Пурпурный Король

— Жанетт, я несколько устала; налей того вина, что так не повкусилось нашему пресвятому… Тьфу, преблядовскому Лоуренсу. Он, спасибо тебе, дорогая, возомнил о себе, что вправе моим владениям, а именно заблудшим моим дочуркам, — леди коснулась нежно обеими пухлыми ладошками лица подошедшей к ней женщины, которую не назовешь юной девицей, но и пропитанной годами старухой тоже не к слову — девушка в самом соку или же первая «дочь» хозяйки дома Сибилл. — Выдавать концессии! Потому что его сан в коем-то роде, где-то в хуяцком справочнике чтится выше моего! Мол, женщина, знай свое место! Помнится мне, как он заурядно заявил, что без присяги королю и церкви наше «гнездышко» и ломтика черствого хлеба не стоит, не то что медяка калеченного! — Миледи, разве надо нам се присяго? — Жанетт отдалилась к стене, упершись и скрестив руки на груди. — Пизду нам шире расставить надо. Этими концессиями, присягами, подписями король максимально что, только задницу подтирает. Я не буду корячиться над тем, чем пренебрегает сам его величество — сердце Пента. Формальность требуется там, где она украшает, а не смешивается слитно с гнильем. Пожалуй, если бы сэр Арнольд вознамерился в сей час заглянуть к «Заблудшим дочуркам», он бы застал госпожу во всеядном возбуждении и злости. Он бы увидел, как ее маленькие, трясущиеся ладони в спешке перебирали письмена у шухлядки в прихожей. Он бы заметил нервное покачивание Жанетт из стороны в сторону, которая часто прибегала к такому методу успокоения, когда напряженность ситуации выплескивалась за края «не ускоряем темп, дамы, помеха в наших зубах», что неоднократно твердила графиня, невозмутимо поглядывая на песочные часы у входа —единственную вещь, что осталась нетронутой после кремации покойного мужа. Сэр Арнольд бы удивился, что столь уравновешенная всегда женщина сейчас пылает яростью. Точно так же, как он несколькими часами ранее в Мадите. Взбешенность и выпал таких сильных эмоций присущи только мужчинам, но никак не высокородным дамам. Да и по праву всему женскому полу полагается пользоваться носовым платком в случае ненастья. Но сэру Арнольду казалось глупостью, что он имеет возможность застать госпожу Сибилл в нужное время в нужном месте, потому дивиться странным, на его мнение, выходкам не представилось случая. Да и хотел ли он в действительности ее находить, когда в ее присутствии он испытывает слабость и незначительность, что мужчинам очень даже претит? Дамы остались в обществе дам. Без лишних и посторонних ротов, глаз, ушей. В столице Пента иностранцы и путешественники нередко «откапывали» спор на тему истории появления свободных домов в королевстве. Поклонники первой версии заводили разговор о теме давности их существования. Мол, города еще не имелось как такового — первые зачатки, а блудливые дочурки уже вовсю заполонили крохотное население своей обворожительной привлекательностью и обаянием, разместив свои «комнаты услуг» в самом центре столицы. «Скольки капель обольстительности хватит на сотню лет?» — любимый вопрос особых энтузиастов. Когда неосведомленный собеседник вскидывал недоверчиво бровь на сие непонятное сочетание слов, рассказчик хитромудро улыбался и задавался вторым вопросом: «как женщины с позорным занятием, коих правители громко и неустанно порицали, смогли удержаться не только на плаву с времен созидания королевства, а и по сие время не уплыть за борт центральной точки города? Неужто шлюхи заправляли кораблем? Неужто Пент — территориальное дите грязной потаскушки?». Тогда неосведомленный собеседник лишь покачивал плечьми и