Пурпурный Король

Рори прогуливался в одном из закоулков торгового рынка. День приближался к окончанию, и ветер колыхал тканевые палатки. Холодало. Пятки изнывали болью от царапин и ссадин. Сандалии Мариуса слегка облегчали прогулку по затоптанной брусчатке. Новоприезжие «игрушки» вчера все передохли. Их привезли из зараженного поселения ремесленников, что окучурились под столицей Пента. Ранняя стадия, здоровые молодые тела. «Доставщики» подвохов не приметили. Как это происходит обычно: парней просто забирали насильно, будь это родной дом или далекий закоулок деревни, где не существовало более ни одной души. Только взаперти в подвале стража начала подмечать гнойные язвы, а затем и ухудшения состояния. Спасательством там не занимались. По народу пошли слушки, что коль человек болен, то излечиться полноценно он не возыможет. А королю гнилье ненадобно. Он неуверенно стоял. До сих пор весь красный смотрел в пол. Он насмелился лишь раз заглянуть в его глаза. При отговорке. «Обдолбанный рыжий кусок говна!» — от внезапной вспышки злости, Рори взмахом руки прошелся по столику с гнилыми фруктами, опрокидывая товар на землю. Продавец хотел было возмутиться, но проходящая мимо стража отчетливо дала понять, жестикулируя кулаками, что лишние движения могут навредить. Навязчивую мысль увидеть парня и преподать ему урок, Рори утоптал воспоминанием о хорошем. Не исключено, что выкарабкался момент лишения анальной девственности одной не из скучных «игрушек». Первый раз всегда очень щепетильный и чувственный, неудобный и полон смущения. Мальчики — хрустально-хрупкие в этот момент, и послевкусие изнасилования у них остается на длительное время. По крайней мере, до встречи с лопатой и хладной землей. Не исключено также, что это момент детства, в годах которого все начинает цвести, напротив взросления, где все нутро стремится к увяданию. Или, быть может, воспоминание задел опьяняющий аромат привезенного из Южных земель вина. Во всяком случае, что-то точно вынудило его высочество забыться о жизни нынешней и отдаться непроизвольному расслаблению мимики, улыбке на лице, полузакрытию глаз. А рыжий шалопай напрашивался, чтобы его невинное, красное от смущения личико красовалось глубокими порезами. Письмо для Сибилл, скомканное в сжатой ладони, источало ноты воодушевления и кричащего любопытства. Его милый Мариус решился поиграться в задорные опасные игры с самой чертовкой. Из контекста письма улавливалось неравнодушие к морю и неких его своеобразий. Отчетливо каких, склепки букв не говорили. Упоминания о береге, пришвартованной шлюпке где-то между кораблями и… Больше ничего, что давало малейшее понимание о сути написанного. Благо, мальчик подтирает зад аккуратностью, поэтому все написанное немудрено прочитать. Рынок остался позади. Впереди, у замка, дым нависал занавесом. Смрад от тухлых овощей, фруктов и свежих экскрементов, разносившийся по всем проулкам, смешался со зловонием горелого. Предугадывать причину увиденного не имело смысла. Рори замедлил шаг. Весь испачкан, заляпан кровью и растрепан. Он наслаждался тем мгновением, тем закатом, которые отгораживали его от всего на земле сущего.

