Волк и теленок

Погожим снежным днем, выбравшись из-под навеса хижины, Лаки огляделся по сторонам и с чувством сказал: – Как бы я хотел показать все это Клэр! Мастер, сидящий на корточках над тушей огромного старого козла, которого принес на плечах накануне вечером, невежливо фыркнул, но вслух ничего не сказал. Он был занят. Руки его по локоть были в крови. Запекшаяся кровь на подстеленной под козла рогоже страшно воняла. Вонял и козел. Шкура, снятая с его задних ног, загибалась несчастному животному на голову. Мастер тащил ее, упираясь в бок козлу сапогом, иногда наклонялся и раздирал руками подкожные пленки. Все вместе выглядело как глава из «Узаконенной жестокости». Лаки даже поворачивать голову в ту сторону опасался, чтобы не сблевать. Поэтому он старательно смотрел на скалы вокруг, ощетинившиеся острыми пиками елей. Вершины гор терялись в молочно-белом тумане. Снизу, с долины, поднимался теплый пар, оседал инеем на еловых лапах, нарастал на них ледяными кристаллами. Внизу находилось большое холодное озеро и несколько теплых источников. С места, где стоял, Лаки видел сразу два водопада. Красиво здесь было, конечно, – аж жуть. Иногда, когда Лаки на все это смотрел, ему казалось: еще немного – и сердце его разорвется. – Но ведь это без шансов? – уныло спросил он мастера, толкая перед собой снежный ком. – Встретить Клэр здесь. Мне кажется, отсюда вообще никогда не поступают запросы на убийство йома. Их здесь просто-напросто нет. И людей нет. Она сюда никогда не придет… – Йома нет, – немного замешкавшись, ответил мастер. Он наконец закончил со свежеванием, выпрямился и дернул козла на себя. Шкура повисла, вывернутая почти полностью, и мастер с воодушевлением принялся отпиливать козлу голову. – А люди есть. – Те пастухи, которые назвали нас сумасшедшими? Они увели стадо еще вчера… – Еще есть три охотника в сторожке на той стороне озера. Есть несколько золотоискателей в разных частях долины, там, где из-подо льда выходят ручьи. Есть старый больной монах в пещере. И небольшая компания лесорубов на вырубке у подножья горы, – мастер нахмурился. – Не знаю, как они доставляют отсюда сваленный лес до городов. Наверное, нанимают подводы. Рот Лаки приоткрылся. – Но откуда ты это узнал? Ты же не мог обежать долину за один вечер, пока ходил за козлом! Как?.. Уголок губ мастера едва заметно дернулся в слабом подобии улыбки. – Никак. Чем, черт возьми, ты там занимаешься? Лаки посмотрел на то, чем были заняты его руки, торопливо отряхнул рукавицы и покраснел. – Это снеговик. Правда, славный?.. – Иногда мне хочется спросить бога: «За что?!», – тихо произнес мастер и поднял на вытянутых руках свой трофей. – Но, сдается мне, я знаю ответ. Иди-ка сюда, приберись. Лаки поплелся к нему, меся снег и демонстративно зажимая нос. – Я это ни жрать, ни готовить не стану. Даже умирая с голода. – А стоило бы тебя заставить, чтоб не наглел, – тяжело сказал мастер. – Это не для жратвы. Когда шкура высохнет, сделаем из нее мишень. – О! – Лаки немедленно встрепенулся. – Для меня?! – Ну не для меня же, – мастер пнул изуродованную тушу. – Я вдруг подумал, что ты и понятия не имеешь, какой силы удар требуется, чтобы прорубить туловище взрослого мужчины. Даже если он не защищен латами или кольчугой. И как болит рука от отдачи, если удар придется по кости. Лаки заморгал, глядя в задумчивое лицо мастера, забрызганное кровищей, а потом с чувством сказал: – Спасибо! – Не за что, – сухо кивнул мастер. – Да нет, за другое спасибо, – Лаки передернуло. – Что эта мишень будет мертвая. Вдруг бы ты заставил меня сечь живого козла или лань… – Я хотел, – невозмутимо сказал мастер. – Но, пока ловил козла, он подох. – Иногда мне хочется спросить бога: «За что?!», – уныло попытался пошутить Лаки, но мастер уже потерял к нему интерес. Он понес шкуру за угол дома, наверно, собрался растянуть на распялках. Лаки, содрогнувшись, помолился о том, чтобы эта вонючая дрянь не висела внутри их «зимовья». С утра он попытался попенять мастеру, что тот сразу не подвесил тушу за ноги, как делают мясники да и любые хозяйственные люди, когда режут скот – чтобы кровь всю ночь стекала на землю. Получил в ответ традиционное «Пастухов тут нет» и затрещину. – Что мне делать с мясом? – крикнул он. – Оно правда