Волк и теленок

Тропинка, вьющаяся по скале на высоте двухэтажного дома, обледенела в той части, где до нее долетали брызги от водопада. Сосны остались позади, уступив место чахлым кустам с цепкими корнями. Лаки промчался, прыгая с камня на камень, стараясь беречь дыхание и не наступать на скользкое. Меч оттягивал правую руку, и он на бегу перекинул его в левую. Перед поворотом Лаки замедлился, зная, что там идеальное место для засады. Он набрал в грудь воздуха, отступил и легко прыгнул вниз – на каменный карниз, проходивший под основной тропой. Пробежал по нему, взлетел по ступеням, выбитым когда-то водой в скалах, возвратил меч в ведущую руку и очутился за спиной поджидающего его Ригальдо. Рубанул, не мешкая. Мастер, не оборачиваясь, отвел его удар встречным, слегка повернув острие. Сталь громко и разочарованно пропела. – Я быстро? – ликующе спросил Лаки и снова напал, метя по ногам. Ригальдо зацепил клинок серединой лезвия, вывернулся из сцепления и плашмя шлепнул Лаки по боку. – Быстрее, чем раньше. Но ты только что потерял селезенку, – невозмутимо сказал он. Отбил очередной удар и погнал его назад, к краю. Здесь было еще более скользко. Водопад звенел, разбиваясь холодными брызгами. Лаки вспотел и слегка задыхался. Теперь ему приходилось лишь защищаться, одновременно удерживая равновесие. – Ты стал быстрее и проворнее, когда перестал жрать клопогон. Или что там такое было?.. – уточнил мастер. – Но вся твоя тайная атака ничего не стоила. Я слышал, как ты пыхтишь за поворотом. – Но мастер!.. – А я говорил – следи за дыханием. И за ногами. Так. Так… Убого! Кто так закрывается! Это что вообще?! – «Высокая дверь». – Я ломаю такую «дверь». Аж щепки летят. Еще раз! – Ненавижу такое… – прохрипел Лаки. – Когда загоняют… – Вечный спор, у кого преимущество, у атакующего или у защищающегося. Если атакующий напирает выносливо и дерзко, защищающемуся грозят ранение или смерть. Зато защищающийся, заняв хорошую стойку, может, зевая, найти ответ каждому уколу или удару, летящему в него. Ладно, пока ты не сверзился, покажу тебе, о чем я. Нападай. Скользи! Раскалывай! Изгибайся! – Уфф! Ха! Йех! – Что еще за нелепый финт! Я заблокировал перекрытие так, что могу поразить тебя ударами или уколами, могу отобрать твой меч, а ты ко мне и притронуться не сможешь. – Да я и так не могу, – сквозь зубы простонал Лаки, откидывая назад лезущие в глаза волосы. – Даже защищаясь, ты ловишь все-все мои удары, твой меч повсюду, как стена, и как бы я ни старался, я не… Он поднырнул под ногами Ригальдо, перекатился, уходя от опасного места, и, торжествуя, вскочил на ноги. – Ха! Я тебя заболтал! – Я просто позволил тебе немного поползать, – невозмутимо откликнулся Ригальдо. – Если бы я захотел, мой меч сейчас дважды был бы у тебя в лице. – Ах, так! – Лаки отскочил к скале и попытался еще раз достать мастера, притворившись, что хочет поднырнуть снизу, но в последний момент сиганул на большой гладкий камень, присмотренный позади себя, и сильно от него оттолкнулся. Мечи яростно зазвенели, сшибаясь, и противники раскатились в стороны. На одно короткое мгновение Лаки показалось, что у него получилось. А потом мастер саданул его свободной рукой в левое ухо так, что в голове зазвенело. Ладно же. Он тут же встряхнулся, как мокрый щенок, и снова бросился вперед. – «Дерзость – как обоюдоострое лезвие, которое с равным успехом ранит и тебя, и соперника», – процитировал Ригальдо кого-то из учителей древности, перехватил клинок Лаки из соединения, притянул за локоть и, выполнив захват, бросил вместе с мечом через бедро. Лаки до искр из глаз приложился хребтом о камни и взвыл. Мастер поднял его меч, отлетевший к краю площадки, и вытер о свой рукав. – Достаточно пока. Ты устал. – Еще бы, – простонал Лаки, пытаясь восстановить дыхание. Он не спешил подняться, разглядывая каменный навес над головой и чувствуя, как холодят его взмокшее лицо летящие от водопада брызги. Мастер протянул ему левую руку. – Хватит валяться, замерзнешь. Лаки уцепился за его ладонь, с трудом сел на площадке, все еще чувствуя все выбоины и каменюки, обхватил колени и уставился на учителя снизу вверх. – Иногда мне кажется, что ты железный. Ну, или что я безнадежный. Ригальдо моргнул. – Даже не знаю, что и сказать, – он подошел к водопаду и напился холодной воды, подставив под струю горсти. – Доля правды есть и в том, и в другом. Но предплечье ты мне зацепил. Так что не такой уж ты безнадежный. – Где?! – Лаки вскочил на ноги, как будто его подбросило. – Как? Когда?! Ух ты! То есть я хотел сказать, покажи, надо перевязать!.. – Еще чего, – мастер проворно убрал правую руку за бедро. – Там царапина, не на что смотреть. А как и когда зацепил, догадайся сам. Разбери по кусочкам в памяти весь нынешний бой и поймешь. Он бросил Лаки в руки его меч и кивнул на тропинку. – Иди первым. До дома – бегом, и там вытрешься насухо. – Хорошо, – Лаки послушно затрусил по тропинке, хотя ему страшно хотелось упасть, забуриться в какой-нибудь сугроб и проспать там до весны. Уже почти миновав водопад, он обернулся: – А ты точно не соврал про царапину, чтобы меня подбодрить?.. – Я?! – мастер, кажется, даже растерялся. – Ты за кого меня принимаешь?.. За добренького священника из Рабоны? – За кого-то, кто частенько мне врет, – выпалил Лаки, на всякий случай пятясь быстрее. И, развернувшись, со всех ног помчался среди сосен, как горный козел. *** Вечерние тренировки и ужин прошли вполне