Пурпурный Король

Жанетт приоделась весьма скромно для своей профессии. Белый головной убор — чистота помыслов и целомудрие. Черное облачение — воздержанность и скромность. В храме толпилось несколько монахов и мещан. Боязливо ступая по деревянному полу, женщина вспоминала тот день трагедии. Каждый шаг отдавал скрипом. Любое движение напоминало обвал. Она тогда присутствовала по просьбе госпожи Сибилл. Находясь в конце толпы, Жанеттт слышала только крики. Вой беспомощности. Шум всегда пугал. Будь то ссора деревенских детишек, лай собак или громкая речь военачальника. А когда за шумом вылезала причина — дурные события и намерения — Жанетт всегда убегала. Как и при крушении здания — она подвела госпожу. Вместо наблюдения и изучения «поклонников» святого Лоуренса, женщина покинула место собрания протестующих и гибели случайных вмешавшихся, забежав в один из закоулков неподалеку свободного дома. Как сейчас помнится то жуткое ощущение сдавленного комка в горле и умопомрачения, вплоть до потемнения в глазах. Бр-р-р… Вот постриженик Дерик снова на своих двух, со здоровым коленом. И не скажешь, что недавно он еле передвигался с перевязанной ногой. Письмо от ранее встреченного церковника оповещало о маленькой просьбе отца Лоуренса. В связи с недавним одолжением для мисс Жани. Когда она ослушалась, а быть точней, не смогла выполнить пожелание дорогой матушки, Лоуренс сызнова приютил ее в своем имении. Как священнослужитель высшего чина, отец Лоуренс не связывал свою жизнь узами брака. Зато связал себя нечастыми походами к дочурке Сибилл. Сия непростительная грешность: увлечение плотскими утехами изувечивало моральный дух священнослужителя, но и отпираться страстному желанию не в силах мочь. Многократно домогания и грубый секс вытекали как побочный эффект от легкого поведения вышеупомянутой куртизанки. Соитие в доме было куда безопаснее. А после страстнолюбия Лоуренс впопыхах стремился к винному погребу — наказывать себя. Иногда это был кнут, а иногда довольствования плетью. Каждый взмах выжигал на коже отметину, а также боль в памяти — ибо грехи с тобой до земли обетованной. Как не смыть их простым раскаянием, так и не запечатлеть навеки во памяти. Шрамы заживали, опыт покарания забывался, а вместе с ними и страх пред пороком сгубительным. Сколько не измучивал себя святой Лоуренс, от людских бесов-прихотей он не избавился. Поначалу акт погрешности без прелюдий, а затем наказание. Раз за разом. Плоть за плотью. Плеть за плетью. Эпизодами самобичевание давало положительный результат во благо совести праведника: его милая Жани отказывалась от слияния с изнеможенными ранами, потертыми пальцами, застывшей и неотмытой кровью. Она уходила. Он оставался с собой. Со слезами и тихими вздохами, горестью и отрешенностью от всего. Лоуренс просто сидел на деревянном ложе, ругая себя. Проклиная. Затем приходила молитва. Опосле наведывался сон. Забытье. И круг начинался наново. То ли смущение затуманило разум, то ли надуманные страхи заполонили видимый взор: у Жанетт участилось дыхание, а к горлу возвысился тошнотный комок горечи. Тело наклонилось слегка вправо. Рука незнакомца подхватила женщину под руку. — Мисс Жанетт, вы осмелились заглянуть. Отец Лоуренс будет вам рад. Впрочем, присутствие миледи всегда служит ему утехой, — священник, что навещал ее ранее, подставил свое хилое плечо, дабы женщина могла опереться на него. — Он знает о моем присутствии? — дочурка протерла пот со лба. — Мне, пожалуй, не помешал бы глоток воды. — Разумеется, миледи. Присядьте вон туда, — мужчина помог ей сесть на скамью у окна. Сломанные балки и белая краска — видимое пространство за стенами храма не красовалось яркими пейзажами. Зато являло собой место для уединения — человеческий сброд располагался у входа в храм. Причина, по мнению Жанетт, казалась ясна: возле двери есть шанс выжить, а тут, под громадными потолками, смерть раздавит тебя, только подумаешь ты о побеге. Дискомфорт. Навязчивые мысли о крушении. Вот к ней подходит мужчина в черной рясе. Малоприметным кивком здоровается, дабы не привлекать внимание других священнослужителей. Просит взмахом руки пройти за ним. Жанетт все еще в собственных запутанных мыслях — в ожидании грядущей катастрофы. Повторного обвала. — Мисс Жанетт, возьмите воды, — священнослужитель аккуратно передал стакан женщине. Ее руки дрожали. — Мисс Жанетт, вы в благом здравии? — отец Лоуренс слегка повысил тон голоса. — Да… Да, да. Я слишком завлеклась в мыслях. Извиняюся, я в порядке, — подрагивающие пальцы поднеслись ко рту. Жадными большими глотками женщина осушила сосуд с водой. — Пойдемте со мной, мисс Жанетт, за храмом весьма ветрено и нет ничего напоминающего о том трепещущем ужасом разум события, — кардинал пристально все это время наблюдал за Жанетт, а затем подошел к ней в упор, преподнеся свои бледные руки, дабы она