***

Крупинки белого песка засыпали дно. Очертание человека погрузилось в небытие. Ни единого звука, ни единого шороха, и все утонуло под песчаной пылью. Дверной колокольчик отбил «дзень-дзень». Дверь отворилась, и молодожены ворвались во входную с необузданным лементом и смехом. Грэгори нес ее на руках. Она, в пышном платье, изотканном лучшими мастерами в Сатоксе, с бриллиантами на пальцах, впилась в него своими пухлыми маленькими ручками. Заточенными ноготками скребла его напряженную от тяжести шею, а он только хохотал и просил прекратить. Она прекращать не хотела. Грубыми руками он внес ее в спальную и кинул на старинное дубовое ложе — скрипящую кровать, переданную давно забытыми предками. Первый день их медового месяца. Новый особняк. Новое начало. Ничего не предвещало беды, когда он покинул службу в королевском отряде Сатокса. Ибо только так имело место быть совместному будущему. Ибо лишь тогда она согласится ему полноценно отдаться. Ради нее он готовился лишиться всего. Она была из семьи виноделов. Незадолго до знакомства с Грэгори семейное дело пошло «вверх», и старшая дочь получила приданное — особняк в нескольких милях от столицы. Конечно, не сразу и только с учетом бракосочетания со старшим сыном из семейства Голдингов — рода с титулованными графами. Такой союз обещал процветание и рост. Надежное будущее для всего поколения Бентонов. Грэгори из семейства Голдингов влюбился в нее с первой встречи. А затем подался на службу в морскую пехоту в родное государство — Сатокс. Она не пребывала от него в изумлении. Головокружительного восхищения не наблюдалось. После первой совместной прогулки она о нем позабыла. Пристрастие к алкоголю и посещение свободных домов искореняли всевозможные порывы спонтанных желаний выйти замуж. Не то, чтобы ей нравились случайные связи. Нет, никак ни за этим она наведывалась в гущу непристойностей. Ее дурманил, манил запах разврата и секса. Наблюдение, а не участие: как грязные тела сливаются воедино, а затем их размыкают белые жидкости излюбленной страсти, погруженное в экстаз тело и его извивания, глухие стоны и звонкое утихание. Она любилась с бутылкой дешевого вина и рассматривала каждый сантиметр обнаженной плоти. Грэгори прослужил год и умыслил себе женитьбу. Вспомнились ему сызнова блистательные черные локоны. Семейные узы навязывали ей бракосочетание, и она не противилась. Подловив будущего супруга в момент уединения, ей показалось целесообразным опробовать его на вкус. Он тщательно продумывал возмущения, утверждал о приоритетности соития опосле венчания, указал ей место, как существу женского пола, а потом низвергнулся у нее между ног. В момент церемонии заключения брака она осознала, что текущее положение ее не только устраивает, но и что ее влечет к более глубокому сближению с Грэгори. Особняк дожидался своей участи, но роль брачного ложа в ночь свадьбы играли койки у храма божьего. Их никто не приметил или же примечать не хотел. Одно из лучших воспоминаний до случившейся трагедии. Одно из немногого, что они успели учудить. Первый день их медового месяца. Запыленный особняк. Новая жизнь Грэгори начиналась со старых песочных часов — единственного имущества, которое имело значение. Везде. Единожды она коснулась маленького вместилища времени, как будущий супруг молчаливо подошел и без слов забрал дорогую ему вещицу. Она понимала. Она доберется до нее в следующий раз. Его немногословность создавала если и не саму атмосферу таинственности, то во всяком случае, иллюзию. Она велась на такие странности. А он велся на нее. Пыль вздымалась повсюду, они заигрывали друг с другом в разных помещениях, в разных позах, в разных вариациях. Граф Голдинг поддавался ее настрою, копировал ее поведение, мимику; замыкал в себе занудного холодного аристократа и выбрасывал все рвавшиеся на волю эмоции, выплескивая внутренние шальные порывы. Ужин при свечах она приготовила