невинно. «Я наколю еще щепок». – «Повесь одежду сушиться». – «Пожалуйста, передай соль». – «Выкини эту тухлятину на мороз». Только один раз Лаки чуть не вспылил – когда подошел к столу и обнаружил, что тот щедро усыпан ягодами винно-красного цвета. Мастер с заметным интересом следил за его реакцией. – Это для мышей, – наконец сжалился он. – Не перетравятся, так, может, разбегутся... – Правильно же, – подумав, согласился Лаки. Сдвинул ягоды на дальний край стола и принялся кашеварить. По комнате плыл щекочущий горло смолистый дым, угли в очаге мерцали красноватым светом. Лаки первый управился со своей кашей с кусками лебедя, жесткого, как подошва сапога, забрался вглубь лежанки и оттуда поглядывал на угли, подложив по голову руки. Мастер, сидящий на чурбачке, лениво ковырялся в костях, а потом, так и не доев, оставил миску в сторону. – Ну, хорошо, – сказал он, вытирая ветошью пальцы. – Что это было такое, черт возьми, насчет того, что я тебе вру? Я весь внимание. – У тебя так много секретов, – сонно сказал Лаки, продолжая рассматривать очаг. – Иногда меня это беспокоит. – Например? Лаки уперся лбом в скрещенные руки. Он не мог, не знал, как это все лучше сказать. «Ты куда-то исчезаешь, потом возвращаешься, говоришь, что охотишься, но не приносишь дичи, а когда приносишь… Я ведь путешествовал вместе с Клэр, и я знаю, как выглядит кролик, в которого кинули мечом через всю поляну. Берешься голой рукой за горячую ручку котла, не мерзнешь, порезы и ссадины на тебе зарастают очень быстро… Если я не приготовлю поесть, ты забудешь о голоде, и, кажется, преодолеваешь огромные расстояния очень быстро… Кто ты, мастер?» – Дерзость – как обоюдоострый клинок, – пробормотал Лаки. Он сел на постели и глянул на мастера, наклонив голову к плечу. – Режет руки. Я постараюсь не очень дерзко. Просто, понимаешь… Вот у меня был секрет. Ты его узнал. Ты меня выдрал. Все справедливо. Только у тебя ведь тоже полно тайн. Не думай, что я не вижу. Я молчал, потому что мы вроде как были на равных. И мне кажется, теперь это как-то не совсем честно. Я ведь ничего о тебе не знаю, кроме имени. Когда меня спросят: «Лаки, кто учил тебя драться?» – что я отвечу?.. Мастер долго молчал. Лаки таращился на него сквозь сумрак хижины, боясь опустить глаза, а мастер с каким-то странным выражением разглядывал его в ответ. – Понимаешь ли, – сказал он наконец, – тебе не повезло. Я не из тех, кто верит в честность между учителем и учеником, равенство, дружбу, справедливость, вот это вот все говно. Да, у меня есть секреты. Я сам себе весь такой секрет. И не я один. И меня полностью устраивает, чтобы, пока я тебя учу, ты оставался послушным и чуточку слепоглухонемым учеником. Иначе никакой учебы не будет. Усвоил? – Усвоил. – Ты же путешествовал вместе со своей Сорок Седьмой клеймор. Ты изводил ее дурацкими вопросами или помалкивал? – Помалкивал. – Так что тебе вдруг взыграло все портить? – Я просто… – Ты «просто». Ты просто решил, что мы достаточно тесно знакомы, чтобы вдруг выведать обо мне немножечко правды? Так вот, правда – она как болото. Не наступай, а то провалишься, и засосет с головой. Все понял? – Понял, – сказал Лаки, опустив глаза, и взбил кулаками тощую, свалявшуюся подушку. – Хорошей вам тогда ночи, мастер. Кости выбросьте за порог, чтоб мыши не ели. Миску вашу я утром помою. Рубашечку постираю. Мастер чертыхнулся. – Не беси меня, – сказал он. – Помилуйте, – Лаки старательно косил глаза в сторону, занятый сворачиванием гнезда из одеяла. – Как можно. Хороший ученик – покладистый ученик. И слепоглухонемой. – Вот оторвать бы тебе башку, – с чувством сказал мастер. Он поднялся с чурбачка, и Лаки на всякий случай вжался спиной в стену. – Ладно. Слушай! Здесь и сейчас я разрешаю тебе задать мне три любых вопроса. Просто потому, что я знаю, как тошно, когда кто-то постоянно изводит намеками, лукавит, секретничает, хитрит. Если я сочту твои вопросы уместными, я отвечу на них достаточно честно. Если нет – не отвечу совсем. Никакой справедливости, исключительно мой произвол. Подумай хорошо, прежде чем их задать. Годится? – Ох, нет, – пробормотал Лаки, подскакивая. На языке толкались тысячи вопросов, и каждый казался убийственно, пугающе неуместным. – А может быть, завтра? Я за ночь подумаю. – Я сказал: сегодня. – Ладно, – Лаки взъерошил волосы. – Ну… Вот первый. Где ты учился сражаться? – Дома, – ответил мастер так быстро, словно обрадовался простому вопросу. – Самый первый меч мне вручили в три года. Конечно, это был маленький мечик, почти кинжал. Но он все равно был из настоящей стали. А еще через год меня впервые посадили на лошадь. – Как рано! – завистливо сказал Лаки. – У нас в деревне… – Знаю, ничему путному не учили на тот случай, если будет омега, – нетерпеливо сказал мастер. – Так везде принято, и в наших краях было тоже. Но мой отец был альфой до мозга костей. Он даже мысли не допускал, что из кого-то из его детей может получиться омега. У меня были самые лучшие учителя. Сколько я себя помню, меня натаскивали быть альфой. – Отец не расстроился, когда выяснилось, что ты… бета? – Это второй вопрос? – Нет, что ты… А насчет первого… И что, учителя дома – и все? – Нет, – мастер улыбнулся широко и неприятно. – Потом было еще одно место, к юго-востоку отсюда. Там было много самых разных учителей. Так, с первым вопросом – все. – Но ты умолчал о самом интересном! – А ты задавай вопросы правильно. – Ладно, – сквозь зубы сказал