Волк и теленок

– А ты не очень-то торопился, – вместо приветствия прошелестел Йенс. – Мы видели, как полыхнула твоя аура. Ригальдо, выступивший из кустов снежноягодника, глянул на него исподлобья. – Я решил, что вы не настолько безрассудны, чтобы портить мои вещи. На безбровом лице Йенса расцвела бледная улыбка. – Вещи?.. – Имущество. Живое и неживое. Йенс тихо хмыкнул. Ригальдо закрутил головой. Обстановка была неясна, и это ему не нравилось. На залитой холодным солнцем поляне снег был притоптан, словно по нему взад и вперёд бродили несколько человек. У двери, свесив длинные руки между колен, сидел Хенрик, а Йенс расположился на засыпанной снегом крыше. Сидел на пологом скате, как черная облезлая ворона, поджав под себя ноги и тараща из-под капюшона выпуклые рыбьи глаза. Дымоход за его спиной не курился. Хижина стояла немая и темная. Мальчика не было ни видно, ни слышно. Кровью не пахло, но это не значило ничего. Ровным счетом ничего. Ригальдо вдруг вспомнил, как так же вернулся в дом на холме и застал там запершегося мальчишку и трех малолетних альф. На тех достаточно было всего лишь зыркнуть построже. Ну же, могучий воин, дай знак, что ты заперся и в этот раз. – Ты, кажется, хочешь чего-то спросить? – снова подал голос Йенс. Ригальдо еще раз присмотрелся к гостям и понял, что Хенрик сидит на знакомом чурбачке. По рукам до самых кончиков пальцев, как холодное покалывание, прокатилась отдача от вспышки ярости. Кто-то из них все-таки побывал в доме. – Вот что, – сказал он наконец, – вы оба спускаетесь к озеру. Наш разговор продолжится там. Но не раньше, чем я закончу свои дела. Хенрик, раскачивающийся из стороны в сторону, замедлил движение. – Хочет войти в дом, – протяжно сказал он. – Тогда я должен его разочаровать, – прошептал Йенс. – Видишь ли, Номер Два, ты, наверное, решил, что мы забрались в такую даль, чтобы выполнять твои приказы? Может быть, ты ждешь, что мы принесли весточку от командира? – Мы пришли, да не к тебе, – вклинился Хенрик. – Поэтому, с твоего позволения, я пока что останусь здесь, – продолжил Йенс. – Эта крыша довольно хрупкая. Мне нравится чувствовать, что, если я превращусь, она мгновенно провалится, и тогда я раздавлю этот домик со всем, что в нем есть. Разглядывая задирающих его ублюдков, Ригальдо был вынужден признать, что доля правды в сказанных словах есть. – И самое главное, Номер Два… – позвал с крыши Йенс. Ригальдо задрал голову. Йенс держал в руках грязную нижнюю рубаху его ученика и, растянув ее за края, загораживался ею от слепящего солнца. – Я ведь уже говорил, – сказал он с явным удовольствием, – твой омега – настоящее золотце. Пахнет летом и югом, аж голова кружится. Как ты только живешь рядом с ним?.. – А он бета, – подал снизу голос Хенрик. Он сильно двигал щеками, как будто катал во рту слюну, надувал губы. – У бет не стоит. Так, Ригальдо? – Не согласен, – Йенс поднес рубашку к лицу, зарылся в нее, замычал с удовольствием. – Я думаю, очень даже стоит. Но лишь по приказу Исли. – И только на Исли! – заржал Хенрик. – Не пора ли делиться тем, что у тебя есть? Ригальдо улыбнулся. С ним что-то произошло. Точно, что-то произошло в тот момент, когда он увидел тряпку в проворных пальцах Йенса. Все дни, прошедшие с того момента, когда Исли пихнул ему в руки бестолкового «теленка», заполненные руганью, ором, подзатыльниками, слезами, тяжелыми тренировками, неловкими ситуациями, дурацкими вопросами, в нем как будто что-то зрело, и вот сейчас хрустнуло, как яичная скорлупа. И из скорлупы вылезло какое-то совсем новое чудовище. В этот морозный солнечный полдень Ригальдо показалось, что он «пробудился» во второй раз. – А знаете, я ведь не буду вас убивать, – сказал он очень спокойно. – Я постараюсь, чтобы вы прожили как можно дольше. Чтобы регенерировали как можно чаще. Если вы хоть что-то сделали с ним, я не позволю вам ни сбежать, ни подохнуть. Он резко выбросил вперед руку, удлиняя когти. Хенрик проворно отпрыгнул прочь, но Ригальдо метил не по нему, а по двери. Тяжелая заиндевевшая дверь брызнула щепками, насаженная на когти, и сорвалась с петель. Ригальдо прищурил глаза, подгоняя зрачки под тусклую темень внутри помещения. Он стоял не очень удачно, с его места был виден в основном стол, очаг и кусок лежанки – все перевернутое и разгромленное. Но также он видел еще кое-что. Куртка мальчишки исчезла с гвоздя на стене. Как и его рабонский меч в ножнах. Ригальдо подтянул к себе выломанную дверь и небрежно оперся на нее. – А может быть, вам повезет, и вы все-таки умрете. *** Горячая вода исходила паром. Он плыл над источниками белыми лохмами, срывался с поверхности и поднимался