в саду позади особняка. Жареный еж в тесте, сырный пирог с мясом морской свинки, тарель со сливами, инжиром и финиками и дешевое белое вино с пряным привкусом кардамона и мускатного ореха. Сад с террасы казался большим, деревья ложились идеально ровно вдоль линии огорожи, приукрашивая общий вид. Они сидели и любовались горизонтом, закатом солнца, надвигающейся грозовой бурей. Ветер покачивал из стороны в сторону горящие языки пламени свеч. Накатывало чувство сонливости. Они сидели на креслах-качалках, держа друг друга за руки. Она засыпала с улыбкой на лице. Завтра она «шагнет» к нему чуточку ближе и невзначай спросит о драгоценностях его жизни. Конечно, он не расскажет о песочных часах. Пока что. Около полуночи они продолжали дремать в саду. Буря миновала город. Ветер утих. Свечи заливали сиянием уставшие спящие лица. Где-то вдалеке выли собаки, орали пьяницы, собирающиеся каждую ночь у въезда в город, дабы раздобыть задержанный товар у блудливой стражи. Он не видел ее лица. Лишь очертания. Все ее естество разилось прекрасностью и привлекательностью. Непрерывный неровный храп не ломал впечатление. Он восхищался ею. Сейчас, когда Грэгори проснулся, он решил, что должен уберечь супругу от правды. Он спасет ее от этого. Именно такой вывод у нее складывался после годов воспоминаний о том, что часы лежали в совсем ином, не предназначенном для них месте — под подвальной лестницей, где огонь не тронул их. Он не хотел ее будить. Аккуратно поднявшись из своей лежанки, Грэгори коснулся нагретого пламенем семисвечника. Перед тем как пойти в дом, с минуты увлекался взглядом спящей супругой. Ушел он тихо. В тот момент утихло все. Сибилл пробудилась от запаха горелого. В лицо кинулся горячий воздух. Улицу, сад заливал яркий свет. Позади столика рос столб огня. Особняк горел. После прихода в себя графиня кинулась искать супруга. Срыв голоса и падающие обломки того, что осталось от деревянных балок — крепление уже несуществующей крыши — и ничего вокруг. Женщина посреди улицы, чей дом полыхает, а мужа след простыл. Она смотрела вперед. Видимое зрелище завораживало и не хотело отпускать. Здание, недавно являвшееся жилым домом, таяло на глазах. Огонь пожирал все: быстро и без разбора. Послышался треск и рядом упала балка. Сибилл отпрыгнула. А затем продолжила наблюдать. Шоковое состояние еще не окончило свое действие. Парализованное тело и разум реагировали лишь на прямую опасность жизни. Пламя перекинулось на столик возле сада. Место, где они с супругом только только ужинали. Его нигде не было. Пожар играл всю ночь, а на утро приехала спохватившаяся стража. Помимо перегара, вспомогательных средств при них не имелось. Она сидела на земле, спершись о дерево, которое огонь не зацепил, и просто смотрела вдаль. Стражникам удалось пробраться внутрь горелых остатков и осмотреть, насколько это возможно, мертвое помещение. Они тогда еще заприметили сверкание и стали раскапывать обломки, желая обогатиться, ведь если сверкает — значит золото. Не золото, не драгоценность, а всего лишь песочные часы с позолотой. Такой хлам можно и возвратить хозяйке. По пути назад, усеянном балками, пылью и подобием мебели, двое мужчин осторожно ступали, стараясь не задевать что-либо в этом месте. Возле выхода один споткнулся и шлепнулся в арку без двери. Матернувшись, стражник приподнялся и вытолкал второго смеющегося в сторону. Нога ступила на что-то подвижное. На что-то помягче дерева или камня. Мужчина присел. В нос ударил тошнотный запах горелого. Под примесью пыли и обломков торчала обгоревшая черная конечность — рука человека. Сомнений не возникало. Супруг погиб при пожаре, не успев перешагнуть порог горящего особняка. А все, что от него осталось — это песочные часы с позолотой…