сотрясал воздух негромким: «не может государство экое просуществовать столь длительно. Для такого, думается, соображать головой надобно, а не дыркой меж ногами. В кои века баба вообще головой пользовалась?». Вторая сторона и вовсе не трепыхалась относительно данного вопроса. Лишь заходила тема разговора в русло торговли интимными принадами, ее пресекали явным отрицанием и насмешкой. «Это сейчас в королевстве бардак. Раньше такого не было и быть не имело случая». Пусть король и одобрял данную профессию в центральных рядах столицы, но это никак не меняло мнения некоторых мещан, кои служили больше слову святого Лоуренса, нежели «всевластию» короля. — Он не отправил письмо? Жанетт, дорогая, проверь все еще раз. Естественней ему где-то затеряться. Мой дорогой Мариус излишне пунктуален, излишне серьезен в собственных намерениях. Уговора укладенного он не нарушит. Проверь, пожалуйста, еще раз. Жанетт послушно покинула прихожую и спешно побежала к противоположной комнате, черному входу. Если письма не доходили в руки с рук, они покоились у задней двери. Женщина с трудом отомкнула запертые на ключ двери. Давно их никто не открывал: замок проржавел, а дерево подгнило и потрескалось. Проще казалось выломить. Снаружи пустела заросшая тропинка во внутренний двор. Возле входа не было и намека на письмо или что-либо с ним схожее. Внимание привлек сверкающий предмет немного дальше основной дорожки; всего лишь осколок пустой бутылки из-под вина. Жанетт помотала туда-сюда головой, дабы что-то не пропустить наверняка. Ничего. Возвращаться с пустыми руками тоже не хотелось. Да и не пришлось. Только сейчас Жанетт приметила движение справа. Тень в черной мантии не торопилась подходить, словно ожидала приглашения двинуться с места. Помахом руки ее подозвали к себе. Женщина сразу узнала в «тени» церковника: только у них в городе одеяние имело рукава, что сягали в длину колен человека, и серебряные застежки выше груди. — Письмено? Мне необходимо оповестить госпожу Сибилл! — Жанетт развернулась спиной к незваному гостю. — Не спешите, мисс. Это сообщение адресовано исключительно вам. Естественно, адресант желал бы не распространяться на третьи лица. — Ежели госпожа Сибилл возымет желание, она увидит содержимое. Всяким случаем, нету права мне скрывать се письмено от ее. — В ваших же интересах не быть отпетой в вечерней молитве, мисс Жани, — последние слова прозвучали полушепотом. Церковник согнулся и быстро удалился к соседнему зданию. Жанетт тихим шагом приблизилась к прихожей. Госпожа Сибилл выбросила все внутри хранящееся наружу, и своим маленьким носочком туфли швыряла свертки и связки писем туда-сюда. Она уже догадалась, что «дочурка» вернулась с ничем, но все-таки спросила: — Совсем ничего, Жанетт? Долго же ты там возилась, просто чтобы проверить наличие письма, — хозяйка заведения обернулась передом к своей помощнице и уставилась прямиком в глаза. Она всегда терялась от прямого столкновения взглядов. Когда это касалось леди Сибилл — она терялась вдвойне. Письмо за поясом начало как-то неудобно покалывать в бок, хотелось все поправить его, переместить. Рука приподнялась и застыла в воздухе. Жанетт вовремя осеклась, чтобы не коснуться конверта. Она неуклюже сделала шаг назад. — Да ладно тебе, видела я того таинственного воздыхателя. Совращаешь юных и невинных мальчиков, кои подались в монахи? А ведь вчера еще тешилась обществом бедного трубадура. Аккуратней, дорогая моя, приревнует же! — леди залилась звонким смехом, давая понять, что сей секрет никак не тревожит ее, и виновнице можно спокойно выдохнуть.