испорчено! Надо было сперва открутить ему яйца! – И в некоторых кругах меня еще называют жестоким, – сказал мастер, появляясь из-за угла. – Выкини подальше. Волки ночью придут и утащат. – Волки! – содрогнулся Лаки. Он покачал головой и поволок тушу за ногу в сторону леса ниже по склону. Даже дохлый, замерзший и без своей шкуры, козел смердел. Закинув его под куст, Лаки решил вымыть руки и, быстро оглядевшись по сторонам, бегом помчался к лежащему на дне долины озеру, тяжело увязая в рассыпчатом снегу. Там, убедившись, что рядом никого нет, он вытащил из-за пазухи тряпицу с лекарствами. Трав почти не осталось, но на лоскуте ярко багровела пригоршня винно-красных ягод. Ему с каждым днем все больше нравилось это новое место, эта маленькая лесная долина, будто спрятанная в складках огромных гор, куда мастер привел его, ориентируясь на какие-то свои воспоминания. Нравилось фехтовать на каменной площадке между двух водопадов, нравилось ходить по лесным и горным тропам – что случалось нечасто, поскольку мастер как с цепи сорвался, гоняя Лаки с одной тренировки на другую. Нравилось купаться в горячих илистых источниках, ходить раздетым по траве, растущей прямо рядом со снегом. Нравилось чувствовать себя все более ловким, умелым и крепким. Нравилось, что, кроме них с мастером, поблизости не было ни единого человека. Ему не нравились обвалы в горах, однообразная пища и еще то, что в этом краю он не мог достать ни одну из уже хорошо известных ему трав. Те, которые росли на теплых дымящихся склонах в некоторых ущельях, были ему незнакомы, и вплоть до вчерашнего вечера паника Лаки возрастала с каждой съеденной порцией. Но вчера он нашел бузину. Пока мастер там шлялся в горах в сомнительных попытках добыть мясо понежнее, Лаки тоже гулял и ушел далеко по ущелью. Там было хорошо. Среди камней росли кусты, и земля под ногами была очень теплой. Это совершенно точно была бузина – красные ягоды на кустарнике, растущие кучками. Лаки ободрал ее с легким сердцем. Конечно, не такое надежное средство, как багульник, окопник или чистотел, но и не такое вредное. Поэтому Лаки решительно раздавил пригоршню ягод и запил их водой из источника. Теперь можно было возвращаться к мастеру. До темноты они еще семь потов на мечах согнать успеют. *** Иногда Ригальдо казалось, что жизнь – это огромные часы, которые какой-то невидимый хрен вертит туда-сюда, как ему вздумается, не давая песчинкам спокойно осесть на дно нижней чаши. Так было в лабораториях Организации: кажется, что, когда песок пересыплется, все закончится, но возле залитого кровью стола появляется смуглая рука, переворачивает сосуд – и пытка начинается снова. Иногда время в часах почти не двигалось, словно песок там слежался до каменной плотности, а иногда неслось, точно где-то открылись невидимые песочные шлюзы. Земля здесь, на севере, время от времени являла людям свои чудеса, извергаясь вулканами и схватываясь льдом, меняла положение рек и покрывалась болотами. Реки вымывали из берегов трупы гигантских зверей, рыжих, грязных, с огромными бивнями и клыками. Однажды, когда Ригальдо был сильно голоден, а вокруг не было никого, кем можно было бы подкрепиться, он приплелся к реке и долго стоял над рыжей тушей, завороженный раздумьями, какими были при жизни на вкус такие древние твари. Пробовать мертвечину он, конечно, не стал. После того, как они с Исли так бесславно сцепились, Ригальдо некоторое время ощущал себя таким зверем – вывалянным в грязи, местами дохлым и вмерзшим в землю и лед. Он шел к горам напрямую, не разбирая дороги, огрызался на замученного долгими переходами мальчишку, бросал его посреди дня в чистом поле, по запаху дыма находил жалкие человеческие жилища, равнодушно грабил перепуганных хозяев, а если хотел есть – убивал. Им с учеником нужно было разжиться теплыми вещами, обувью и припасами, чтобы не околеть в горах. Иногда его апатия сменялась приступами злости, и тогда Ригальдо муштровал пацана, пока тот не падал на свою подстилку без сил. Иногда же Ригальдо окидывал Лаки долгим взглядом, прикидывая, не послать ли все к черту. Одно движение когтя – и он мог бы вскрыть этого молодого теленка от горла до паха, опрокинуть на спину и выесть дымящиеся потроха, а потом продемонстрировать Исли жест