Лаки, шалея от собственной смекалки и наглости. – Тогда так. Тебе чаще приходилось убивать людей или йома?.. Улыбка на лице мастера стала еще шире. – Почему это ты решил, что мне доводилось убивать йома? – Сейчас я задаю вопросы! – Тогда мой ответ: да. – А? – Лаки склонил голову к плечу. – Ты не понял. Я говорю… – Да, – явно наслаждаясь его замешательством, повторил мастер. – И людей, и йома. Мне приходилось одинаково много убивать и тех, и других. Твой третий вопрос? Лаки подергал себя за волосы. – Так сложно выбрать, – признался он. – Так много всего хочется спросить… А если ты откажешься отвечать, можно будет перезадать?.. Мастер вскинул голову, блеснул светлыми глазами из-под длинной челки. – Ты уверен, что тебе хочется услышать правдивый ответ на вопрос, на который я мог бы отказаться отвечать? Лаки потупился. – Хочется, – рискнул он. Мастер вздохнул и велел: – Говори. – Ладно, – Лаки внимательно посмотрел на свои руки, лежащие поверх шерстяного одеяла. – Третий вопрос. Ты… делал это с альфами? – В смысле? – переспросил мастер. – Убивал?.. – Нет, – Лаки испытал желание сунуть руки под одеяло, чтоб не дрожали, но сообразил, что так будет только хуже, и сунул их за спину. – ЭТО. В хижине воцарилась тишина, а потом мастер сказал: – За такие вопросы вообще вызывают на поединок. – Я ученик, меня еще нельзя вызывать на поединок! – заторопился Лаки. – В задницу твой вопрос, – холодно сказал мастер. – Все, ложись спать. – Значит, делал, – зажмурившись, выпалил Лаки. – Только не бей! Это… Как оно? Это больно? Противно? Страшно? Приятно? – Да, – сказал мастер. – Нет. Да. Да. Ты удовлетворен? Голос у него был совершенно убийственный. Лаки вжал голову в плечи, каждое мгновение ожидая удара. – Пожалуйста, не сердись, – сказал он. – Но мне надо было знать, как оно, если делать не в течку. – Я утерял нить, как от убийства людей мы перешли к сношению в течку! – Потому что для меня это одинаково важно, – огрызнулся Лаки и на одном дыхании выпалил: – Вы с Исли служили в рабонской страже?.. – Еще чего не хватало, – удивленно ответил мастер. – С чего ты… Он умолк, а потом проскрежетал голосом, не предвещающим ничего хорошего: – Это уже не знаю какой вопрос. Ты здесь самый умный, что ли?! – Это случайно получилось, – пискнул Лаки, откатился к стене и поспешно закутался в одеяло с головой. – Теперь я все знаю. Спасибо, что поговорил! – Ты очень глупая зверушка, – донесся до него приглушенный одеялом голос мастера – очень усталый. – Я был уверен, что ты спросишь, не йома ли я. Самый распространенный вопрос на земле. Кстати, за него тоже вызывают на поединок. – Я так и понял, что ты поэтому разозлился, – сказал Лаки, затихарившись под шерстяной тканью. – Но я думаю, что уже знаю, кто ты. В тишине было слышно, как мастер подошел к лежанке, снял сапоги, куртку, ремень, перелез на свою половину. – И кто же, могу я спросить? – Не можешь, – торжественно объявил Лаки. – Cекрет. Пинок в бедро он перенес стоически. От стылых стен веяло холодом, и он отодвинулся, чтобы не простудиться, вместе с тем бдительно следя, чтобы не перекатиться на половину мастера. Его неудержимо клонило в сон и тут же будто выдергивало из него. После разговора было неслабо стыдно и в то же время странно спокойно. Наверное, он дал мастеру неисчерпаемое количество поводов для злых и ехидных шуток, зато уяснил кое-что важное для себя. «Клэр говорила, что йома убивают не реже чем в две недели или еще чаще, а вот реже не могут – умрут. Ты иногда проводишь со мной между отлучками гораздо больше времени. Но даже если бы я не знал, я бы все равно не спросил, и не потому, что боюсь правды, которая может утопить меня с головой. Ты мой мастер. Кому мне еще доверять, если не тебе». – Хватит ерзать! – вдруг раздался в темноте голос мастера. Наверно, ему тоже не спалось. – Завтра ты у меня до кровавого пота трудиться будешь! Так, чтобы времени на тупые мысли вообще не оставалось! Но завтрашний день не задался, обрушившись на них новой напастью, как камнепад. *** Когда Лаки проснулся, небо в квадрате слюдяного окна было все исчерчено ярко-красными полосами. Из плохо законопаченных щелей между бревнами дуло: в горы пришли морозы. Попытавшись пошевелиться, он понял, что не просто подмерз, как обычно под утро, – закоченел так, что не может двинуться, и даже одежда его, кажется, примерзла к постели. А следом за этим на него обрушились запахи выстуженного помещения: плесени, дерева, остывших углей, дыма, застывшего жира в мисках, мышиного дерьма, потной мужской одежды, грязных обмоток, чужого дыхания… «О нет! – подумал Лаки, отчаянно щипая себя за руку, чтобы проснуться. – Нет-нет! Только не теперь, Боже, только не здесь!» Как будто бы Бога когда-то интересовал его жалкий лепет! Стоило сунуть руку в штаны, оказалось, что все так и есть. Одежда на нем не примерзла – прилипла. Пальцы, когда он поднес их к лицу, были скользкие и маслянисто блестели. Лаки беззвучно и яростно ударил о кулаком о бедро, а потом птичкой слетел на пол и попытался стащить запачканную подстилку. Мастер еще спал – лежал на боку, накрыв лицо подушкой и свесив с края лежанки руку, как спокойное, расслабленное животное. Зная, как чуток его сон, Лаки заметался. У него было совсем немного времени, чтобы привести тут все в порядок. Начать определенно следовало с себя. Ему стоило бы обмыться, переменить одежду, постирать и развесить тряпье, нарвать каких-нибудь подкладных, или что там еще