***

— Господа, вы только поглядите! Он цел и невредим! Повадно изумлен! — маленький седовласый мужчина встретил своего нового гостя, приведенного королевской охраной под руки. Круглые очки с массивной оправой. Отращенная бородка по грудь. Низкорослый и сгорбленный. Длинная белая мантия. С виду мужчина напоминал некого мудреца или волшебника, которые обитают в детских рассказах, выполняя роль то ли злостного лиходея, то ли благожелательного наставника главного персонажа. Хоть и не умел читать юноша детские сказки, зато частенько успевал проскакивать на деревенские праздничные ярмарки. Средств на развлечения не было, поэтому приходилось искать веселья безоплатные. Пробираясь в самую сердцевину празднования, мальчик находил небольшой домик с огромным окошком, возле которого уже заселась порывистая детвора с поднятыми кверху головками. Стеснительно и неуклюже Алан подбирался где-то со стороны и тихонько замирал в предвкушении. Протенция томилась недолго. Не успевал мальчишка напридумывать себе возможный ход событий, как шторка в окошке проскальзывала, и взору являлся крохотный человечек. Голосом поучительным он начинал рассказ: «Начнем из истории семи свободных искусств». — И все же я повторюсь. Начнем из истории семи свободных искусств, — Видо прошелся деревянной указкой по застывшему в мечтаниях несмышленому пареньку. — Ай-ай! — удар поразил сгорбленную спину. Алан тотчас же пришел в себя и обернулся лицом к обидчику. — Прошу не улетать в свои грезы до тех пор, пока вам не нададут время для отдыха. Сядьте за ближайший стол. В столь короткое для нас время я должен оценить ваши способности, а такоже задатки к ним, — голос поучителя казался монотонным и глухим. Алан понял, что занятие ему предстоит несколько скучное и утомляющее. Видо наблюдал за реакцией парня. Длительный опыт в работе наставника и учителя вышколил в мужчине привычку определять настрой новичка к обучению с первых минут разговора. Легкая отвлекаемость с начала встречи — дурной признак. Как сказано в книге Бробена «Человек или же восприятие его»: «Начинание слушания требовательной для запамятования информации призывает оного слушателя активизировать свой взор, слух, обоняние, другими же словами — все внимание свое. Как правило, в таком состоянии человек пребывает половину от часа цельного. Опосле же разум слушающего переходит в состояние, названное рассеянностью, когда информация боле не подлежит усвоению». Видо направился в конец помещения, противоположный от входа, где имелась другая дверь. Мужчина незамедлительно скрылся за ней. Алан, только услышав скрип замка по ту сторону комнаты, тихо привстал со своего места и осторожными маленькими шажками подался к двери на выход. В соседнем кабинете прозвучал неприятный для слуха скрип и шаги. Парень замер. Сначала померещилась открывающаяся дверь, но Алан мигом себе напомнил, что мужчина закрылся на ключ. Коль звука поворота не было, значит мерещится разное, навеянное страхом. Любопытность брала верх. Любопытствующий подошел к самой двери и повернул голову налево, к настенной полке с различными фигурками. «Вот же она. Точно такая же!», — мысленно проговорил к себе Алан. Изумительно пораженный необычайным сходством частички воспоминания и реального сейчас. Тряпичная кукла — человечек с серьезным выражением лица, поседевшими короткими волосами и бурым одеянием. Он горделиво посиживал в центре полки, выделяясь на фоне остальных фигурок — героев очередной сказки. С малой толикой напряжения парень ухватил осторожно заинтересовавший его предмет. Некоторые черты лица были помяты, одежда вылеплена не столь точной рукой. Любопытствующий присматривался к каждой детали, раскрыв рот от восхищения. Позади него бездействовал вернувшийся незаметно мужчина. — К вашему несчастью, считаю полагать, кукольник, он же и актер, коий представлял местные кукольные спектакли, на той неделе скончался от заразы, — Видо уткнул взгляд вниз, на свои ломкие от старости ногти. — Я решился забрать некие остатки его творческих деяний, но риск подхватить от них болезнь остается достаточно высокий. Алан с испугу уронил реквизит. Дрожащими руками он попытался вернуть все на свои места. — Поймите же, молодой юноша, чем быстрее вы ввяжетесь в реалии новой жизни, тем больше вероятности, что завтра проснетесь с целой ногой, — как ни в чем не бывало Видо развернулся к деревянному столу, будто послушные ученики сидели перед ним и со всей преимущей им внимательностью вникали в суть