***

— Четверо на карантине, ваша ясность, — в помещение заглянул худощавый высокий старик в оливковом халате и чалмой на голове. — Погибших обработали, кремировали, прах отправили на захоронение. — Проверьте всех участвующих на наличие хрипа, высыпки и кашля. Особенно, что касается дворовой слуги: их дурная кровь ухватывает грязный воздух на лету, — Видо взмахнул ладонью доктору, позволив тому удалиться. — Мы в опасности? — будучи человеком нетерпеливым, Алан расхрабрился на вопросы не своего ума дела. — Ежеминутно, молодой человек. Смерть и жизнь — вещи весьма непредсказуемые. Столь легко удалиться от наближающейся грозы, столь сложно увернуться от летящей стрелы в вашу сторону. Умереть и легко, и сложно единовременно. Поэтому, я постараюсь убезопасить вас от всевозможных рисков, насколько это будет в моих силах: вы подвергнетесь лечению травами и прочим профилактическим процедурам. Королю впервые есть что терять. Все ваши предшественники давно мертвы, а новых нам не выудить, увы. — Потерев бороду, Видо махнул рукой и Алану, зазывая идти следом. Алан молча кивнул. Мысль о возможности быть единственной утехой, игрушкой или кем он там является для его высочества, отвращала. Вспоминая все пережитое, и не только им, парень ощутил неуловимое чувство чего-то похожего на отвращение. Казалось, сама пустота начала его пожирать. Все остальные пленники отделались смертью, пускай не всегда легкой… Впервые у него возникло желание умереть. Он остался один посреди чужих ему людей. Неприятных ему людей. Вокруг бушевала неведомая всем болезнь, запах смерти и насилия, чувство отрешенности от реальности. Алан подмечал это за прислугой, а иногда и за стражей. Они нередко изливали свои эмоции, будучи не в состоянии контролировать свою мимику, жесты, интонацию и выражения. Так на кой он сдался его высочеству? В голове промелькнула мысль, что он забыл что-то крайне важное, а что именно — память оставила в тайне. — Соблагозвольте раздеться перед входом в покои, пожалуйста, — мастер Видо отвлек парня от гнетущих размышлений.

***

Сгнившая конечность, что несколькими днями назад считалась ногой, была упрятана в горе пепла. Земля выжжена дотла, а на ней остатки былой жизни. Смерть — зловония гнили, пепла и крови. Громкий топот, хруст костей, звон металла. Кузнецы, оставшиеся в Эйкелии — деревни на южной границе с Пентом, поговаривали о гуле, доносившимся досюда. Отдан приказ никого не щадить, выпаливать все на своем пути. Пойманным пленникам отрубали головы и демонстративно околачивали их на деревянные штыки. Селяне, чьи дома уже несколько недель оставались под прицелом у разбойников, выбегали с вилами, настраиваясь в очередной раз показать наглецам, что тыкать острым концом и они умеют. Но, как правило, разбойников неизменно забредало сюда половина от дюжины. — Тепере же голов не сошетать, — хриплый старик со сельскохозяйственным орудием повернулся к мальчишке позади него, — бега отсюдова, в лес! Ребенок не совсем понимал, о чем речь и куда бежать. Звон металла отдавался колоколом в голове. Дед спорить не любил — сказал, значица сразу и выполняй. Парень побежал в сторону густых лесов, на юг. Их насчитывалось более трех десятков. Из того, что позволял разглядеть вздымающийся кверху дым. Головы разбойников обошли стороной ветхую старую усадьбу. Старик с облегчением вздохнул: на благо земля эта ему дарованная, напасть обходит ее стороной. Горящая стрела со стороны нежеланных гостей пронзила воздух и приземлилась у двери в дом. За ней прилетели еще две. Языки пламени охватили крышу усадьбы. Четвертая вцепилась в плечо мужчины. И все не сосчитаешь: старик считать не умел. Энная стрела пронзила ему сердце. Он умер до того, как огонь начал пожирать его тело. Все выгорело. Только сейчас это понял мальчишка, убегая от деда в лес. Шум и крики: люди, кем бы они не являлись, находились совсем рядом. Казалось, вот-вот он обернется, и чья-то рука огреет ему по спине, как всегда это делал старик… Он продолжал бежать. Тело переставало слушаться, ноги косились на каждом