принято… Вместо этого он зачем-то на цыпочках приблизился к мастеру, наклонился, заложив руки за спину, и жадно принюхался. Ригальдо пах совершенно обыкновенно. Не интереснее, чем стол или стул. Это рождало одновременно и зависть, и разочарование, и пренебрежение. «Ведь он всего-навсего бета». Додумав эту мысль до конца, Лаки испытал желание закатить себе оплеуху и поплелся к мешкам, в которых лежали их вещи. Как только он начал двигаться, его согнуло в дугу. Спазм был настолько силен, что у него потемнело в глазах. Когда зрение и способность соображать вернулись, Лаки обнаружил, что стоит возле очага, вытаращив глаза и вцепившись обеими руками в колени, и дышит, как вытащенная из воды рыба. Он подождал, пока боль откатится, медленно распрямился и, уронив на пол подстилку, перешагнул ее на негнущихся ногах и вывалился за порог. Ему требовалось посетить яму позади хижины, и как можно быстрее, чтобы избавиться от распирающего чувства, отдающего в яйца, промежность и низ живота. Покончив с этим делом, он почувствовал себя лучше. Живот немножечко ныл, и все органы чувств как сговорились: скрип сосен резал уши, снег поблескивал так, что было неприятно смотреть, и запахи зимнего леса сплелись в запутанный и тревожный клубок, – но это были мелочи, с которыми можно было мириться. Лаки разорвал прихваченную старую сорочку, напихал тряпья в штаны и пошел в дом, загребая ногами рассыпчатый морозный снег. Оказалось, что мастер уже не спит. Подстилка, забытая в хижине, валялась в сугробе за порогом, а сам Ригальдо, сидя на корточках перед очагом, раздувал искру. – Прости, – пробормотал Лаки, мучительно краснея. – Я это… Со мной тут… – Меня это не касается, – перебил его Ригальдо. – Прибери свою грязь и дуй за водой. После завтрака мы поднимемся вверх по склону. Там полно поваленных бурей деревьев, отличная полоса препятствий… Он вдруг замолчал и оглянулся на Лаки. – Или что? Желаешь торчать здесь? Учти, если кто-то когда-то решит всерьез скрестить с тобой меч, меньше всего его будут интересовать омежкины нездоровья... – Нет! – заторопился Лаки. – Я не барышня, чтобы сидеть за вышиванием. И я нормально себя чувствую. Посмотрим, кто кого! Помахивая ведрами, он спустился к озеру и вышел на лед. Забросил ведро в полынью и начал сматывать веревку. Холодная темная вода манила к себе. Лаки вдруг остро, как будто его намазали жгучим перцем, почувствовал, как растрескались губы, как язык прилипает во рту, и какой он весь целиком грязный, липкий… Как зудит его кожа и как трется о штаны вставшая «шишка» – сухая и болезненно твердая. Он плюхнулся на корточки и жадно напился студеной воды прямо из ведра. Отер лицо и кисти рук, борясь с желанием раздеться и вываляться в снегу целиком, чтобы остудиться. Все это ерунда. Он уже взрослый и знает, что с ним происходит. И не сравнить с прошлым разом, когда он оказался в таком состоянии в пустыне. Это не первая его течка, он с ней справится. В конце концов, здесь везде снег. Лаки сможет его потихоньку есть, если будет мучить жажда, главное, чтобы мастер не видел. А самое главное – он докажет всем, что прекрасно готов обходиться без альф. «Альфы». Лаки вытер текущий по лицу пот. Тренировка поможет ему полностью отрешиться. *** – Всегда подозревал, что люди придают слишком много значения этим своим страстям, – сказал Ригальдо, задумчиво постукивая по голенищу сапога веткой. – И альфы, и омеги. Видишь же, получается, если взять себя в руки. Ученик, только что промчавшийся мимо тяжелой трусцой, обернулся, взрыхлив снег, и недоверчиво крикнул: – Получается?! – Ну, так, – Ригальдо показал очень маленький зазор между двумя пальцами. – Вот настолько. Мальчишка разочарованно застонал, опустив руки. Его грудь тяжело вздымалась под курткой, шапка съехала на бровь. Лицо было красным и мокрым. Вот он нагнулся, зачерпнул снега с явным намерением обтереться. – И думать забудь, – предупредил его Ригальдо. – Давай-ка лучше повтори. – Что именно? – Все. Лаки сжал губы, развернулся и, вложив меч в ножны, побежал. Глядя, как он носится между поваленных деревьев в самом сердце бурелома, как подныривает под свисающие до земли ветви, карабкается на наклоненные стволы и взбегает по ним на высоту, как перепрыгивает с одного опасно кренящегося дерева на другое, не забывая выполнять выпады и пируэты, Ригальдо удовлетворенно хмыкнул – и тут же скривился. Это был уже не первый раз, когда он ловил себя на чем-то, подозрительно напоминающем гордость проделанной работой. Какой-то йомский стыд. Исли бы оборжался, если бы про это пронюхал. Представив звонкий смех Исли, раскатывающийся над лесом, как серебряные колокольцы, Ригальдо вздрогнул и заорал: – Живее! Что ты тащишься, как стельная корова! Конечно же, он все испортил. Мальчишка заторопился, покачнулся, поскользнулся на сосновой коре и с размаху шлепнулся на ствол. Спасибо, что успел отвести руку и не напоролся на собственный клинок. – Прости, – донеслось с дерева. Ригальдо увидел, как Лаки улегся на бревно, прижавшись щекой к коре. – Сейчас отдышусь… – Эй, ты там поспать решил, что ли? – Ригальдо отбросил ветку. – Как белочка? Вставай, а то примерзнешь. Мальчишка очень медленно выпрямился, постоял – и с прежней быстротой сорвался с места. Ригальдо удовлетворенно кивнул. После того, как он так драматично выпорол ученика, тот стал заметно собраннее, увереннее, а в драке – злее. Наверное, ядовитые травы, которые он столько месяцев пил, и правда слегка