из-под локтя и двинуть на юг. Однажды, когда он, полируя меч, нехорошо посматривал в сторону мальчишки, устраивающегося на ночлег, тот вдруг заерзал, выпутался из одеяла и осторожно приблизился. – Я тут сделал переплет для твоей книги, – с неловкой гордостью сообщил он. – Еще когда сидел дома. Ригальдо посмотрел на «Узаконенную жестокость», обернутую обрезками кожи, вероятно, выклянченными у деревенского скорняка и аккуратно прошитыми сапожной дратвой, без слов поднялся на ноги и ушел на пустошь. Вернулся только к утру, когда обиженный Лаки давно спал. На пустоши он встретил отшельника, костлявого и вонючего. Стоило сверкнуть на него пожелтевшими глазами, как дед беспрекословно отдал мех с самогоном. Отличным, надо сказать, самогоном, с явным привкусом можжевельника. Можжевельник частично примирил Ригальдо со всем этим дерьмом, в которое он так глубоко вляпался. Он пил каждый вечер, к зависти Лаки, разгонял винные пары по телу, согревался, добрел и полночи бессмысленно таращился в огонь. По утрам он по щелчку пальцев очищал голову от последствий возлияний, наслаждаясь недооцененным и малоизвестным преимуществом «пробужденного» тела – по желанию разлагать любую сивуху. Так продолжалось еще несколько дней, пока они не достигли брошенной хижины, топимой «по-черному», с крышей, поросшей мхом. На поляне, с которой были видны сразу несколько водопадов, Ригальдо «добил» мех, вытряс на снег последние капли и сказал: – Все. И после этого их жизнь на горе стала неотличимой от жизни над торфяными болотами. За исключением разве что более настырных соседей. Закончив возиться с козлиной шкурой и отмыв руки снегом, Ригальдо вошел в хижину, зыркнул по сторонам. Со стола торопливо порскнули мыши. Он поморщился. В самую первую ночь Лаки оставил провизию на столе, просто прикрыв ее ветошью. Это было ошибкой. На следующий день Ригальдо повесил то, что не требовалось держать в холоде, в мешке под потолок. Еще через день стало ясно, что вешать нужно туда, куда нельзя допрыгнуть с потолочной балки или дверного косяка. С тех пор они так и поступали, но Ригальдо все время казалось: мыши готовят на них масштабное наступление. Свою мышиную Северную войну. Он присел на низко сколоченную лежанку, обтянутую вытершимися шкурами и занимающую половину хижины, и стащил сапоги, вытряхивая из-за голенищ забившийся снег. Такие общие лежбища, где вповалку могли поместиться четыре-пять человек, были не редкостью для охотничьих изб. Рассудив, что разбирать это добро – себе дороже, Ригальдо постановил спать головами в разные стороны, посулив оторвать ученику ноги, если он будет разметываться, и все равно регулярно получал во сне пяткой по ребрам. – Ну где ты шляешься, твои упражнения сами себя не сделают, – недовольно сказал он, когда дверь приоткрылась, впустив воздух в задымленное помещение. Втоптал ноги в сапоги и поднял голову. Его ученик, бледный до цвета давно не стиранной простыни, стоял, согнувшись, как кочерга, прижимая к животу одну руку. Когда Ригальдо умолк, мальчишка вскинул на него глаза с огромными, на всю радужку зрачками и беспомощно позвал: – Клэр… И с этого мгновения песок в часах побежал быстро-быстро. *** Мальчишка скулил. Ригальдо опрокинул его на лежанку, дернул в стороны полы слишком длинной, снятой со взрослой женщины теплой куртки, преодолевая сопротивление, развел спазматически прижатые к животу руки. Крови не было. Нападение – человека, зверя, йома, «пробудившегося» – отметалось. Лаки тут же болезненно застонал и поджал к животу колени, обхватил их, стремясь вернуться в положение младенца в утробе. Ригальдо ударил его по щеке. – Что случилось? – рявкнул он, сгребая Лаки за загривок. – Где болит? Что ты сделал? Глаза у мальчишки полуобморочно закатились, над закушенной верхней губой выступила крупная капля. Ригальдо тряхнул его еще раз, и тогда Лаки, будто вынырнув, схватился за его руки. – Жжет… – тихо сказал он, глядя на Ригальдо. – Тошно… И, свесив голову с края лежанки, зашелся в приступе кашля. Ригальдо отпрянул, чтоб не запачкало сапоги, но позывы были впустую. Он потер лоб. Мелькнула мысль, что этого следовало ожидать. Чтобы человек, человеческий подросток путешествовал и ни разу нигде не просрался… Такого просто не бывает. Люди слабы. Напои