горбе, пеньке или ямке, но он не останавливался. Дыхание ускользало, затвердевало, отталкивая драгоценные порции воздуха. Он не останавливался. Знал, коль на миг позволить себе отдохнуть, усталость возымет свое. Позади разгуливалось чувство лиха — стучалось по его спине, пыталось ухватить за шею. Что-то плохое надвигалось с этими «разбойниками». «Их всегда было меньше. Разбойников много не бывает», — парень продолжал бежать, пускай и бег уже укоротился в тяжелый шаг. Лишь бы не остановиться. Лишь бы продолжать. — На юге поселение есть. Вон за тем лесом. Там остановимся. Расходовать жар после моего указа. Двигайте. Мужчина лет пятидесяти, с вычурными, короткими седыми волосами сидел у синего шатра в долине Эйкелии — северного поля столицы Пента, осматривая свежеотрубленную голову шпиона, коего несколькими днями назад собственноручно отправил в Пент. Генерал представал в белом доспехе и латных перчатках с синими вставками, которые дополнялись бацинетом — остроконечным шлемом с забралом, крепленным на две петли по бокам главного убора. Должность главнокомандующего постоянной армии короля он получил внедавне. Его высочество светозарный Эдрик казнил своего вернейшего командира, по крайней мере, так казалось раньше. Тизон отдал военным походам всю свою жизнь. Начиная с безликого безымянного рыцаря в лет тринадцать, и закончив сержантом в свои твердые сорок. В боях, поединках и войнах он успел отличиться стойкостью и неотступностью, каков бы не был исход битвы. Лишь стоя до конца можно приблизить победу. И, конечно же, живучестью. И вот теперь, опосле длительной изнуряемой теории алхимии, искусства писания и математики, его допустили к службе у короля. Ибо светозарный Эдрик не терпел необразованности. Два года на обучение и экзаменационные испытания у лучших алхимиков Сатокса — наставников элитного ордена. Тизон не овладел семью науками в совершенстве, но в двадцатку лучших вошел. А далее дело за практическими навыками и опытом в бою: десятки лет на военной службе в разных регионах страны, походы на соседей: северный Эборг, западная Ландия, южный Пент. Окончательный фактор — высокий уровень ответственности за каждое предпринятое действие. Целью шумихи на границах Пента являлось не сколько захват территории соседней державы, сколько изгнание напасти под названием «разбойничество» из земли собственной, а такоже реакция соседей на сии деяния. Уже когда король Эдрик узрел неспешные шаги опротив никуда изъявленных дармогрызов, что словно крысы опустошают окружающие поселения, тогда идея о присвоении чужих земель показалась столь легкой и востребованной. Раз власть имущие вопроса о насущных проблемах не поднимают, значит приоритет пал на более глубокие горести правления. «Помнится, что городские, то и селяне не единожды поднимали тему о мракобесии, что творится от столицы до отдаленных поселков к центральным территориям Пента. Местная хворь пожирает, если не сотню голов в день, то несколько десятков. Инстон — центральный город страны, — уже начал закрывать врата для соседних поселков. Замедляются поставки продовольствия, торговля вне стен Пента снижается. Ухудшение положения с приростом экономики влияет на королевскую казну, а та в свою очередь на дорогостоящие поиски лекарства. Несомненно, сейчас благоприятный период для наступления и захвата территорий. Отмечу, что и длительное ожидание нелестно скажется на предполагаемый исход планируемых его высочеством событий: ускоренный прогресс болезни предотвратит всяческое проявления жизнедеятельности в городах и деревнях. Мы захватим испорченный, прокаженный кусок земли, который не принесет нам отнюдь изысканных излишеств благодати, а таки наоборот», — докладывал тогда Старший алхимик элитного ордена на аудиенции у его высочества. — Святой жар огня очистит эту землю от скверны. У нас есть панацея. Мы спасем выживших, — проговорил полушепотом главнокомандующий Тизон.