дурманили его. Теперь же, если они сходились на мечах, это наконец-то было похоже на тренировки, какими Ригальдо желал их видеть. Жаль, если «омежкины нездоровья» на несколько дней выбьют их из колеи. То, как быстро тело мальчишки перестроилось, будто только того и поджидало, оказалось неприятным сюрпризом, но Ригальдо решил, что так даже лучше. Пацан перетерпит несколько дней, зато потом у них будет пара месяцев, чтобы выкладываться в полную силу. К тому же, на его взгляд, сопляк не особо и маялся. Вспоминая того же Дафа, Ригальдо считал, что одинокие омеги в такие дни должны ходить в раскорячку и тереться о каждое дерево. Или отсиживаться взаперти. Но его ученик пока что держался прилично. Дождавшись, пока бревно рядом с ним не начнет дрожать и сыпать снегом от шагов Лаки, Ригальдо, не глядя, выхватил меч и притворился, что собирается хлестнуть по ногам. Мальчишка подпрыгнул, как дикий кот, зашипел, отбил следующий удар и застыл на бревне. Кончик его клинка не дрожал, указывая в шею Ригальдо. Ригальдо свел вместе большой и указательный пальцы, показывая: «Уже вот настолько лучше». – Я молодец! – засветился ученик и вдруг, часто смаргивая, как будто стал хуже видеть, пробормотал: – Поможешь спуститься?.. Ригальдо вздохнул и столкнул его в сугроб. Нечего расслабляться. – Пошли в дом. *** Все было терпимо до обеда, а за обедом Лаки не стал есть. Занятый своими мыслями, Ригальдо чуть было не выплеснул через порог полную миску остывшей похлебки. – Это мы теперь разводим мышей? – медленно сказал он, глядя на миску в своих руках. – Эй? И обернулся. Мальчишка сидел, забившись в дальний угол лежанки, и его глаза странно блестели на осунувшемся лице. От него тянуло дрожжевым молочным духом с примесью липы и меда, напоминающим о деревне, хлеве, лете и маленьких живых существах, теплых и беззащитных. Ригальдо всегда считал, что омеги должны вонять кислятиной и рыбным рынком. – Я не хочу похлебку, – вяло откликнулся Лаки. – Я бы попил. По какому-то наитию Ригальдо подошел и потрогал его лоб. – У тебя жар! – с досадой воскликнул он. – Все. Отбегался! К его удивлению, Лаки не расстроился. – Да и ладно, – так же тихо сказал он и сполз на спину, натянул одеяло до плеч. – Чего-то мне не до бега… – Простыл? – Нет, – мальчишка таращился в закопченный потолок, сводя и разводя колени под одеялом, как будто не мог выбрать положения, как ему было бы удобнее лежать. – Это все течка. На тренировке было нормально, а потом как скрутило… – А, – Ригальдо посмотрел в угол, где стояли принесенные утром ведра, и нахмурился: вода в них едва покрывала проржавелое дно. – Ты что, пьешь сырую воду?.. Продрищешься! – Да куда уж больше, – огрызнулся Лаки и резко перевернулся на бок, поджав ноги к животу. И гораздо тише попросил: – Не мог бы ты принести еще воды? Очень сушит… – Ладно, – Ригальдо подхватил ведра и вышел. Весь путь до озера и обратно он размышлял, как бы с пользой использовать простой в тренировках – может, поохотиться? И если да, то на четвероногую или двуногую дичь? А может, предпринять небольшой поход обратно к человеческим поселениям, разжиться осенними овощами, сырами и хлебом, а может, даже посидеть где-нибудь с пивом или самогоном... За этими неспешными думами он не заметил, как снова развел в хижине очаг, поставил кипятиться воду, помыл в холодной посуду и, обнаружив, что почти всю растопку извели, прихватил топор и отправился за хворостом. Сидеть в хижине, ничего не делая, ему было до смерти скучно. Ученик, пока он возился, так и молчал, подтянув к животу колени. Ригальдо подумал было пристрожить, чтобы не залезал на его половину в своих грязных омежьих штанах, и не стал. И так какой-то кислый. Не дурак – не полезет. Обратно он возвратился, когда уже стало смеркаться, и, едва протянув руку открыть дверь, замер. Из-за нее явственно донесся приглушенный хриплый звук, такой, словно кто-то давился рыданиями, а потом яростно зажимал себе рот, чтобы не выть в голос. Ригальдо опустил хворост на снег и некоторое время очень придирчиво изучал взглядом бревенчатый сруб. Он примерил происходящее на себя. Если бы это его прижало так, что хотелось бы пореветь, пока никого нет, он бы лучше дал откусить себе голову, чем быть кем-то застигнутым в этот позорный момент. Его невинный теленочек был не таков. Он взрывался негодованием с соплями и криками, а потом быстро просыхал от слез – будто солнце выкатывалось из-за тучи. Но так, как сейчас, с тоской, болью и страхом, он не скулил никогда – даже когда отравился. Даже когда они ссорились. Даже когда он иногда хлюпал ночью носом, лежа в темноте и думая, что мастер не слышит, – видимо, вспоминал дом или свою клеймор Клэр. Ригальдо решительно распахнул дверь, сгрузил растопку на пол, наполнил очередной котелок, потому что прежний уже оказался выхлебанным, и сел на чурбак, подперев щеку кулаком. Мальчишка все это время лежал спиной к нему, тихо и неподвижно. От Ригальдо не укрылось, что руки он, очевидно, держит в штанах, но он милосердно сделал вид, что не заметил. – Рассказывай, – велел Ригальдо. Он подождал немного, а потом щелкнул Лаки по оттопыренному уху. – Я сказал, рассказывай, что с тобой происходит. Ученик завозился, торопливо утер зареванные щеки и нос и повернулся. – Со мной происходит какое-то говно, – тоскливо сказал Лаки. – Вот здесь чего-то... Не знаю, что делать… Он откинул одеяло. Ригальдо подался вперед. Штаны на бледном запавшем животе были сдвинуты