его, дай прочиститься и… «Дебил, – произнес у него в голове мелодичный насмешливый голос, подозрительно похожий на голос Исли. – Смотри лучше. Он умирает». Ригальдо смотрел, и увиденное ему не нравилось. Мальчишку не рвало. Он разевал рот, как рыба, давился спазмами, шарил глазами по стенам, и взгляд у него был мутным, а лицо – землистым и мокрым. На губах вспух и лопнул пузырь тускло-розового цвета. Правая рука бессильно царапала рубаху на животе. Не рассуждая, Ригальдо наклонился и обнюхал его лицо. Пахнуло резкой лекарственной горечью. Взревев, Ригальдо от души закатил Лаки затрещину. – Что ты ел? – рявкнул он, тряхнув мальчишку за воротник. – Я спрашиваю тебя, что ты ел?! Правая рука Лаки еще настойчивее стиснула рубаху. Засунув руку ему за пазуху, Ригальдо вытащил и разорвал тряпичный сверток. По полу раскатились винно-красные ягоды. Ригальдо подобрал одну, уставился на нее. В голове не было ни одной здравой мысли. На платке в его ладони остались лежать еще какие-то скудные былинки, сухой невесомый сор. – Я убью тебя, – зло сказал Ригальдо. – Сожру вместе с косточками. Только проблюйся, пожалуйста. Сейчас. Лаки?.. Мальчик молчал, и Ригальдо, не колеблясь, развернул его лицом вниз, разложил поперек своих колен, пропихнул пальцы глубоко в рот и надавил на язык. Потом попытался его напоить и повторить. Ничего не вышло. Мальчишка снова надрывно застонал – так, словно изнутри его резали. Он сухо кашлял, но, хоть убей, не мог ничего извергнуть. Дело, скорее всего, зашло слишком далеко. «Самое настоящее отравление, – обреченно подумал Ригальдо. – А я не умею лечить. Никогда ничем таким не интересовался. Мальчишка умрет. Другого просто нельзя было ожидать». Ригальдо снова поднес к губам Лаки воду, но тот только сделал глоток и, сильно дернувшись, расплескал остальное по постели. Его взгляд плавал. Дыхание стало свистящим. Руки подергивались. «Люди слабы, – думал Ригальдо, рассеянно перебирая пальцами мокрые волосы ученика. – Я говорил Исли, что не хочу отвечать за сопляка! На моем месте он бы тоже не справился… Или справился?.. У него всегда все получалось. Он бы точно что-то придумал. Нашел выход…» – Клэр… – пробормотал мальчишка. – Святая Тереза… Он удивленно, по-детски оттопырил губу. – Больно… Ригальдо осторожно положил ладони ему на затылок. Если быстро повернуть, ломая позвонок, – отмучается. Песок в часах убегал, отмеряя на этот раз не его – чужую жизнь. «Было бы у меня противоядие, – тоскливо подумал он. – Рвотный камень. Что-то настолько мерзкое, что очистило бы желудок… и хорошо бы еще разложило отраву». Решение лежало на поверхности и было таким простым, что он скрипуче засмеялся. «Наверняка ничего не получится, – подумал Ригальдо, – но хуже-то уже точно не будет». И, выплеснув на пол воду из миски, вскрыл удлинившимся ногтем вену на левом запястье. Густая, ежевичного цвета кровь послушно потекла в подставленную посуду. *** На столе опять хозяйничали мыши. Лаки слышал, как они постукивают коготками, как шуршат их длинные хвосты. Шуршание убаюкивало, но стоило Лаки смежить веки, как мастер, сидевший в ногах постели, безжалостно тряс его, словно подозревал в намерении больше не проснуться. Глаза слипались ужасно. – Пытка бессонницей, – пробормотал Лаки, еле шевеля потрескавшимися губами. – Как в «Правде о войне», да? Мастер, вглядывающийся в закипающий над огнем котелок, ничего не ответил. Лаки вздохнул. Одеяла, укрывающие его до подбородка, весили, как гора, и не было сил пошевелить ни рукой, ни ногой. Живот все еще болел, но это была глухая, остаточная боль, ничуть не похожая на прежние рези. Голова казалась тяжелой, но Лаки был уверен, что это от того, что он хочет спать. Он смутно помнил, как мастер совал ему пальцы в рот, а комната была черной, потому что вдруг отказало зрение, и он проваливался в эту черноту, увязая все глубже, как в торфяном болоте. А потом с ним что-то случилось, что он весь захолодел, стал как каменный истукан, твердый и неподвижный, и его наконец-то начало рвать – так, что, он думал, весь изойдет на блевоту. Мастер заставлял его пить по глотку воду, постоянно, время растянулось между этими крошечными глотками, и внезапно живот перестало крутить. Лаки наконец-то смог расслабиться, вытянуть ноги, а немного