могла взяться за них. Жанетт послушалась. Они медленно вышли из-под тусклых теней стен храма. Позади него припряталась маленькая, но роскошная дворцовая беседка. Место уединения святого Лоуренса. Храмовникам не позволялось там свободно разгуливать: требовалось приглашение верховного кардинала. Окружали беседку мраморные скульптуры, намертво укоренившиеся в колонны. Семь тонко вылепленных фигур отождествляли смертные грехи: гнев, гордыню, жадность, блуд, обжорство, зависть и уныние — слабости каждого человека, обретающие статус греха в тот момент, когда становятся очевидными. И хоть чаровала постройка своими дивными архитектурными изяществами, лучи солнца обливали светом каменные ступени днем, а ночью падал на них серебряный блеск полумесяца, но за беседкой безустанно тлели врассыпную черные стволы деревьев. Картина рисовала волшебный светлый мир, который вот-вот будет поглощен зловещим мраком. Не сказать, что тут царило чувство покоя, но для Жанетт это место воссоздавало атмосферу безопасности и анонимности. Как и в некоторой степени для отца Лоуренса. — Зачем же вам ссылать мне письмено втайне от госпожи Сибилл? Ответите, святой Лоуренс. Вы знаете, как к сию деяниям я отношус дерогативно, — голос Жанетт звучал несколько измученным. — Сложилась отныне ситуация такая, дорогая Жанетт, которая не позволяет мне поступить иным образом. Сием приглашением я хочу предложить вам, дорогая Жанетт, возможность послужить же благим делом нашему королевству. Или же, не постесняюсь изъясниться… Встать на пути преуспевания, а такоже исцеления страны, которое так претит нашей излюбленной многоуважаемой госпоже Сибилл, — Лоуренс сделал шаг в сторону женщины. — Выслушивая прелюдии, отец Лоуренс, мысли мне приходят, что ваша злоба таится на мою дорогую госпожу Сибилл. Меня сюда позвали. Не думайте, что можете мне угрожать или лестовать, а я, словно любленная дурочка, поведус на это, — Жанетт шагнула назад. — Повторюсь, что интересы государства вынуждают меня поступить так, а не иначе. К тому же не мой выбор пал, не на мне вина, что эта дьяволица ступила на грязную дорожку. — Отец Лоуренс, не понимаю суть слов ваших, — женщина двинулась к выходу из беседки. — Жани, постой! Только в твоих силах остановить несущееся на нас зло! Прошу, выслушай! — глаза мужчины сверкнули, губы скривились от наплывающих эмоций. — И знать не желай! — не сбавляя ходу, дочурка удалялась к храму. — Да? Может тогда выудим щепетильную историю госпожи Сибилл?! Сколько она тебе доверила, но получала взамен неверность, гнусная ты чертовка?! — шквал неконтролируемых эмоций выплеснулся наружу, покрывая лицо священнослужителя бурыми красками. Жанетт остановилась. Мысленно прокрутив в голове всевозможные ответы, она обернулась к отцу Лоуренсу. — Что ты хочешь от меня?! Тебе недостаточно страданий моих?! — по щекам катились слезы, руки дрожали сильнее предыдущих переживаний. — Да, я весьма плоха во некоторых вещах. Я подвела ее и постоянно об этом жалею! — Жани, искупить свои греходеяния никогда не поздно, — он перестал кричать и медленно подошел к ней, протягивая раскрытые ладони. Она отбросила его попытку прикоснуться. Стерла трясущимися пальцами катящиеся по щеке слезы. — Жани, милая, я помогу тебе исправить все. А ты поможешь мне. Поверь, на пользу сие решение для всех: включая тебя и Сибилл. Ты ведь не выслушала, а сразу таки набросилась на меня, — Лоуренс выдал паузу, а затем второй раз попытался приобнять Жанетт. Она поддалась. Одной гулящей ночью она насмелилась поведать отцу Лоуренсу историю, услышанную ранее от ее драгоценной госпожи Сибилл. Работа в свободном доме в последнее время выматывала, и выговориться о проблемах насущных желание казалось естественным. Ее грешный священнослужитель и слышать ничего не желал про однодневных кавалеров, что наведывались к ней за отдельную плату. Поэтому взбрела мысль рассказать не что-то свое, а конкретно чужое. Особенно, что чужое — это просто выдуманная история. Святой Лоуренс тогда не демонстрировал вражды или неприязни по отношению к наследнице семьи Бентонов. Жанетт и догадываться не могла, что сия история — слабое звено Сибилл. Лишь мертвые знают эту историю. Сибилл рассказала балладу смерти и черномазой девчонке, коей вздумалось утопить себя в темном море. Сибилл знала, что историей она не переубедит суицидницу прервать задуманное. Более того, Сибилл не хотела ее переубеждать. Она хотела рассказать эту историю, а слушатель пусть забирает ее с собой в могилу — в пучины непроглядного дна. Жанетт услышала ее случайно. Опосле же, когда она услышала ту фразу: «лишь мертвые знают эту историю», возросло появление навязчивых мыслей — она не должна жить с этой информацией. Во благо или нет, теперь ее участь разделял святой Лоуренс. Они оба были осведомлены в чем-то очень сокровенном в очень тайном прошлом госпожи Сибилл.