вверх, заполняя ущелье. Зимнее солнце пронизывало его столбами света. На ветках растущих по берегам елок и неизвестных колючих кустов капли схватывались длинными ледяными кристаллами. Получалось очень красиво. Лаки плескался в желтой воде, доходящей ему до груди, и наконец-то чувствовал себя живым и относительно здоровым. Ночью он дремал урывками, то погружаясь в глубокий обморочный сон, то выныривая из него, и подолгу лежал без единой мысли в голове, придерживая на животе тающий кусок льда и прислушиваясь к звукам снаружи. Проснувшись, обнаружил себя под грудой одеял промокшим и липким, как следует пропотевшим, слабым, как новорожденный котенок, и – о чудо – не лихорадящим. Мастера еще не было, и Лаки малодушно этому порадовался. На свету вспоминать вчерашний ад было стыдно. Все тряпки насквозь пропитались смазкой, в комнате можно было топор вешать, и, разодрав пальцами слипшиеся в сосульки волосы, он подумал: нахрен так жить. Пора поднимать жопу и что-то с ней делать. Размочив в кружке остатки каменных сухарей, уцелевших в последней мышиной атаке, он влез в штаны и куртку, прихватил меч и последнюю пару чистого шмотья и поплелся в ущелье. Сперва Лаки тащился по снегу еле-еле, чувствуя, как каждый шаг неприятно отдается в промежности, а потом земля пошла под уклон и ноги сами понесли его быстрее. К прячущимся за наростами вулканического камня источникам он уже почти сбежал, и, расшвыряв одежду по валунам, с наслаждением влез в бочаг с водой. Греться среди снегов было здорово. Лаки выбрал любимую яму, пахнущую глиной, а не серой. Он как следует отскреб волосы, отмыл слизь и грязищу, до крови растерся куском пемзы и вытянулся, пристроив затылок на гладкий камень. Было хорошо. Он наконец-то был один, без чужого пригляда. Его изнемогающей заднице полегчало, а со всем остальным он вполне мог справиться сам. Наконец-то мог позволить себе подумать о Клэр. Мысли были и грустными, и приятными, и, медленно двигая руками в воде, Лаки часто смаргивал оседающий на ресницах пар и облизывал выступающий над губой пот, пока не понял, что заодно успел и так, и эдак подумать о мастере, а еще – об альфе, который их познакомил. От этого ему стало жарко, и, зажмурившись, он целиком сполз в воду, ругая себя почем зря и представляя, каким бы страшным взглядом посмотрел на него Ригальдо. А когда вынырнул, ошалело мотая головой, чтобы вытряхнуть воду из ушей, то в белесом тумане на той стороне ущелья увидел силуэт человека. Человек был высокий и кряжистый, в теплом кожухе, топорщащемся на животе. Он стоял у подножья склона, уперев руки в бока, как хозяин, и широкий ручей, вытекающий из озера и навещающий все «горячие» ямы, струился у его ног. Пар, ползущий вверх, закрывал его неровными клочьями. С мокрых волос на лицо Лаки стекала вода, он смахнул ее, и за это время человек шагнул за кусты и пропал из виду. По позвоночнику Лаки пробежали мурашки. У него создалось неприятное ощущение, что человек высматривал именно его. Вода в теплой яме сразу же показалась неприятно холодной. Лаки подумал, что зря раскидал одежду где ни попадя, и потянулся за мечом. Бог его знает, кто мог сюда забрести. За то время, пока они тут жили, Лаки не довелось встретить ни души, но он знал, что люди есть и в этой долине, и за горой, и иногда слышал далекий стук топоров. Он выбрался из бочага и, низко пригибаясь, двинулся между источниками. Когда он шел, то собирался устроить постирушку, а сейчас думал лишь о том, как бы поскорее отсюда убраться. Из задницы все еще подтекало. В своем мече он был уже прилично уверен. В себе самом – нет. За туманом послышался шорох ломаемых веток, плеск воды и негодующее чертыхание. Лаки засуетился и сунулся за валун, один из многих, перегородивших ущелье. За валуном оказалась очередная яма. Лаки поскользнулся и шлепнулся на бок, ободрав бедро, съехал наискось по скользким ступеням естественного происхождения в теплую воду. Лег на живот, вглядываясь в туман. Правую руку, вытянутую вперед, он держал так, чтобы не искупать зажатый в ней меч. Мужик в кожухе вышел на середину ручья, сердито отмахиваясь от клубов пара, нагнулся, понюхал текущую воду, потом поднял голову и широко улыбнулся. – Оме-е-га! – ласково позвал он. – Я знаю, что ты здесь. Пришел по цепочке твоих следов на снегу, прямо от дома. А ну, покажись! И в тот же миг Лаки его узнал. Это был один из тех типов, которые приходили в дом на холме и назывались друзьями мастера. Один из трех альф. Лаки с силой цапнул зубами за кисть, чтобы подавить внезапную дрожь. Странное дело: пока он не вспомнил, ничего не происходило, но как только сообразил, кто перед ним, то немедленно ощутил