к самому паху. Ригальдо не увидел ничего устрашающего, кроме пики молодецкого стояка, и наугад ткнул в пузо ученика двумя пальцами. Мальчишка дернулся, засипел так, как будто его душили, и вытаращил глаза. Кажется, ему было очень больно. – Лежать! – рявкнул Ригальдо и продолжил аккуратно ощупывать это несчастное брюхо. Там, выше лобковой кости, что-то ощущалось. Как будто тугой мышечный шарик размером с яблоко, напряженный и болезненный. Ригальдо, который считал себя в некотором роде знатоком человеческих потрохов, он не понравился совершенно. Главным образом потому, что он слабо представлял, что это такое. – И правда, говно, – пробормотал он. – Что ты чувствуешь? – Как будто я курица, в которой застряло яйцо! – простонал мальчишка, и все его напускное самообладание как будто сдуло порывом ветра. – Из меня больше не течет, так, мажет, и все такое густое… Ой, прости… Прошлый раз все совсем не так было… – Это появилось после тренировки? – спросил Ригальдо, глядя в сторону. – Я не... Я не знаю, – чуть запнувшись, сказал ученик, и Ригальдо угрюмо усмехнулся: ну да, конечно, даже теперь этот телок пытался его беречь, его хваленую учительскую гордость! – Я думаю, это от того, что я очень долго принимал травы, а потом сразу перестал из-за этой «бузины», – быстро зашептал мальчишка и попытался незаметно отпихнуть руки Ригальдо. – Отец Винсент мне говорил, чтобы я не пропускал много течек… – Омега-священник? – Ну да, – мальчишка убрал его руки со своего живота, торопливо натянул одеяло. Его состояние не нравилось Ригальдо все больше. Пальцы у Лаки были холодные. Кажется, его знобило. – Он многое рассказал мне и отдал запасы брата-травника, но предупредил, чтобы я не пил их долго, потому что молодым вредно… – он жалобно улыбнулся. – Ты же знаешь их, этих священников. «Ты не можешь долго странствовать с клеймор, Лаки. Юноша должен жить с семьей, Лаки. Найди себе хорошую альфу…» – Сколько течек ты пропустил? – Я не знаю… Четыре или пять… Или шесть… У меня ведь тогда еще даже не установился цикл… А теперь у меня такое чувство, будто во мне что-то закупорилось… «Полное говно», – подумал Ригальдо и резко встал, чтобы мальчишка не видел его лица. Если он все понял правильно, и эта штука в животе его ученика – разбухшая матка, наполненная омежьей смазкой, она очень быстро загноится, и тогда прощай, парень. Ригальдо обернулся и, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и добродушно, сказал: – Знаешь, Лаки, мне кажется, нам стоит прямо сейчас найти какого-нибудь альфу. Пока он договаривал эту фразу до конца, ему казалось, что это прекрасная мысль. В конце концов, это судьба всех человеческих альф и омег. Ну да, они хотели, как лучше. Но что же теперь, взять и сдохнуть? Ученик несколько мгновений таращился на него широко раскрытыми глазами, а потом рявкнул: «Нет!» – и, свесившись с края лежанки, очень метко швырнул в Ригальдо башмаком. *** Хижина сотрясалась от их взаимного ора. – Я не хочу! Не хочу! – выл мальчишка. Ригальдо рычал. – А я и не спрашиваю твоего мнения! Закину через плечо и оттащу на ту сторону озера. Там вроде бы живут люди. То ли охотники, то ли рудокопы… – Это нечестно! Ты сам говорил: нет ничего хуже, чем позволить скакать на себе какому-то паршивому альфе!.. Это твои слова! Ригальдо глубоко вздохнул. – Я бываю неправ. – Нет, ты правда так думаешь, я же вижу, как тебя передергивало, когда рядом стояли другие альфы… – У тебя в животе зреет гнойник! – заорал Ригальдо, потеряв терпение. – Ты уже лихорадишь. Вязка тебе поможет, потому что альфы что-то такое выделяют… Они много чего выделяют, в общем. Отнесись к этому, как к лечению. Одна сцепка, а потом тебе станет легче. Если он будет грубо с тобой обращаться, мы его убьем. Мальчишка посмотрел на него, трясущийся, зареванный и совершенно несчастный. – От вязки же будут дети, – сказал он еле слышно. – И что мне тогда делать? Учиться мечу с животом? Глотать спорынью, чтобы прервать?.. Я не хочу, мастер. Не-хо-чу. Ригальдо как стоял, так и сел. Мальчишка подполз к нему по лежанке, путаясь в одеяле, привалился сбоку, прижался к плечу лбом, как заболевший доверчивый пес. – Я знаю, что ты предлагаешь, как проще, – прошептал он. – Но только не это. Только не так. Я буду отбиваться… Перед глазами Ригальдо как-то сам собой всплыл светлый образ Исли. «Как ты там сказал? Заботиться? Отвечать за кого-то? Вложиться в чужое развитие?.. Гад, тварь, сука!» – То есть ты предлагаешь мне просто сидеть и смотреть, как ты мечешься в горячке? – скрипуче спросил он. Лаки опустил взгляд. – Ты мог бы почитать вслух «Правду о войне»… Ригальдо вскочил и пнул чурбачок. Господи, теперь он точно знал, где находится ад для старых голодных тварей вроде него и какие демоны там обитают. – Спусти штаны. – Не буду! – Я сломаю тебе руку, если будешь упрямиться, – сказал Ригальдо, наклоняясь и глядя прямо в измученное, испуганное лицо. – Правую. И ты уже никогда не сможешь нормально держать меч. У Лаки дрожали губы, когда он повиновался. – Что ты собираешься делать? – спросил он. – Ты ведь не альфа… – Я даже не лекарь, – сказал Ригальдо, разминая пальцы. – Я в некотором роде солдат. И прежде чем Лаки что-то заподозрил, он накинул ему одеяло на голову и спеленал верхнюю половину туловища и руки. – У тебя не отходит смазка оттого, что где-то там засела плотная пробка и зреет гнойник. Я собираюсь ее выдавить. Как чирей. Когда он как следует взялся за дело, его ученик