разговора. Видо, заложив ладони за спину, продолжал: — То, что вы, молодой юноша, еще на своих двух, никак не возвышает вас среди других. Хотя, признаю, на пальцах пересчитать возможно количество тех, кто прожил так долго под личным «опечением» его высочества. Алан словно язык проглотил. К чему ведет старик? Для чего он сам здесь? После всего увиденного он еще живой. Как? Парень ощущал себя поданной жареной уткой, которая только остынет, как на нее накинется прожорливое чудище, жаждущее холодного мяса. Король горячего не любил. Алан где-то это услышал: то ли стражники взболтнули, то ли служка у прохода… — Поймите же, научившись несколько науке, вы имеете возможность отделаться работой прислуги. Сколь много я повидал истерзанных тел… Разумеется, у вас много вопросов и никаких ответов. Соберитесь, молодой юноша, — Видо развернулся к застывшему парню. В комнате послышался звук «подаренной» пощечины. — В конце концов-то. Алан ухватился за щеку. Лицо полыхнуло алым пламенем. С растерянностью он глядел на Видо, молчаливо провожая взглядом его похождающие шаги туда и обратно по кабинету. За окном раздался грохот. Седовласый мужчина неохотно повернулся в сторону источника шума. Кабинет находился в центральной части дворца, а вид с окон открывал зрячему картину внешних ворот. Шум издавал королевский отряд конницы внутри двора. Лошади вставали дыбом, заливаясь диким ржанием и скидывая всадников из седла. Причины сей паники медленно приближались к стражникам, протягивая к ним свои исхудавшие подобия рук. Зараженные хворью больные прорвались к главному входу в замок. Перепуганные слуги, моментом ранее разносившие удобрения, садовые инструменты и прочее, ринулись прятаться по подвальным помещениям. Что касается королевской стражи: не нашлось и среди них смельцов подойти ближе к еще живой зараженной плоти. Один гвардеец решился пустить следом гонца и привести к воротам отряд конницы. Однако и животные резко извивались, всячески избегая малейшего контакта с хворью. О прецеденте мастеру Видо никто не сообщил. Мужчина спокойно поглядывал на шумиху во дворе замка. С заинтересованностью рассматривал заблудших сюда людей, если их еще можно было так назвать: исхудалые тела, бледная кожа в пятнах крови, ободранные куски ткани, которые, если и прикрывали самое заветное людской плотской прихоти, то самую малую часть; черные бугорки на конечностях, на лице, полопались совсем недавно, и остатки гноя стекали жирными каплями. По понятным причинам, стража бессильными попытками держалась на расстоянии от больных — зрелище было отвратным. Несколько гвардейцев умело применяли свои штыки — спирались на оружие, дабы выблевать из себя все, что утром звалось у них завтраком. — Почему лучники не бьют с лука? — Алан неспешно подошел к окну и с чувством омерзения следил за происходящим. — Вопрос хороший. Пусть и поставлен небрежно, — больше всего Видо не выносил неграмотности и неучей-бедняков, коие в жизни своей не видали письменности. Ответы вынырнули из-за угла ворот. Дюжина хулиганов аккуратно заходила во внутрь двора замка. Худое одеяние: льняные штаны и дырявые серые рубахи. На поясе у смельчаков красовались стрелы с большими красными хвостиками — королевские. Хворь еще не покусала тела новопришедших. Но уже пометила их своими заразными, цвета крови пятнами. Хулиганье двигалось кругом, образовывая вокруг себя живой щит. Буквально каждый ушлепок одной рукой прижимал к себе несчастного помирающего от хвори. Попытки метания шипов в отребье заканчивалось легким ранением последних или очевидным промахом. Для наступающих же словно дарили оружие. А также уверенность. В дверь постучали. Мастер Видо отвел взгляд от происходящего за пределами стен. — Нашлась пропажа. Входите! — мужчина медленно направился к выходу из кабинета. — Извольте, ваша ясность! Что прикажет его высочество? — запыхавшийся гвардеец недоуменно смотрел в сторону, избегая встречи глаз с седовласым стариком. — Так с чего все начиналось? — П…простите, ваша ясность? — недоуменность гвардейца выросла на лице. — Ты слышал вопрос, Кристоф. Разогрелось все с маленькой соломинки. Соломинка была в крови. Рядом лежало изнывающее тело очередного жадобного к пристрастиям крестьянина, которому не повезло с выбором дамы. В какой-то момент пеший патруль городской стражи заблудился среди узких улочек. «И тута развелося етой злоебной погани!» — один с патруля плюнул в лицо умирающему. Затем достал припасенное с собой огниво и зажег искру. Пожар всполыхнул моментально. Целый квартал охватило ярким пламенем. А выжившие подались к королю…