запах. Мужик вонял, как буйвол. Как бочка с солеными огурцами, укропом, дубовыми и смородиновыми листьями. Как кислое вино. Невероятно противно... и интересно так. Запах тек над ручьем, струйками щекотал ноздри, ввинчиваясь в мозг и отдаваясь в хребте настойчивыми сигналами. Вся его готовность бежать и скрываться начала таять, как воск, забытый на солнце. Лаки непроизвольно потерся коленом о колено, и тут же, опустив руку в воду, с силой ущипнул себя за бедро, стараясь выкрутить побольнее. «Возьми себя в руки, сучка!» И тут мужик снова заговорил: – Полно скрываться. Я тебя тоже чую, ты провонял весь ручей. Давай, вылезай. Ты взрослый парень. Омеге нужны альфы. Лаки в своем убежище замотал головой: «Хрен тебе! Хрен!» После всего, что было, он не должен был подчиниться. Только не с этим типом. Не здесь и не сейчас. «Думай о Клэр! – рявкнул он на себя. – Вспомни, как ее ломало в рабонском соборе, когда она пыталась избежать превращения в йома. Вены выбухали, зубы торчали, мышцы буграми вздувались под кожей! По сравнению с ней твоя маета – ни о чем!» Мужик, прислушивающийся к журчанию воды, видно, начал терять терпение. – Я ведь найду тебя, сынок, – тяжело сказал он. – И если для этого мне придется вымочить ноги, я отделаю тебя так, что Ригальдо не узнает. А ведь мы хотим, чтобы он полюбовался тобой. Нам так советовали. Да мы и не прочь. Не зря же ты так одурительно пахнешь. «Он ведь не знает, что у меня меч, – мучительно взвешивая «за» и «против», решал Лаки. Он понимал далеко не все, что нес альфа, только главное: чужаки пытаются досадить мастеру, и для этого им нужен он, Лаки. Наверное, они заставят его унижаться, чтобы унизить его наставника. – А сам безоружен. Если я сейчас встану и шугану его, должно получиться. Надо только не дать слабину на запах альфы. Мне бы только выиграть время, чтобы одеться…» За спиной у него тихо плеснуло, точно что-то легкое соскользнуло в воду. Скользнуло и подалось ближе, укладываясь на мелководье, задев его голый бок случайным касанием. «Что еще за…» – подумал он, в панике оборачиваясь, но не успел ни дернуться, ни закричать. Рядом с собой он увидел огромные темные глаза, глубокие, будто трясина торфяных болот, и такие же равнодушные, смотрящие на него – и одновременно, казалось, куда-то внутрь себя. Странные, больные глаза. А затем уже разглядел все остальное – короткие, прилипшие к голове волосы, мокрые от испарений, выставленное вперед плечо, голое и острое, бледный лоб, приоткрытый рот и белеющие в нем влажные мелкие зубы. Возле него, копируя его позу вплоть до поднятой над водой правой руки, лежала полностью раздетая девчонка и, не моргая, смотрела ему в лицо. А потом потянулась ближе и, закрыв глаза, принюхалась к его волосам, улыбаясь так, словно встретила родственника после долгой разлуки. И, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, Лаки бесшумно переложил меч в другую руку и, потянувшись навстречу, понюхал темные мокрые волосы, забыв о мастере, о своей болезни и о мужике, разоряющемся за валунами. Она пахла старым медом, плесенью и полынью. Горчичным семенем и молоком. Омега. Он вздохнул. – Ты кто? – пробормотал он и кивнул в сторону мужику в ручье. – Ты с ним?.. Это твой альфа? Девчонка неуверенно улыбнулась и помотала головой. Она пристроила кулак под щеку и смотрела мимо Лаки, лежа рядом тихо, будто кролик, прижавший уши. Лаки подумал, что видел такие взгляды, обращенные внутрь самого человека. У некоторых юродивых на паперти в священной Рабоне. Он почувствовал, что начал замерзать. Безумие какое-то. У него даже голова закружилась. «Наверно, я перегрелся в воде, а еще почти ничего не ел ни вчера, ни сегодня и потерял кучу сил с течкой, – лихорадочно подумал он. – Тут больше валяться нельзя, пора встать и драться, или же… Боже, тут все пропахло смазкой, а ведь, кроме меня, здесь еще одна ни в чем не повинная омега!» – Слушай, – зашептал он, наклоняясь к ее уху, отчаянно стараясь, чтобы взгляд не полз с ее переносицы дальше. – Сейчас я встану и заору на него. Ты лежи здесь, пожалуйста, не поднимайся, потому что если ты будешь смотреть, то у меня ничего не получится, а если уйдешь в лес, то там могут быть и другие альфы, и сейчас они, не разобравшись, могут тебя обидеть… Хорошо? Вместо ответа девчонка сгребла его левой рукой за шею, удерживая. Лаки задергался, пытаясь выкрутиться, но только оцарапался о камни. Тонкая рука оказалась неожиданно сильной. – Пусти, дуреха! – зашипел он. – Он сейчас подкрадется, и мне не удастся застать его врасплох! Не приставай! Откуда ты только взялась на мою голову! Она замерла неподвижно, глядя ему в глаза огромными, темными, как