закричал так пронзительно, что, наверное, было слышно на всю долину и прилегающие к ней ущелья. *** Ближе к полуночи Ригальдо наконец вывалился из хижины, с башкой, опухшей от ора, с руками, измазанными кровью, дерьмом и прозрачной, слегка золотистой слизью, тягучей и липкой, как мед. Он зачерпнул холодного чистого снега, кое-как вытерся и подумал, что никогда и никому не расскажет, как ему пришлось изображать из себя лабораторию Организации. Никому, сука, и никогда. Зверь внутри него голодно ворочался, взбудораженный запахами крови, пота и нечистот. Мысль об убийстве казалась заманчивой. Быстро и тихо. Так, чтобы не слышать ничьих криков, не чувствовать чужой ненависти и боли. Задушить, разделать, сожрать – и дело с концом. Он оглядел ночную долину и щелкнул зубами. Следовало закончить с «лечением», и можно было бы, наконец, поискать, кого съесть. Надо только выбрать, чье жилище он навестит сегодня – охотников за пушниной или рудокопов. Избушки и тех, и других стояли достаточно далеко, но для Ригальдо с его «пробудившейся» скоростью расстояние не имело значения. Он представил, как выковыривает дымящиеся потроха из бородатого, грязного альфы и облизнулся. Нет, лучше прикончить бету, чтобы мальчишка не уловил запах альфы обостренным сейчас чутьем… Он торопливо спустился к озеру, наломал льда и вернулся в хижину, на ходу заворачивая ледышки в обрывки тряпья. Мальчик лежал на развороченной, пропитавшейся омежьей смазкой постели, неподвижный и бледный, как покойник. Ригальдо молча отвернул край одеяла, одернул на Лаки грязную рубаху и пристроил холодный компресс ему на живот. Он помнил: тогда, в самый первый раз в лаборатории, ему тоже клали на брюхо лед, чтоб располосованное чрево заживало быстрее. Потом, когда увидели, что операционный разрез все равно не заживает, церемониться перестали. – Постарайся, чтоб лед не свалился во сне, – буркнул он и собрался было выйти, как Лаки неожиданно сильно схватил его за запястье. – Останься, – еле слышно сказал он. Ригальдо попытался отцепить его руку. – Лежи, мне надо пройтись. – Я плохо терпел, – сказал ученик, еще крепче сжимая пальцы. – Я кричал… Много всякого… Наверное, ты меня ненавидишь… Луна светила в оконце. Ригальдо думал, как красиво будет смотреться в лесу на снегу чей-нибудь обглоданный труп. – По-моему, это ты меня ненавидишь, – не удержался он. – Ты произнес это тысячу раз. Бледный как смерть мальчишка улыбнулся и признался: – Всем сердцем. Ригальдо обескураженно нахмурился, а потом тоже ухмыльнулся. – Вот и славно. Ненависть помогает выжить. Он двинулся к двери, но Лаки все еще удерживал его. Ригальдо начал закипать. Он был очень голоден, так голоден, что готов был сожрать даже йома, а из-за мальчишки мешкал. Это могло закончиться нехорошо. – Пока ты лечил меня, я каждый миг думал, – зашептал Лаки, приподнимаясь на локте, – что жизнь несправедлива. Почему нельзя выбирать, кем быть – альфой или омегой… Я все на свете бы отдал за возможность стать бетой. Как ты и как Клэр… Почему нет колдуна, что взялся бы переделать… Ригальдо смотрел на пятна лунного света на грязной подушке. Ему было до невозможности тошно. – Какая только дичь ни придет в голову, когда подыхаешь от боли, – чужим голосом сказал он. – Да, точно. А потом я вспомнил о клеймор и йома. Ведь и те, и другие бесплодны? И тут я подумал… Я раньше тебе не рассказывал… Когда мы расстались с Клэр, меня очень быстро поймали те жуткие мужики в черных одеждах, которые всегда ходят следом за воительницами. Они везли меня и еще несколько человек в клетках на север… Все думали, что нас продадут в шахты, и я тоже до поры думал, а потом услышал, как один «черноробый» сказал другому: «Интересно, сколько переживут превращение?», а второй, у которого глаза были закрыты круглыми черными стеклами, заметил, что я не сплю, и засмеялся: «Я думаю, эти будут удачными. Они терпеливые и живучие. Особенно омеги…» – Вечно ты суешь нос в чужие грязные тайны… – пробормотал Ригальдо. – Чего ради теперь о них вспоминать? – Я просто подумал, – Лаки зашептал быстрее, почти лихорадочно, – вдруг они собирались превратить меня в клеймор? Всех нас? Он сказал «превращение», а в клеймор ведь превращают обычных людей, не каких-то особенных… Тогда мне не надо бы было рожать, ведь клеймор бесплодны. Тебе не кажется, что это был бы мой шанс? Ригальдо прикрыл глаза. Стоны, мат и крики-крики-крики. Кричали в соседних камерах лаборатории. Кричал он сам, вот прямо как Лаки сегодня. И Исли кричал тоже. – Чушь, – с трудом сказал он. – Ты что, думаешь, что клеймор легко дается их иность? И потом, бестолочь, ты разве не знаешь, почему среди них одни женщины? – Знаю, – донесся до него шепот Лаки. – Заки говорил, что мужчины не выдерживают превращения, что все они умирают страшной и ужасной смертью. Но я все же подумал… – Срань рабонская, – простонал Ригальдо, открывая глаза. Ну конечно. Мальчишка полусидел, все еще держа его за руку, и заглядывал ему в лицо с жадной надеждой. – Что еще, Лаки, что еще ты надумал?! – Я подумал, что, может, не все они умерли? Может быть, какой-то мужчина… Один или даже двое… Все-таки выжили и стали воинами? «К черту», – подумал Ригальдо. Он довольно грубо отлепил цепляющиеся за него пальцы и толкнул Лаки в плечо. Ученик как сидел, так и лег. Ригальдо наклонился к нему низко-низко. – Если бы кто-то из таких мужчин выжил, участь его была бы хреновее самой ужасной смерти. Он проверил, не растаял ли