***

Шумная ночь. Никто во дворце не спал. К закату солнца обнаружили еще несколько зараженных. У всех ранняя стадия. Больных поместили на карантин. Мастер Видо привлек Констанцию. Теперь в ее распоряжение входили и живые экземпляры изучения. Алана к ночи поили лекарственными травами: кориандр опротив лихорадки, измельченный корень имбиря для устранения желудочных проблем, микстура шандры от кашля и болей в горле, воскуренные цветы розмарина для предотвращения инфекций. Решением Вито было принято оставить Алана в покоях Рори. Напичканный целебными жидкостями, мазями и дозой горького ужина, парень сидел у зеркала. Воспоминания терялись. Алан не помнил, откуда шрамы в области живота. Пускай они неплохо зажили, но подсказок о месте и времени своего появления не выдавали внешним обликом. Оправдывать их возникновение деяниями короля рыжий не желал. Это все равно, что признать, что в будущем его слабое тело ожидает подобная участь. Вместо этого, Алан удовлетворил себя оправданием, будто шрамы сии с детства получил он, а открылись они по несчастному случаю, действие которого к счастью или нет, позабыл. Помимо мечты вырваться из этого заточения, увидеться с родными, Алан вспомнил момент: у подножья горы, что к югу отсюда, где он бывало отдыхал в одиночестве, мерещились ему поля дивных цветов. Утром сияли они, словно светлячки в густом тумане — сдавленно, с периодическим мерцанием. Под сиянием солнца они изливались красками, пылая все ярче и ярче, пока закат светила дневного не примирял их. Ночь отдавала тусклыми оттенками, но мягким шепотом шелеста ростков. Мысли о посещении этих удивительных мест будоражили все естество. Ведь где-то же существует столь красочная земля, которая маячила в проблесках его головы. Бродить по цветущим полям. Выбраться на вершину, где не ступала нога человека. Укротить дикого зверя и приручить его. Напиться родниковой воды из земель, что тянутся за пределы сего королевства. Уплыть за рубежи берега темного моря — матушка рассказывала, что оно черно только у порта: из-за лихих поступков недоброжелательных людей, коие очернили всю землю, куда только могла достать их нога. Если же смочь проплыть дальше, то увидишь синеву дна морского, его подводных обитателей и те глубокие пустыни моря, где они существуют. Эти далекие от реальности эпизоды всплывали редко, но болезненно, вместе с мыслью, что для Алана возможности таких не предоставили. А кто помеха, собственно? Жизнь? Ситуация? Гневный король, что сыпет угрозами о насилии? Или может, судьба? На кого положиться, если сил на себя и вовсе не хватает? В некоторых моментах оставалось упиваться надеждой о милостивости божьей. Иногда принимать происшествия уму непостижимые гневом господним. Надежда все еще пылала крохотным огоньком в душе Алана. Надежда на хорошее продолжение или хотя бы на хороший конец. Мир заплыл неведомой хворью, а он замечтался о самом сокровенном… Чувство вины тут же его поглотило. Там за окном — погибающий мир. Люди, что умирают, корчась в агонии. А он? Парень, которому посчастливилось оказаться по сей день живым, одетым, сытым, ухоженным, в безопасности… Хоть в какой-то степени… Этот парень вздумал возмущаться на судьбу, что так к нему жестока. Алан боялся смерти. Алан боялся секунды предсмертия. Наверное, это очень больно и невыносимо. Но больше собственной… Он трусил, его кидало в дрожь, лихорадило от мысли, что кто-то из близких умрет на виду. А Алан просто останется смотреть. Ведь он не лекарь, не алхимик, не сказочный чародей, коий магией помогает страждущему. Нет, он простой пастух. Неумелый работяга, который теряет порученных ему овец. — Опять ты? Единственный живой, значит. Ну и сброд мне достался, — приоткрытая дверь, на которую сперся измученный Рори — его высочество. — И… Извиняюсь за беспокойство, — Алан вскочил от неожиданности и неуверенным и писклявым голоском в попытался оправдаться за доставленные неудобства. — Вот эта твоя мерзостная повадка извиняться при каждом удобном и неудобном случае меня в конце концов доконает. А сегодня я слишком заебался, так что отвянь нахер давай отсюдова, — медленно передвигая израненные ноги, Рори обрушился на кровать. — Да, ваше