сливы, глазами. А вслед за этим наверху, на лесных склонах, что-то раскатисто грохнуло, как будто обрушились скалы. И задрожала земля. – Черт! – Лаки так и подбросило. – Что это?! Мужик на ручье издал протяжное «Гр-р-р!», топнул ногой и пошел к берегу, широко размахивая кулаками и разбрызгивая воду по сторонам. – Они начали очень уж бурно! – гаркнул он, обернувшись назад. – Сынок, никуда не уходи. Я с удовольствием остался бы здесь, но они разгрызут меня на кусочки, если не подмогнуть. Не думай, что тебе удастся сбежать или спрятаться. Когда мы победим одного заносчивого говнюка, я тебя отыщу. И мы как следует попируем. Земля содрогнулась еще раз, заставив его пошатнуться и, выругавшись, взмахнуть руками. – Славно разгулялось! – крикнул он и, сильно пригнувшись и «елочкой» ставя ноги, двинулся вверх по склону. Как только альфа скрылся за кустами, девчонка отцепилась. Лаки резко сел на край ямы и раздраженно хлопнул обеими ладонями по воде. Ножны висели у него на шее. – Что за дерьмо происходит! – рявкнул он. – Не понимаю я ничего! Он встал и, оскальзываясь на мокрых камнях, принялся собирать разбросанные вещи. Девчонка вскарабкалась на валун, за которым они прятались, и села, чинно сложив руки и ноги, но Лаки все равно старался на нее не смотреть. Если сначала ему показалось, что она младше, то теперь он видел, что девушка достаточно зрелая. – Где твоя одежда? – спросил он, лихорадочно просовывая голову в ворот рубахи и руками стряхивая с себя воду. – Где ты ее оставила? Одевайся! Надо идти за Ригальдо… Девушка всплеснула руками и, спрыгнув с камня, обежала Лаки и раскинула руки. Он застыл со смятыми штанами в руке. – Тебе страшно? – пробормотал он. – Боишься землетрясения? Или этого альфу? Не надо. Я только что понял, что, с течкой или нет, а я не позволю, чтобы он с кем-нибудь из нас что-нибудь сделал. Она смотрела на него укоризненным и жалобным взглядом. Точно собака: «Я знаю, в чем дело, но объяснить не могу». Лаки хотел ободряюще взять ее за руки, потом понял, что все еще стоит без штанов, и густо покраснел. – Тащи свои вещи! – взмолился он. – Ты же не могла прийти сюда так! Или вот, надевай мое грязное… Или нет, чистое… И будет лучше, если подождешь меня здесь. Я скоро приду! Она продолжала загораживать ему дорогу, а когда он попытался подвинуть ее в сторону, дернула из его рук одежду. – Да что ты делаешь-то! – потеряв терпение, заорал Лаки. – Я замерз, глупая курица, и ты замерзаешь тоже! Мне нужно найти мастера! Понимаешь?! Там наверху, где трясет, важный для меня человек! Земля у него под ногами снова коротко содрогнулась. Сверху, со склона, скатилось несколько валунов, расшиблось о противоположные скалы в ущелье и замерло в отдалении. – Вот говно! – ахнул Лаки. Он торопливо сунул ногу в штанину, и тут чужая девочка развернулась и, размахивая руками, понеслась вверх по склону, между застывшими на морозе соснами. Ее руки и ноги мелькали быстрее, чем спицы в колесе телеги, мчащейся под откос. Снежная крупа прыскала из-под стоп. – Сдурела?! – завопил Лаки и бросился следом, на ходу втаптывая ноги в башмаки и застегивая трясущимися руками куртку. – Куда голая?! У, курица, поморозишься! Стой! Дурочка, стой! Стоило выйти с горячей земли ущелья, как он моментально почувствовал холод. Лаки сделал всего несколько шагов вверх, прежде чем с вершины донесся утробный рев, оборвавшийся странным хрипом, и вниз покатилось бесчувственное тело. Когда оно пронеслось мимо Лаки, цепляясь за кусты и налетая на комли деревьев, Лаки увидал: давешний мужик лежал на боку, откинув в сторону руку и неестественно выгнув и ногу, и шею. Его кожух задрался за толстом брюхе, в котором зияла большая рана, а вместо головы было что-то пористое… фиолетовое… – У-у-у-у! – проскулили сверху, и Лаки, задрав голову, увидел ковыляющую девчонку. Забрызганная с головы до ног, она мелко тряслась и приседала, обняв голые плечи. На ней не было ран. Только грязища и кровь. Фиолетовая. – Ебана срань, я так и знал, что везде полно йома, даже в горах! – проорал Лаки, схватил девочку и с мечом в руке потащил за собой, а она послушно и даже радостно помчалась следом. *** Сквозь облако снежной пыли, поднявшееся над склоном, едва просвечивало солнце, тусклое и мелкое, как дешевая монета. Поляна, где недавно стояла хижина, стала похожа на окопное поле. Земля была в глубоких выбоинах, а сосны в лесу топорщились неровными пнями. «Землетрясение, – подумал Ригальдо, уклоняясь от целящих по нему щупальцев. – Именно так я и объясню все теленку. Землетрясение переломало деревья в лесу, обрушило пару утесов, по бревнышку раскатало дом…» Толстый подергивающийся