позже понял, что лопнет, если не опорожнит мочевой пузырь. Мастер сунул ему здешний кувшин с треснувшим горлом, и Лаки с невероятным облегчением наполнил его до половины. И, наверное, это уже было настоящее исцеление, потому что больше его не чистило. И Лаки все время, каждый миг думал, что надо уже сесть и достойно сказать… – Спасибо, – пропищал он. Мастер повернулся в его сторону. Прежние хозяева устроили очаг прямо в полу, выводной трубы не было, сосновый дым наполнял комнату и выходил через отверстие в потолке. Лаки все думал, что хорошо бы им наладить тут печь. Сейчас огонь высвечивал угрюмые черты мастера, его крепко сжатые губы. Глаза смотрели на Лаки без выражения, как у снулой рыбы. – Я рад, что ты разговариваешь, – сказал Ригальдо. – Кое-что стоит обсудить. На грудь Лаки шлепнулась хорошо знакомая тряпица. – Что это было? – Бузина… – прошептал Лаки, не в силах смотреть мастеру в лицо. – Наверное, бузина… Все остальные закончились… Мята, хмель, рута… Чистотел, багульник, плаун… Окопник, люцерна… Были и другие, но они росли только в Лотреке… – Лаки, – тяжело перебил его Ригальдо. – Половина из того, что ты здесь назвал, – яды. Разве я так плохо кормил нас, что тебя потянуло на отраву? – Нет, – пробормотал Лаки. Он закрыл глаза, и из-под век сами собой побежали быстрые юркие слезы, а слова посыпались, как будто где-то прорвало плотину. – Глупо вышло с ягодами. Я просто… Не хотел опять становиться слабым. Слабым и жалким, как… как… омега. *** Он помнил, как это началось. За два месяца до того они с Заки осиротели. Родителей нашли мертвых, с выпотрошенными животами, и с этого времени убийства в деревне повторились шесть раз. Староста маялся и мялся, но наконец-то тряхнул общей казной, и в деревню вызвали клеймор. В тот день Лаки с самого утра чувствовал себя странно – мир вокруг плыл, в воздухе словно дрожала непонятная радужная пленка. Все звуки рождали в голове эхо, точно от брошенного в воду камня шли круги, но хуже всего были запахи – Лаки чуял их все. И тонкий аромат винограда на солнце, и вонь от подмышек соседа, и могучей дух жарящейся рыбы рождали в нем одинаково сильные и интерес, и отвращение. Тянуло низ живота. Лаки четыре раза сбегал до отхожего места, прежде чем рискнул пожаловаться двоюродному дядьке, принявшему их с Заки под свою крышу. – Ого, – сказал дядя, задумчиво шевеля усами. – Да ты наконец вырос! Можешь сегодня в поле не выходить, но ужин чтоб был готов. А Заки ничего не сказал, только многозначительно ухмыльнулся и потрепал Лаки по голове. В полдень того дня Лаки вместе со всеми стоял на главной улице и смотрел, как от холма приближается клеймор. Сперва она была черным силуэтом на фоне рассыпающего блики солнца, потом – серебристо-белой фигурой, побряцывающей железом. Когда она прошла совсем близко, Лаки задумчиво втянул воздух ноздрями и удивился, не ощутив ничего. Ему вдруг так остро захотелось это проверить – взять и погрузить нос в ее волосы, чтобы почувствовать скрытый запах, что ноги сами собой понесли его по улице. Когда клеймор резко обернулась, выставив перед собой меч, он увидел удивительное лицо, юное и взрослое одновременно, и грустные нечеловеческие серебряные глаза на этом лице. Потом Клэр говорила, что сразу почувствовала запах, так нахально лежащий на нем. Запах родственника-альфы, воняющего, как йома. Но тогда Лаки об этом не знал, и, когда он пришел домой, Заки поджидал его. Он сидел посереди забрызганной кровью дядькиной кухни на корточках, ухмыляясь широкой зубатой пастью, с которой стекала кровь прямо в распоротый дядькин живот. И Заки сказал: «Вот и ты, мой душистый омега. Раз здесь клеймор, пора уносить ноги. Попрощаюсь-ка я с тобой трогательно». И Лаки почувствовал, как пол уходит из-под ног, а кишки шевелятся в животе скользкими змеями от ужаса, ненависти и одновременного унизительного желания подчиниться, и мир вокруг взорвался запахами – спертой крови, дерьма, мочи, мускуса, – а по штанам потекло так, что ноги прилипли к полу. Клэр тогда спасла его и ушла. Два дня Лаки провел на грязной кухне, забившись в угол, изнемогая от запахов, боли и мучительного возбуждения, катаясь по полу и начиная орать, если в дом заглядывали альфы, а потом сбежал из деревни. Клэр отыскала его в