на животе ученика лед, и ретировался, гонимый голодом, злостью и невыразимой тоской, причину которой затруднялся бы назвать. *** На следующий день, когда Ригальдо продрал глаза, солнце было уже высоко. Он сел, пригладил волосы и попытался сообразить, почему спит на чужой несвежей постели, пахнущей курятником, в незнакомой хижине, грязной, закопченной и сильно натопленной, а по ногам у него ходит кошка. Потом разглядел на полу труп в нижней рубахе и теплых овечьих штанах и все вспомнил. Мужик, которого он так придирчиво выбрал, оказался старателем, недаром его жалкая хижина, заваленная поддонами для промывки породы, притулилась возле ручья. Ночью Ригальдо, ведомый зовом крови, выбил входную дверь, бесцеремонно свернул хозяину шею, всласть насытился, а потом, аккуратно поставив дверь в раму, чтоб не сквозило, присел на кровать отдышаться… и заснул. То ли усилившийся мороз, то ли теплое мясо, то ли подспудное облегчение от того, что впервые за много дней он избавлен от необходимости слушать в полудреме, как ворочается, стонет, ругается и смеется во сне его ученик, привели к тому, что он сладко продрых всю ночь и все утро. Присев возле тела, Ригальдо еще раз торопливо поковырялся в ошметках остывших потрохов, косясь на угрюмую кошку. Кошка безрадостно косилась в ответ. Он был бы не прочь прихватить ее с собой, чтобы решить проблему с мышами, которые все-таки отказались жрать «бузину», но боялся, что не сможет с толком впарить ученику, откуда она взялась. Лаки и так в последнее время начал задавать много неудобных вопросов. Черт, Лаки! Ригальдо быстро вытер рот углом простыни. Почему он решил, что все уже позади? Он заходил по хижине, перебирая содержимое кладовой. Бобы, крупа, репа, сало, мука, солонина, лесные орехи – очень хорошо, это он прихватит с собой. За стеной заливался колокольчик и слышалось недовольное меканье – кажется, там держали козу. Ригальдо решил, что попозже сгоняет проверить, молочная она или нет. И, может быть, даже приведет ее домой. Мальчишка был очень изнурен, его следовало кормить хорошо. «Скажу, что выменял козу, – решил он. – И кошку выменял тоже!» Когда он вышел за порог, нагруженный, как вьючный мул, его ослепило холодное зимнее солнце. Приятно морозило. Сугробы и снежные шапки на ветках искрили, аж больно было смотреть. Такой ясный день, прямо редкость в северных землях. Ригальдо взглянул через озеро на «свой» берег, прикрыв глаза «козырьком» от солнечных бликов. И, бросив свою ношу, помчался по снегу, перепрыгивая поломанные стволы, вмерзшие в лед. Возле их с Лаки хижины нагло сияли две ауры, и еще одна маячила в ущелье, у дальнего края озера. Знакомые ауры «пробудившихся». Альфы. Возле дома, где он оставил больного, измученного течкой омегу. *** Где-то на заре их «пробужденной» не-жизни, пока ее новизна еще не потухла, Исли любил развлекаться рассуждениями о том, как склад личности воина отражается на облике и привычках народившейся из него твари. Ригальдо признавал, что его замечания были болезненно-точными и обидными, каждое могло бы служить поводом к поединку, если бы нашелся еще один дурак, решившийся бросить Исли вызов. Также Исли утверждал, что «пробуждение» болезненно коверкает и выворачивает наизнанку все самые светлые порывы, все лучшее, что есть в человеке. С этим Ригальдо уже не соглашался: по его мнению, если из мужика после пересечения «порога» получился щетинистый мудак-людожор, значит, и при жизни он тоже не годился на то, чтобы петь в церковном хоре. Самого себя он никогда не причислял к лику святых. «Пробуждение» просто добавило ему сил, которые следовало подкреплять человеческой плотью. Ешь, живи, дерись. Ригальдо это устраивало. Что точно выглядело исковерканным и нездоровым, так это сохранявшаяся у альф и омег тяга. «Пробуждение» оставляло своим чадам их пол и все соответствующие ему нужды, следствие которых было тем же самым: сожрать объект тяги. Поэтому «пробудившиеся» редко образовывали пары, довольствуясь людьми. После «пробуждения» Ригальдо несколько раз довелось видеть вязку Исли с человеческими девушками. Это было завораживающе красиво и страшно. Как жертвоприношение. Исли никогда никого не неволил, омеги сами, как зачарованные, шли в его руки. Его ласки были долгими и исступленными. Каждый раз после этого он сжирал избранницу целиком. Не то чтобы он как-то гордился или хвастался перед Ригальдо. Оправдываясь с какой-то странной грустью, Исли говорил: оно сильнее меня. Я просто ничего не могу с этим сделать. Однажды после случайной стычки с какой-то «пробужденной» омегой, воняющей недавно кончившейся течкой, когда они оба были взвинчены и голодны, между ними случилась драка, закончившаяся тем, что Исли толкнул Ригальдо на землю, сел сверху и с непривычной злостью впился поцелуем ему в губы. В каком-то дурном угаре Ригальдо поддался. Процесс был мучительный, унизительный, при этом странным образом не лишенный приятности и в итоге вызвавший отчуждение у них обоих. И одновременно – связавший сильнее, чем самая крепкая сцепка. Право слово, лучше бы один из них тогда другого съел. Сейчас, пока Ригальдо торопливо поднимался по склону к хижине, в голове колотилось: там, наверху, Лаки незнамо сколько времени находится рядом с теми самыми щетинистыми людожорами. Отпетыми мудаками. Чудовищами, источающими волнующий запах. Срань рабонская, им даже не пришлось бы его заставлять. Достаточно было только позвать, и мальчишка сам бы к ним вышел.