отросток пронесся совсем рядом, вырвал кусок одежды. Ригальдо потер засаднившее плечо. Еще немного – и, пожалуй, пробило бы голову. – Ты выглядишь слегка вздрюченным, – прошепелявил Йенс: говорить ему мешал раздвоенный язык. – Что, наконец-то понял, как недооценивал нас? – Недооценил того, кто вас послал. Йенс клацнул зубами, наклонил бронированную голову и разразился клокочущим смехом. Он обернулся гигантским ящером в тот же миг, как Ригальдо швырнул в него выломанной дверью, и теперь топтался на развалинах хижины, мотая головой и дожевывая дверные щепки. Его круглый безумный глаз быстро-быстро вращался в глазнице. Выглядело смешно и дико. Хенрик, переминающийся с ноги на ногу, с причмоком втянул в рот то, что болталось у него под подбородком, уперся покрепче в землю, напружинился и плюнул. Пять светлых щупалец толщиной с бедро взрослого мужчины вырвались наружу, раскатились в воздухе и вонзились в землю, туда, где только что стоял Ригальдо. Разочарованно завибрировали и приподняли свои концы над снегом, как змеиные головки. Хенрик с его пластинчатым панцирем, тремя глазами и блевотными скользкими щупальцами был самой малой проблемой Ригальдо. Гораздо сильнее его напрягал Мартин, сука Мартин, которого, как успел похвалиться Йенс, эти говнюки отрядили на поиски мальчишки. По-хорошему, следовало немедленно разобраться с ним. Метнуться в ущелье, на свет его ауры, пока он не выследил Лаки. Размозжить череп, порвать на куски. Сильнее Ригальдо хотел только добраться до того, кто позволил им эту выходку. Он обязательно это сделает, наплевав на все клятвы на свете, не отступит и не позволит снова поставить себя на колени. Когда он отыщет Исли, они будут драться не до крови – до смерти. Но пока что у него еще оставались дела здесь. Йенс закивал своей крокодильей башкой, как балаганная кобыла. – Чувствуешь, да? – захихикал он. – Пока мы болтали о твоем грязном омеге, я исподтишка подобрал ключи к токам силы в твоем теле. Это именно я сейчас мешаю тебе принять «пробужденную форму» и немножко управляю тобой. Конечно, ты слишком яростен, чтобы обуздать тебя целиком, но на твои кисти сил у меня достало. Прыгай-не прыгай, а когти не отрастут. А если Номеру Девять удастся тебя заблокировать, я мог бы попробовать еще кой-какие штуки. Как тебе понравится, если твои лезвия вдруг начнут расти в обратную сторону, внутрь твоего тела?.. Ригальдо зарычал. Да, блядь, да. Он чувствовал, как кончики его пальцев онемели, как будто их поочередно сунули в кипяток и в ледяную воду. Наверно, Йенса стоило бы похвалить. Уродец неплохо развил способность управлять чужой силой. – Как тебе понравится, если я загоню тебе в задницу кол, Йенс? – рявкнул он, поднимая попавшийся под ноги сосновый ствол и бросая в Седьмого. – Увы-увы, – Йенс вскинул хвост и отбил бревно, усвиставшее куда-то в сторону. – Если это все, что ты можешь загнать, то, боюсь, наш товарищ был прав. Как мужик ты бессилен, с альфами тебе не тягаться. – А я говорил, говорил вам с ней! – радостно провыл Хенрик, короткими перебежками приближаясь к Ригальдо сбоку. – Нет у них с Исли никакой дружбы, слишком сложно она о нем думает. Бета при альфе – мальчик для порки… Гр-р-р-ра! – Она?.. – переспросил Ригальдо, чтобы выиграть время. Он наклонился и, стоя на одной ноге, стягивал с другой сапог. Остаться без обуви в этих диких лесах было жалко. – Госпожа! – рявкнул Хенрик. – Ее, понимаешь, интересовало, что Второй Номер торчит на горе сам-один, с каким-то человечьим омегой, она и сказала нам непременно узнать, что думает обо всем этом Исли… Но Исли такой, только лыбится, а правды не вызнаешь, вот она и велела пощупать омегу, чтоб посмотреть, что из этого выйдет. Йенс распахнул пасть: – Молчи! – Какая еще госпожа? – медленно спросил Ригальдо, выпрямляясь. – Присцилла, что ли?! – Да нет, эта бешеная нам не хозяйка, я про самую главную Госпожу, вот кто похитрее и злее нашего Северного… – Молчи, дурак! – Йенс уже шипел, охаживая себя хвостом по бокам. – Закатай щупальца обратно в хлебало! – Да что там, он почти труп! – бахнул Хенрик. – Держи его силу, чтоб он полностью не превратился, а я так спеленаю, и готово… Пусть постоит смирно. Мартин щаз изловит омегу, и можно будет развлечься. Госпожа ясно сказала: делайте, что хотите, чтоб ослабить Ригальдо, потому что без него кампания Исли не смо... – С-с! – зашипел Йенс и выстрелил из спины двумя рядами прочных черных копий, утыкавших землю вокруг, как частоколом. Два из них пронзили плечо и бедро заболтавшегося Хенрика. Одно выбило сапог из руки онемевшего Ригальдо. – Вот сука, своих бьешь?! – проревел Хенрик. Он натужился, снова всосал в