пустыне, голодного, грязного и умирающего, и целых семь месяцев он бродил везде следом за ней. – Однажды нам довелось выполнять задание в Святом городе, – бормотал Лаки, бездумно выщипывая нитки из края одеяла. – Там был очень добрый священник-омега, отец Винсент. Пока Клэр восстанавливалась после ранения, он учил меня некоторым премудростям. Монахам все время приходится пить разные травы, смирять свою плоть, чтобы не смущать прихожан запахами. Он научил меня подбирать порцию и чередовать травы, чтобы оттягивать приход течки, и с тех пор я пил их все время, чтобы она… совсем не пришла… – Священник? – перебил его мастер с невыразимым презрением. – Священник?! Бога ради, ты как дитя, монахи в стенах своего монастыря пердолят друг друга, зачем им травы. Ты опять врешь. В Рабону никогда не пускали «нечестивых ведьм». – Зачем ты так, – скуксился Лаки. – Клэр особенная! Мы с ней выполняли тайное задание! И ее очень оценили в Рабоне, и священники, и стража... Он притих, ожидая, не скажет ли чего-нибудь мастер, но тот молчал, и Лаки продолжил: – Эти травы, они что-то нарушают, из-за чего тело не может подготовиться к этому самому… ну… ты понимаешь. И закупоривают те самые поры, которые пахнут. Поэтому меня стало труднее унюхать. Не могу передать, как же я был этому рад. До этого Клэр из-за меня приходилось несладко. Я очень старался быть полезным, но все время ее тормозил, на меня всегда нападали йома, и Клэр приходилось меня защищать… А другие клеймор смеялись... Одна так и сказала: «Ты что, завела игрушку?» А я был такой глупый, что ничем не мог Клэр помочь. В Рабоне, где мы завалили йома, стражники подарили мне меч. Я носил его за спиной и воображал себя великим воином. А потом на нас с Клэр набросилась та бешеная альфа с длинной серебристой косой, и вот тут-то я все про себя понял. Она излупила меня, как котенка, наверное, изувечила бы, если бы туда не пришла женщина и не превратилась в чудовище… Мастер поднял голову. – Да, настоящее чудовище, ужасное, вот с такой пастью, – Лаки говорил торопливо, боясь, что не успеет высказать все до конца, прежде чем мастер его прервет. – Страшнее, чем йома. Она хотела меня сожрать. Мне показалось, она из омег, но я к ней не принюхивался. Не до того было, знаешь ли… И пока те две жуткие тетки схлестнулись между собой, Клэр схватила меня и унесла на себе. И сказала, что мы должны разделиться, и поцеловала меня на прощание, всего один раз… – Достаточно, – сказал мастер голосом, от которого могли замерзнуть и горячие источники. – Мне на это плевать. Скажи мне другое. Исли знал? – Я… я не знаю, он не спрашивал… – пролепетал Лаки. – Когда он меня освободил, я увидел, как он фехтует, и это меня потрясло. И я спросил его, не может ли он меня поучить. А он улыбнулся вот так… – Лаки изобразил, как, и мастер молча раздул ноздри, – и сказал, что мне нельзя долго гостить в его доме и что он позовет своего друга. Так что, мне кажется, он догадывался. – Что он еще говорил? – Н-ничего… – Лаки замялся. – Только то, что ты очень гордый, и чтоб я тебя слушался. А потом я увидел тебя и понял, что ты не любишь омег… – А за что вас любить? – оборвал его мастер, смерив тяжелым взглядом. – Смешно. Все эти месяцы я был свято уверен, что тренирую маленькую бету. Лаки зажмурился. Он слышал, как потрескивает, догорая, огонь в очаге. Как снуют на подоконнике и за сундуком мыши. Он слышал каждое слово, произнесенное Ригальдо, так, словно оно было гвоздем, вбитым ему в череп. – И что дальше? – спросил он, задыхаясь от подступающего к горлу спазма. – Теперь, когда ты все знаешь?.. Конец всему, да? – Отставь меня в покое, – сказал мастер и поднялся. – Я устал. Неснятый котелок, про который они оба забыли, давно выкипел и шипел над очагом. Ручка его раскалилась. Мастер подхватил его, пинком распахнул дверь и вышвырнул в подступающую к хижине темноту, а потом накинул плащ и ушел следом. Лаки вцепился зубами в ладонь, чтобы не завыть, два раза судорожно всхлипнул, закрыл глаза – и мгновенно уснул. *** Холодное озеро у подножья горы сегодня было гладким, блестящим и темно-серым, словно между сосен пролили олово. Берега уже схватились льдом, но в середине оставалась большая промоина, и в этой промоине плавали лебеди. Последние, видимо, в этом