***

Она никогда не говорила теплых слов в его присутствии, но он всегда их слышал «за спиной». Весьма скромная и тихая, она лишь поучала его. Любила повторять свой неутешительный опыт и горькую судьбу жизни. Сопереживание и скорбь вместо сказки на ночь. И все же, горечью отдавала та невозможность возвратиться в ностальгию на живу. Окунуться в морщинистые от старости руки, спрятаться, как раньше, за углом дома и подслушать ее монологи искренности, ибо за привычку она имела озвучивать мысли вслух, хотелось больше всего. Некий раз из прогулок на набережные скалы с ним бродила и юная Эда. Было место и невинным приставаниям. Он неуклюже отворачивался, но похоже малышка Эда не знала, что такое отказ. Горбатый нос, веснушки, пухлые губы — образ запоминающихся черт лица давней знакомой невольно всплывал в памяти. Ее походка еще странной всегда казалась. Что-то напоминала. Напоминала полуживого мертвяка. Они шныряли по двору. Перекрывали выход к бегству. Перекрывали возможность остаться в здравом теле и духе. Перекрывали саму мысль о свободе. Ему ни за что не выбраться из этих стен. Давящие воспоминания о матушке будут тянуться и дальше своими острыми и липкими когтями вместе с тем осознанием, что как прежде не случится. Прошлое осталось позади, а будущее отдает запахом гнили, насилия и хвори. Горло сдавило. Желудок забурчал и изъявил о желании испустить из себя съеденное. У Алана не существовало иммунитета опротив отчаяния и досады. Первичной реакцией являлась тошнота. Конечно, происходящее за стенами замка само по себе дурманило гадкими ассоциациями. Но куда больше мысли плутали из-за результата происходящего. Как уберегтись от болезни? Как спастись от самого будущего? В голове всплыла картина, изуродованная темными мазками загустевшей краски: коридор вел к тронной зале, вокруг суетились аристократы и их вечно паникующая прислуга, а он мчал вперед, к трону, никак не ожидая того, что там его ждет костлявое, бледное тело полуживого его высочества. Король медленно и тошнотворно зазывал его приклониться у самых ног. Неведомая сила тянула Алана подчиниться, без сопротивления и протестов. Склониться и принять губительный урывок судьбы. Вот мы, крошечные, на ладони у мира-господа. Один хлопок, и мы сдавленным пеплом летим в никуда… К чувствам обоняния приплетался запах жаренного. Внутренний двор замка наполнялся лементом обожженных. Вздымался к верхам дым от выгорелых тел. Секунда жара обеспечивала горение всего тела, в том числе и вопиющей от мучения глотки. Вот один из вооруженных отбился от круга и катался по земле, пытаясь остановить распространение пламени, вырывавшегося за пределы скомканной рубахи. Придавив телом и отгородив огонь от жадного поедания кислорода, бедный мученик трепыхался в удушливых вздохах, стараясь как можно больше отодрать прилипшей одежды от погоревшего тела. В растерянности от происходящего, он снова вскочил на свои две. Адреналин вскипал в крови. Искра огонька вцепилась мертвой хваткой в еще живой кусок ткани и разлетелась по телу с новой силой. То ли мученику не оставалось сил на реакцию, то ли пламя выжрало весь источник крика, то ли вопли иных участников сей экзекуции подавляли отчаянное блеяние страждущего. Досталось и ближайшему к живому костру наезднику. Он успел отъехать к дальним воротам, как его настиг израненный полутруп. В своем корявом падении последний задел зад лошади. Огонь перекинулся на живое существо, которое встало дыбом и скинуло конника. Полыхая пламенем, оно продолжало умирать, стоя. Лишь спустя несколько тягущих мгновений черный конь повалился на покалеченное тело всадника. От черепно-мозговой травмы и внутреннего кровоизлияния наезднику повезло поспешно покинуть жизнь. Всюду трепыхало отзвуками агонии. Вокруг царовала смерть. Двор утопал в смраде горящих человеческих туш. Огонь испепелил все то, к чему касался языком: часть ворот изогнулись от жара, растительность обернулась в прах, обугленные тела истощали зловония. Остальные отряды успели спрятаться в подвальных помещениях. Огненные стрелы долетали вниз реже. Лучники протирали спотевшие лица. Стоя на самом верху башни, у ворот, они улыбались друг другу: меньше живого заразного мусора — меньше хвори среди населения. — Огонь — неизменно лучшее лекарство опротив болезни, — мастер Видо улыбнулся, стоя у окна. Поманив рукой ошарашенному Алану, он проследовал к двери.