рот длинные щупальца и приготовился к плевку. Ригальдо закатил глаза. Он так их ненавидел, тупых и злобных ублюдков, в любой момент готовых сорваться и напасть на союзника. А теперь еще и предателей. На хрен ему вообще нужна была эта общая с ними война?.. Он посмотрел на издырявленный сапог, валяющийся под ногами, потом, очень внимательно – на переругивающихся альф. Сквозь всю его ненависть и отвращение, сквозь сосущее беспокойство за Лаки и тяжелый гнев на Исли, как солнышко из-за туч, пробилось дурацкое облегчение. Исли не посылал их. Они явились по душу Ригальдо не по его приказу. Наверное, мысли были написаны у него на лице, а может быть, Йенс, манипулирующий с его силой, почувствовал какой-то выброс. Во всяком случае, он ощерился и подтянул к себе свои копья, снова готовый атаковать. – Нечего тут сверкать аурой! – прошелестел он. – Тебе так и так конец. Ты всех достал, наглый выскочка, надменный ублюдок, хренов Второй, сволочь бешеная. Думаешь, кто-то расстроится, когда ты сдохнешь? Да тебя все ненавидят, все наши парни, и многие согласны, что лучше встать на сторону Госпожи Запада, чем подчиняться такому злющему командиру. За Исли бы пошли многие, но ты всех разогнал, сучий кот… Где это видано, чтобы бета считался сильнее альф!.. – Номер Семь, – перебил его Ригальдо, и Йенс умолк. – Номер Девять. И Номер Девятнадцать, который сейчас поднимается к нам от источников. Хотите узнать, почему беты сильнее? Хенрик раскрыл пасть и одарил горы грохочущим рычанием. – Что… – пробормотал Йенс. – Как… – Потому что у альф начисто отказывают мозги даже от запаха старых штанов, измазанных омежкиной течкой. С этими словами Ригальдо сделал шаг назад – по-прежнему разутый только наполовину, – прикрыл глаза и выпустил силу. Полное «пробуждение» всегда было как извержение – как если бы вывернулся наизнанку и снова оброс шкурой, как если бы кончил пять раз подряд у всех на глазах, как если бы вырвал чужое горло и встал на руинах себя-прежнего – сильный и обновленный. Жаркая волна, болезненно-острая, прошла от груди и живота до кончиков волос и откатилась обратно. И когда все закончилось, Ригальдо тряхнул головой, почувствовал, как шевельнулась по плечам тяжелая грива, посмотрел на свой живот, покрытый шерстью, на косматые бедра и предплечья – и приготовился убивать. От Йенса пахло не мускусом альфы, а страхом. Он понял, а Хенрик был слишком туп или озабочен, чтобы понять. Когда Хенрик дал по нему очередной залп языков-щупалец, Ригальдо не стал уклоняться. Он уперся лапами в землю, выбросил руку навстречу языкам и сгреб в пучок, а потом, наматывая их на локоть, потянул Хенрика к себе. Хенрик упирался. Языки здорово мешали ему, потому что он не мог сомкнуть рот. Он бестолково махал руками и попытался достать Ригальдо за плечо, и тогда Ригальдо сделал легкое движение кистью, точно гладил его через воздух. Протянутая вперед рука Хенрика опала на снег ломтями. Мыча, он скосил глаза на культю, торчащую из плеча, а потом попытался опустить голову вниз, чтобы поглядеть на свои ноги. Ноги как ноги – крепкие, прочные такие. Когда Хенрик, которого Ригальдо продолжал настойчиво дергать к себе, сделал шаг вперед, ноги так и остались стоять на снегу, отчекрыженные выше колена. Туша Хенрика рухнула на снег и сделала еще несколько рывков, прежде чем Ригальдо, небрежно закрутив языки-щупальца в узел, отсек их у самой пасти и обошел лежащее на земле тело. Пинком перевернул Хенрика мордой вверх. Йенс улучил момент и выстрелил по ним обоим двойными залпами копий. Вся его атака рассыпалась о моментально выстроенный Ригальдо щит из переплетенных лезвий. Загремело, залязгало, посыпались желтые и синие искры. Тогда Йенс попробовал броситься на него и укусить за бедро. Ригальдо оттолкнул его раскрытой ладонью – так, что Йенс кувырком отлетел в сторону, взрыхлив снег и запутавшись в обломках сосен. Ригальдо взглянул на Хенрика. Щупальца на его морде уже клубились и дергались, отрастая. – Смотри на меня, – велел Ригальдо, ставя ногу ему на грудь. – Я тебе кое-что расскажу. Я не смел даже рассчитывать, что Йенс окажется таким тщеславным глупцом и поверит, что я не могу «пробудиться» от того, что он чего-то там сделал с моими когтями, – но он оказался. Чем дольше я был рядом с вами в пропахшей мальчишкой одежде, чем хуже вы оба соображали. Наверное, еще немного – и вы оба бы поползли ко мне целоваться, тьфу, мерзость. Я думаю, пора избавить вас от мучений. Хенрик чего-то мычал и пытался ворочаться. На снегу под ним расплывалось пятно крови. Пахло свинарником – говном, отрубями и старым сеном. – Ты высрал много всякого и про меня, и про моего ученика, и