году, они набирались сил на пути с севера на юг. Ригальдо бродил взад-вперед по берегу, поглядывая на лебедей, ломая лед каблуками и кроша в руках сосновые ветки. Где-то когда-то он слышал, что такие бессмысленные занятия помогают сдерживать гнев. Не помогало. Ярость Ригальдо была холодной и ослепительно-белой, пульсирующей, как сгусток силы йома, ворочающейся в животе. «Мальчик у тебя просто золотце», – прошелестел в памяти голос Йенса. Все наконец-то встало на свои места, как сорок семь сисястых клеймор, построившихся по номерам. Лукавые улыбки Исли, его загадочные намеки, вранье про «позднее созревание», едкий запах лекарственных трав, сопровождавший мальчишку везде так, что даже в отхожее место после него было не зайти. Настойчивый интерес, который проявляли к ученику все альфы подряд, от деревенских сопляков до Йенса и Хенрика. Даже гнусная выходка Исли на льду, его необъяснимое, несвоевременное, лихорадочное желание, обрело объяснение. Лебеди в озере лениво дрейфовали рядом друг с другом, красиво изгибали грациозные шеи, шлепали красными клювами, заглатывая помаленьку воду и рыбу. Ригальдо почему-то вспомнил, что у Исли был плащ, отороченный лебедиными перьями. Невыносимое позерство. Ригальдо никогда не отличался выдающимся чутьем. За дни и ночи рядом с мальчишкой он привык к его запахам, как к своим собственным, и наверняка пропитался ими, а периодически возникающие вспышки тревоги привычно списывал на голод. Альфы все чувствуют по-другому. Все знали. Исли знал. И он, который был прекрасно осведомлен, что Ригальдо терпеть не может омег, подсунул ему омегу. Течную сучку. «Девочку». Просчитать все ходы Исли, так же, как и понять его мотивы, у Ригальдо никогда не получалось. Возможно, он хотел посмеяться. Возможно, унизить. В искренний вызов своим способностям Ригальдо уже не верил. Дело, скорее всего, было так: Исли подставил их и с интересом ждал закономерной развязки, не сомневаясь, что, когда Ригальдо узнает, он сорвется, ведь к числу его добродетелей никогда не относились ни терпение, ни смирение. Рука Ригальдо выметнулась вбок, когти выстрелили, как арбалетные стрелы. Лебеди всполошились, пугливо забили крыльями, тяжело сорвались с места и полетели надо льдом. Все, кроме одного. Большая белая птица, раненая в нескольких местах, металась и билась, клевала опутавшие ее когти, усеивая воду выпавшими перьями. Ригальдо подтаскивал ее к берегу медленно, как завороженный, любуясь отчаянным сопротивлением. Птица шипела, как дьявол, щипалась и несколько раз успешно долбанула его клювом. Уворачиваясь от хлещущих его сильных крыльев, он перехватил шею лебедя и стиснул. Когда позвонки хрустнули, а огромные крылья бессильно распластались по льду, Ригальдо с удовлетворением выдохнул. Наблюдать, как жизнь покидает некогда сильное тело, всегда почему-то было очень приятно. Он бросил лебедя на лед, сунул руки в карманы и еще раз прошелся вдоль берега, а потом решительно развернулся и зашагал вверх по склону, к хижине, в которой тускло светилось единственное окно. Он думал вчера весь вечер, пока его позорный ученик, заблевавший все их жилище, спал. Думал всю ночь и все утро. Сейчас, свернув шею ни в чем не повинной птице, он понял, что наконец-то нашел решение, устраивающее его со всех сторон. Когда Ригальдо вошел, мальчишка понуро собирался. Он стоял спиной к двери, держа в руках свой рабонский меч, а на аккуратно заправленном одеяле двумя стопками была разложена одежда. Провизию Лаки тоже поделил на две кучки. – Я не знал, что мне будет дозволено забрать из вещей, и поэтому отложил вот это, – насквозь гнусавым голосом сказал ученик. Такой голос бывает у тех, кто рыдал весь день напролет так, что уже и сил не осталось. – Если что-то нельзя, я… – Что-то я не припомню, чтобы куда-то тебя отпускал, – сухо сказал Ригальдо, прислоняясь к закрытой двери. – Или ты считаешь, что уже достиг звания «мастера меча»? Лаки хлюпнул сопливым носом. – Может, конечно, ты решил, что твои выдающиеся навыки и умения позволят тебе выжить на пустошах, – продолжил Ригальдо. – Конечно, у тебя есть кое-какие способности, но пока они в основном заключаются в том, чтобы найти на местности самый паршивый яд и тайком им обожраться. Но все равно я думаю, что тебе еще есть, куда