует извалялся в снегу – и все равно чувствовал на своей коже запах Исли. Шея сзади горела огнем, хотя другие его раны были намного серьезнее. Не одеваясь, он двинулся в сторону болот. Ветер прощально гудел в кронах сосен, словно провожал его навсегда, а перед глазами все было белым-бело. *** – Встать! – не произнес, а прорычал разгневанный голос. – Что ты удумал! Лаки открыл глаза и снова зажмурился. Мастер нависал над ним, и лицо его в предрассветных сумерках было очень злое. – Я все объясню! – пробормотал Лаки, неуклюже выползая из-под одеяла. Голая грязная рука вскинулась и сомкнулась на его горле. Обломанные ногти царапнули кожу. – Да уж объясни! Лаки обреченно скосил глаза. Мастер полулежал, накрытый сразу двумя одеялами. При тусклом свете синяки и кровоподтеки на его груди и плечах выглядели уже не так жутко, как с перепугу показалось Лаки ночью, а длинные рваные раны оказались просто запекшимися царапинами. Потеки крови засохли и никуда не испарились, но выглядели просто грязью, а не следами яростной битвы. Лаки моргнул: ночью все смотрелось намного хуже. Если бы не это, он никогда не рискнул бы… – Я боялся обморожений, – решился он и сделал попытку дерзко посмотреть мастеру в глаза. – Ты пришел ночью голый, грязный и окровавленный, и… пьяный тоже. Не слышал и не видел меня, не отвечал на вопросы. Зашвырнул в угол флягу, которую принес, повалился на койку и заснул. Очень глубоко. Так глубоко, что почти не дышал, и был очень холодный. Я хотел тебя перевязать, но не смог даже перевернуть. И тогда я решил тебя погреть. Накрыл нашими одеялами, а потом… – Погреть? – с непередаваемой издевкой повторил мастер. – «Погреть»?! Да ты залез в мою постель! Да убивают за меньшее… – Я просто лежал рядом, – повторил Лаки и закрыл глаза. Смотреть на Ригальдо, с его вздыбленными волосами, ободранной скулой и заплывшим глазом было не очень приятно. Как и нюхать его перегар. Лаки чувствовал себя невыспавшимся, усталым и очень несчастным. Остаток ночи он почти не сомкнул глаз. Все ворочался, прислушивался и переживал. – Мне больно дышать, – сказал Лаки. – Или ударь, или отпусти. Пальцы, сжимающие его шею, медленно разжались. Мастер почесал голую грудь и уставился в окно. – Никогда больше так не делай, – угрюмо сказал он. – А та фляга… Где она? Лаки покорно отыскал флягу. Мастер торопливо снял крышку и вытряс в рот последние капли вина. – Не помню, откуда она взялась, – с каким-то тихим удивлением сказал он. Поскреб шею сзади и скривился, точно у него там что-то сильно болело. – Ты повидал своего старого друга? – спросил Лаки. Мастер промолчал, и он решился: – На вас с ним напало чудовище? Йома? – С чего ты взял? – Ригальдо очень медленно повернул голову к Лаки. Лаки ткнул пальцем ему в грудь. – Из-за этого. Клэр убивала при мне достаточно йома. Я видел, какая она бывала, когда забрызгивалась их кровью. Вы победили его?.. – Нет, – сказал мастер, отводя глаза. – Никто никого не победил. – Кто-нибудь пострадал?.. – Разве что немного гордости, – мастер спустил ноги с постели, двигаясь медленно, по-стариковски. Он набросил одеяло на плечи и так и ходил по комнате, будто в шалаше. Опустился на четвереньки, заглянул под кровать. – Где мой мешок с одеждой? – Ты пришел без него, – печально сказал Лаки. Мастер замер, потом сильно потер лицо и пробормотал что-то про стыд. Потом прямо как был, босиком и в одеяле, вышел на улицу. Лаки за ним не пошел. Он открыл печь, начал вычищать старую золу и уже собирался закладывать щепки для растопки, когда Ригальдо возвратился. – Брось это, – отрывисто сказал он. – Собирайся. – Но протопить… – Нет смысла, – мастер решительно сдернул со стула вторые портки Лаки и сунул в них ноги. Они были ему коротки, но его это, похоже, не смущало. Лаки не решился ему возразить. – Поторапливайся. Я ухожу. – Опять?! – Лаки, – мастер так редко обращался к нему по имени, что Лаки каждый раз замирал, как вспугнутый кролик. – В деревне ночью убили человека. – Как? Кого?! – Откуда я знаю, кого, – огрызнулся мастер. – Я просто вспомнил. Когда я ночью шел по дороге, то у Терезы-и-Клэр видел труп. Какого-то альфы. Возможно, пастуха. Может, даже из тех сосунков, что когда-то торчали здесь. – И… что? Мастер пожал плечами. – Да ничего, – равнодушно сказал он. – Я был пьян, а труп лежал неподвижно. Я перешагнул его и пошел дальше. – Святые угодники, ужас какой! – заметался Лаки. – А он был… Ты видел… Его кишки… Это сделал йома? – справившись с собой, наконец выдавил он. – В деревне йома?.. Но это же значит… Они могут вызвать клеймор! А вдруг это окажется… – Ничего не окажется, – оборвал его Ригальдо. Он спустился в погреб и звенел там мешками с монетами. – Это деревня в северной глуши. Запрос отсюда будет идти полтора-два месяца. Я сомневаюсь, что староста раскошелится вызывать клеймор с одной смерти, – над краем люка показалось его мрачное лицо. – Скорее всего, поступят так, как принято у здешних людей. Они вспомнят, что на отшибе живут два пришлых беты. И придут с факелами. Лаки заходил по комнате. Все происходило слишком неожиданно и было слишком серьезным. – А может быть, не придут, – сказал он с надеждой. – А может быть, это и не йома! Мастер молчал так многозначительно, как будто счел, что сказал вслух все, что нужно. Лаки в тоске наблюдал, как он увязывает все их немудреное имущество в одеяла. Из отмытого и обжитого дома уходить не хотелось. – Но куда нам идти? – жалобно спросил он. – Еще дальше в горы, – хмуро откликнулся Ригальдо, подумав. – Куда пастухи гоняют овец на верхние пастбища. Туда за нами не пойдут. А здесь я точно не останусь. – А где там жить-то?! – Там должны быть какие-то сторожки, – безжалостно сказал мастер. – Охотничьи хижины. Зимовья. Вот туда я и пойду. Если ты все еще намерен учиться – бери мешки на спину и пошли. – А может быть, нам вернуться в еловую долину и погостить у Исли? – рискнул Лаки. – И еще, ты знаешь, я договорился с одной женщиной из деревни, что она соберет мне немного… чая. Не могли ли бы мы зайти… Ригальдо, наклонившийся, чтобы поднять закатившийся под табуретку берас, выпрямился и рявкнул: – Нет. – Ладно, – помедлив, сказал Лаки и больше не задал ни одного вопроса.