про Исли. За все это следовало бы убивать тебя долго, но мне некогда. Мне еще надо найти Мартина. Поэтому прощай. Когда Ригальдо вскинул руки и пошевелил пальцами, Хенриков на снегу стало четыре. Это не удовлетворило Ригальдо, и он удвоил результат, под неумолчные сипы и стоны. И только когда число аккуратно нарезанных кусков достигло шестнадцати, каждый из трех агонизирующих глаз Хенрика потускнел. Ригальдо принюхался к запаху мертвого тела и с отвращением сморщил нос. – Альфы! – пробормотал он и одним прыжком оказался возле сматывающегося Йенса. Увидев Ригальдо, Йенс затопал на одном месте, забил себя хвостом по бокам и завыл, а потом попытался спрятать голову на брюхе, прикрыв ее лапами, и превратиться в подобие бронированного ежа. – И чем же Хозяйка Запада вас перекупила? – деловито спросил у него Ригальдо. – Ри-и-фул, – плаксиво прошепелявил Йенс. – Она угрожала… Убеждала… Обещала лучшую долю… Дафу хорошо при ней живется... – Дурак, – презрительно сказал Ригальдо. – На хрен вы ее послушались. Даф – ее омега, он что угодно про нее скажет. Исли хотя бы помнит вас людьми и воинами. А ей вы никто. Просто «пробужденное» мясо. Он оглядел Йенса, прикидывая, как его было бы лучше разделать. Йенс выл. – А по-че-му же тогда ты так долго не-пре-вра-щал-ся-а… – донеслось до Ригальдо из потока этих рыданий. – Потому, что искал возможность уберечь свои сапоги, – честно ответил Ригальдо, а потом размахнулся и впечатал кулак в спину Йенса, а потом еще и еще, круша и ломая непробиваемую вроде бы броню, так быстро и метко, что Йенс не мог сосредоточиться на его силе. И бил, бил, бил, бил, пока панцирь на Йенсе не треснул. И тогда Ригальдо просунул руку ему под броню, пошарил в мягком и скользком, как моллюск, теле, и вырвал сокращающееся сердце вместе с сизыми гроздьями укутывающих его легких. Глаза Йенса, безумно вращающиеся все это время, медленно остановились, язык вывалился между челюстей. – Бр-р-р, – сказал Ригальдо, отряхнул пальцы, с которых лилась кровь, и мягкими долгими прыжками бросился в сторону ущелья. «Землетрясение, – хмуро думал он, оставляя разгромленный склон. – Я скажу Лаки… Разнесло тут все, значит… и раздело меня донага? Я выкарабкивался из-под завала, так неудачно, что ободрал всю одежду, с исподним и сапогами? Во время землетрясения очень важно, не мешкая, снять штаны, потому что… Ах, черт, курганы херовой лжи! Нагромождения!» Сапог, курва, было отчаянно жаль. *** – Не хочешь показать, с какой стороны ты пришла? Где твой дом? Может, тебя там уже ищут? Девчонка, сидящая на поваленном стволе, помотала головой. – Жаль. Тогда это все, что я могу для тебя сделать, – сказал Лаки, последний раз проверил, хорошо ли завязан узел на тряпичной обмотке и поднялся с колен, отряхивая их от снега. Его «забота» заболтала забинтованными ногами и посмотрела с благодарностью и восторгом, а потом потянулась потереться о его руку щекой. Лаки терпеливо переждал эту ласку. – Ну, может, мы тогда пойдем назад? К моему дому? Девочка замотала головой, поднесла палец к губам, а потом, видя, что Лаки хмурится, заметалась, завыла, вцепилась себе в волосы и наконец, наклонившись, зачерпнула и бросила в лицо Лаки пригоршню снега. – Метель? – переспросил Лаки, сметая с ресниц снег. – Ты хочешь сказать, что там, наверху, метель? Она закивала: да, да. «Нет, – подумал Лаки, погладив ее по голове: он уже заметил, что она успокаивается от таких простых жестов. – Метель, конечно же, завывает, но она не может рычать и обрушивать собой скалы». – Ты видела то, что убило того типа, – сказал он, не спрашивая, а утверждая. – Поэтому и не хочешь подниматься к хижине. Судя по грохоту, там, наверху, резвятся настоящие монстры. Он знал, о чем говорил. В памяти отпечаталось зрелище огромного серого тела, покрытого щитками, плоского женского лица с золотыми глазами и изгибающихся щупалец, сносящих дома. И надвигающуюся на него пасть он тоже отлично запомнил. Если бы Клэр не спасла его и от той жуткой твари, он уже давно был бы переваренным обедом. Девушка посмотрела на него долгим взглядом и ничего не ответила. Лаки вздохнул. В самый первый миг, когда он увидел рядом очередной труп с «начинкой» густого ежевичного цвета, им двигало только желание увести, укрыть и спрятать свалившееся на него беспомощное, трясущееся создание, но чем больше времени проходило, тем сильнее он дергался из-за того, что не знал, где сейчас Ригальдо. К тому моменту, как скалы перестало трясти, Лаки сходил с ума от беспокойства за мастера и готов был вскарабкаться на любую высоту, переплыть сколько угодно рек и сойтись в драке с любым альфой. Темноволосая омега оказалась