расти. Мухоморы, белена, волчьи ягоды… – Мастер!.. – Я неоднократно просил тебя не жрать травяное говно. Ты не слушался, врал, выкручивался, а потом, как безмозглый ребенок, нарвал ядовитых ягод и доставил нам много неприятных часов. Нормальные ученики так не поступают. Хреновых учеников учат по-другому. Он сделал паузу, а потом так же сухо сказал: – Пожалуйста, подойти к столу и ляг на него животом. Мальчишка повернул голову. Глаза у него были огромные – плошки, а не глаза. Он очень медленно положил ножны на приготовленный мешок, но не двинулся с места. На его лице смешались страх и недоверие. – Некоторые вещи должны быть сделаны прямо сейчас, чтобы мы никогда больше к этому не возвращались, – Ригальдо расстегнул широкий ремень на бедрах и обмотал его вокруг кулака, так, чтобы пряжка не болталась. – Может быть, ты думаешь, что, раз ты омега, я должен относиться к тебе как-то по-особенному... Как-то так более снисходительно или бережно… Как к «девочке»? – Нет, – выдавил Лаки. – Ничего такого я не думаю. – Я действительно не люблю омег, – угрюмо сказал Ригальдо. – Справедливости ради, я и альф не люблю тоже. Но я продолжу тебя тренировать, – добавил он, – а иначе зачем это все вообще было. У мальчишки был вид человека, которого плашмя шарахнули по башке клеймором. Он несколько раз перевел взгляд с лица Ригальдо на пояс в его руке, а потом, сжав губы в нитку, шагнул к столу. И, уже взявшись руками за его углы, мучительно покраснел и пробормотал: – Это действительно нужно?.. – Да. – Ты правда продолжишь меня учить? – Да. – А какие еще… вещи должны быть сейчас сделаны? – Ты выбросишь всю отраву, которая у тебя осталась, – устало сказал Ригальдо. – И больше никогда не будешь ее жрать. Если уж угораздило родиться омегой, значит, ты должен научиться так владеть собой, чтобы защищать свою омежью задницу и без ядовитых трав. У тебя будет время от них отвыкнуть. Ты понял меня? Может, ты с чем-то не согласен? Может быть, думаешь, что я поступаю несправедливо? – Согласен, – тихо сказал ученик и улегся животом на столешницу. Уши у него полыхали от стыда. Его заметно трясло. – Справедливо. Я бы умер, если бы не… – Будет больно – можешь орать, – перебил его Ригальдо и от души хлестнул в первый раз. И это был единственный раз, когда Лаки вскрикнул – от неожиданности, а все остальное время только вздрагивал, стискивал края стола и молчал. Его лицо, прижатое к доскам стола, было багровым и мокрым от слез и от пота. Ригальдо не считал свои удары. – Все, хватит, – серьезно сказал он спустя какое-то время и протянул ученику руку, чтобы помочь подняться. – Нам не надо, чтоб ты долго залечивался. Приложи холод, быстрей пройдет. Лаки дернул плечом и, оттолкнув его, поковылял к лежанке, слегка хромая. Продев ремень в штаны, Ригальдо уставился в окно. – Я понимаю, что сейчас ты не очень расположен к общению, но я должен еще кое-что сказать. Что касается фехтования и всего остального. У тебя есть кое-какие задатки, если их развивать, то лет через пять-семь из тебя, пожалуй, выйдет толк. При условии неустанного совершенствования и ежедневных тренировок. – Пять-семь лет! – потрясенно пробормотал Лаки, держась за крестец. – Господи! Но до марта… осталось несколько месяцев… А потом… – Несколько месяцев – не такой уж маленький срок для основ, а потом будет видно, – Ригальдо упорно не сводил глаз с заснеженных сосен. Мелькнула мысль о лебеде, которого он напрасно оставил на берегу. Надо за ним сходить, раз ученик временно не способен к тренировкам. Зато на ужин у них будет лебедятина. А перья можно будет повтыкать в мишень из козла. Сделать ей роскошный, отороченный лебедем плащ. – Я совсем не уверен в своих планах на весну. Может, у меня будет время еще немного тебя потренировать… Он все еще пялился в окно и поэтому пропустил момент, когда этот только что выпоротый им теленок вдруг попер на него через всю комнату с мычанием: «Мастер!» – и облапил поперек груди, заехав башкой по подбородку. – Нахрен! – рявкнул Ригальдо, когда к нему вернулось дыхание. – Что за нежности! По роже получишь! Никогда не смей больше!.. Его чудом не сдохший, чудом выживший, упрямый и наивный ученик, живое человеческое дитя, стоял рядом и заливался счастливым смехом, как последний дурак.