высочество. Извините… Еще раз, — слеза предательски ускользнула из глазницы, блистая гладкими движениями по щеке. К счастью для Алана, король не приметил этого слабого излияния накопившихся эмоций. Хотелось как можно скорее покинуть комнату. Очевидным казалось нежелание короля кого-либо видеть. В особенности, неуклюжего шалопая, который вечно извиняется за то, за то и за это. Раз — закомплексованный шаг. Два — боязливое движение ногой. Три — шаткий наклон в сторону выхода. Четыре — тяжкий хрип его высочества. Может, ему почудилось? Возможно, это храп, ведь приволокся в покои он немытый, в крови, изнеможен. Минута ожидания казалась целой вечностью. Затаив дыхание, Алан повернулся лицом к Рори. Маленький, но стойкий испуг склонял тело оставаться в парализованном окаменении. И дело ведь не в том, что случись с главой королевства беда — ждет его эшафот. Иное чувство побуждало к тревоге. Жалость. То ли сочувствие. Тяжкий хрип сопровождал дыхание его высочества. Алан хотел было позвать на помощь стражу, но колеблющее покой души хрипение умолкло. Тишина. Еще горсть тишины. Алан сглотнул комок, засевший в горле. Король живой? А если нет? Что же делать в случае гибели короля? Страх, паника и поспешность советовали не звать на помощь. Мертвецу она не надобна, а живому бедолаге она обернется наказанием. Впервые за вечер Алан позволил себе нарушить покой. Ноги и сердце несли его к утихшему страждущему. Проверить, а может даже спасти. Он ничего не мыслил в предоставлении первой помощи, но верил, что придумает как избавиться от злостной напасти, чем бы она не являлась. Интуиция подсказывала поначалу проверить сердцебиение. Затем дыхание, коие минутами жизни назад тянуло за собой хриплый шум страданий тела. Алан возвышался над Рори. Стоял над ним в преддверии самого страшного в его жизни случившегося. Решиться прикоснуться к еще теплой туше удалось ему не сразу. Навязчивые мысли об ошибке собственных гаданий будущего замедляли процесс оказания услуги спасения жизни. Алану померещилось, будто рука короля сдвинулась в сторону. Какие последствия трогания его высочества в нездравии? Должно быть, самые, что есть, непохвальные. Рори распластался на ложе, не подавая каких-либо признаков жизни. Его кожа заметно бледна, а лицо исказилось в безведомом потрясении. Алан с осторожностью наблюдал. Притронувшись к сердцу, а затем к обличью Рори, сердце его мимолетно уплыло в пяты. Он оступился, едва удерживаясь на своих двоих. «Черт, ведь точно шалапаем родился», — выругался про себя парень. Что делать дальше, он не знал. Изо всех сил, что страх пробудил, хотелось бежать и бежать. Пусть не зная пути, но вперед. В итоге он ведь все равно достигнет конечной остановки, чем бы то ни было. И кто бы там не был. Сильное рвение тела обуздывал мозг, а точнее горький опыт детства: когда он поддавался хотению свалить, то неизменно тело получало свое — и побег, и розгой по заднице. Удалиться от одной опасности — значит угодить в лапы другой. Где ему предстоит сегодня ночевать, Алан не понимал. После холодного пола ломило каждый кусочек тела. Засыпать снова там не хотелось. Но и возле этого его высочества страх напрягал жилки. Рыжий шалопай развернулся спиной к королю. По спине вновь пробежал холодок. Рори ухватил его за руку и потянул на себя. Нет, Алану не показалось, король не проснулся. Он пребывал в крепком сне или же так намеревался умышленно показать. Рыжий попытался аккуратно извернуть ладонь, дабы увеличить дистанцию и не разбудить его высочества. Но еще больше заплутал — ввалился грудью на кровать. Спящий Рори продолжал сжимать руку Алана. Если же король умышленно это удумал, то пробы вырваться повлекут неблагоприятные последствия. А значит, другого варианта не имея, надобно аккуратно столбиком прилечь на кровать. При этом не касаясь Рори. Жалкими неуклюжими пробами Алану удалось задуманное. Благо, его высочество выбирал середину ложа, а не его край. Шалопай медленно втягивал в себя воздух. Не дай бог разбудить короля таким образом. Он тихонько лежал, когда его рука находилась в заточении спящего правителя страны. «А ежели это не умышленный поступок, и завтра он проснется, увидев?!».