жерновом, висящим на его шее. Она старательно предотвращала все его попытки вернуться. Они блуждали у подножья горы, то углубляясь в бор, то сворачивая ближе к ущелью, постепенно уходя все дальше и дальше от озера и горячих источников, и каждый раз, когда Лаки начинал забирать к северу, его «несчастье» разражалось слезами. Девчонка скулила, стоило ему отодвинуться. Она поднимала лицо вверх и разражалась печальным лисьим «яп-яп-яп-яп!», или принималась тереть глаза, или на ходу обнимала за талию, тянула назад, будто якорь. В самом начале Лаки предпринял попытку ее оставить. Перед этим он, как мог, ее утеплил, поделив все имеющееся у него тряпье между ними обоими. Было неловко оставлять на себе теплые башмаки, но с ее узких стоп они все равно сваливались. Лаки разорвал нижнюю сорочку, и обмотал ее ноги – даже в мороз розовые и гладкие, – и натянул на девчонку две рубахи, оставив себе куртку на голое тело. Он бы и куртку ей отдал вместо рубашек, но девчонка легким движением плеч каждый раз сбрасывала ее на снег. Он указал на зарубки, виднеющиеся на некоторых соснах – они выбрели на путь, ведущий к человеческому жилью. И вот, когда он решительно развернулся и двинулся на гору, стараясь беречь дыхание на подъеме, девчонка, до этого стоявшая неподвижно, без всякого разбега взбежала наверх и сбила его с ног. Они покатились по склону, увлекая за собой пласты снега, и Лаки гневно рычал, а девчонка цеплялась за его пояс. – Дура! – рявкнул Лаки ей в лицо, когда они наконец завершили падение. – Глупая омега! Зачем вы, омеги, такие нужны! Девчонка лежала перед ним на спине. Когда он закричал, ее лицо скуксилось, а из глаз полились слезы. Она больше не смотрела на него – раскинув руки и ноги, таращилась куда-то в небо. Снег был у нее на лице, на волосах, на ресницах, и она даже не пыталась его отряхнуть. Лаки стало стыдно. Аж в жар кинуло. «Наверное, Клэр тоже приходилось со мной тяжело, – подумал он, усаживаясь на корточки и пытаясь поднять девушку. – Я часто вел себя как дурак. И мастера никто не спрашивал, хочет ли он меня учить. Это мне за то, что я слишком долго вел себя, как телятя, рядом с по-настоящему сильными людьми. Хватит уже быть дитятком. Здесь, рядом с тобой, сейчас живой и беспомощный человек. Не дай ей заблудиться, пропасть и замерзнуть». Ее обмотки снова успели развязаться, и Лаки, усадив ее на бревно, принялся наводить порядок. – Послушай-ка, – сказал он позже, когда они шли между испятнанных зарубками сосен. – Вот как мы поступим. Я отведу тебя к лесорубам, зимующим на южном склоне, и оставлю там, если сочту их… не очень альфами. И вернусь за своим мастером. Если повезет, уболтаю их помочь. Не думай, что там тебе удастся меня остановить. Будешь мне мешать – посажу тебя к ним в сарай или запру в погребе! Он обернулся на ходу, смерил поспевающую за ним девушку взглядом и вдруг, спохватившись, спросил: – Ты ведь понимаешь, что я тебе говорю? Просто не можешь разговаривать? Дай знак, если понимаешь! Она молчала, внимательно глядя под ноги. Лаки вздохнул. – Пожалуйста, прости. Не знаю, не понимаешь ты или не слышишь, но я зря тебе столько грубил. Я просто очень волнуюсь за мастера. Ему казалось, что он уже чувствует в воздухе легчайшую примесь печного дыма. На самом деле, до лесорубов оставалось еще порядочно, просто в морозном воздухе дым разносился довольно далеко. – Как же мне тебя там представить, – пробормотал он, поплотнее запахиваясь в куртку – под нее пробирался мороз. – У тебя есть имя? Люди более дружелюбны, когда называешься по именам… Девушка беззвучно перепрыгнула сугроб и обежала Лаки кругом. Сунула руку в карман его куртки. Лаки непроизвольно сжал ее пальцы. Рука была тонкой и теплой. «Почему я думаю о Клэр, когда смотрю на нее? Они же совсем не похожи». – Придумал, – засмеялся он. – Я буду звать тебя Терезой! Как «Тереза и Клэр». В честь самых первых на свете альфы и… – Присцилла. Они остановились одновременно. У Лаки отвисла челюсть. – Ты разговариваешь! – выпалил Лаки. – Присцилла из Муха, – повторила девчонка. Она стояла неподвижно и сильно жмурилась. Лаки чувствовал, как дрожит рука в его кармане. – Муха – это же почти что моя родина, – пробормотал он обалдело. – А я Лаки. Лаки из Дога. Далеко мы забрались от южных земель! Послушай, но почему же ты молчала… Он вдруг замолчал. В памяти всплыл голос мастера: «Иногда правда – она как болото. Не наступай, иначе засосет с головой». – Ай, слушай, неважно это все, – быстро сказал он. – Ничего не изменится от того, можешь ты рассказать мне сейчас о себе или нет. Ты по-прежнему будешь нуждаться в пище, одежде и крыше над головой. Пойдем скорее, Присцилла.