Завет колдуна

Зайца ели только на завтрак, на ужин обошлись овощами и консервами. Зайчатину, оказывается, нужно замочить на ночь в холодной воде, а уж потом приступать к обработке. Юра тушил её с морковью и накопанными на грядках корешками. От котелка тянуло умопомрачительно, Отабек то и дело думал, что ведьма вот-вот поднимется и затребует ложку, потому что не встать на такие запахи может только мертвый. Но ведьма лежала. Лицо её чуть разгладилось и уже не походило на обтянутый кожей череп, хотя всё, что получало её тело — вода, которую Юра и Николай осторожно давали ей через смоченную тряпицу. Высокий лоб её был, как мраморный, нос тонкий и губы тоже тонкие, и рот поэтому выглядел как ровная линия на белом листе. И всё-таки её уже можно было назвать скорее живой, чем мертвой, хотя и дышала она по-прежнему едва-едва, и не открывала глаз. Родной дом дает ведьме силы, а любовь и забота лечит любое живое существо. Непонятно, сколько ей было лет, она не выглядела глубокой старухой, но явно была много старше той ведьмы на допросе в особом корпусе Легиона, которую Отабек видел как будто в другой жизни или минимум лет пятнадцать назад. У той ведьмы были веснушки, и это выглядело каким-то неправильным, а у этой оказались удивительно благородные черты, и Отабека снова посетило то же чувство. Ведьмы — это опасность и зло, а зло не бывает благородным или веснушчатым. Из-под тканого пледа выглядывала белая ведьмина ступня, узкая и гладкая на вид. Юра подошел, зыркнул и прикрыл её, Отабек поспешил отвернуться. Это их, не его, это им она дорога. Юре. Если он правда родился и вырос здесь, и не знал иного дома и иной семьи. Зайчатина после всех процедур и ловких Юриных рук просто таяла во рту. Отабек не понял, когда опустела тарелка, и Юра, не спрашивая, подложил ему ещё и сказал по-хозяйски ласково: жри-жри. Нанабе подложил молча, Отабек успел поймать её взгляд и почти оскорбиться, ну что смешного? Мыть посуду он не вышел, а выкатился под низкое свинцовое небо, солнце так и не появлялось уж который день. Юра сказал, что засаливать зайца не будут, проще ещё поймать, да и непонятно, есть ли смысл подготавливать что-то на будущее, так что нужно съедать сейчас. Они и съели. Посуды немного, четыре миски и четыре ложки, но вот котелок Отабек оглядел вздыхая. Должны существовать заклинания на расщепление жира, но он их не знал, так что просто нагрел, приложив руки к бокам котелка, воду и принялся, засучив рукава, тереть стенки жесткой тряпкой. Уж ведьма, наверное, сама посуду не мыла, ну или знала то самое полезное в хозяйстве заклинание. Грубая сила и найденный в ящике у порога песок помогли отдраить один внутренний бок, и Отабек остановился перевести дыхание и возблагодарить цивилизацию за керамические антипригарные сковородки. Страшного усилия стоило не дернуться, когда за спиной раздалось: — Слушай… это… Отабек резко глянул через плечо, Юра стоял, руки в карманах, челка свесилась до самого кончика носа. — Ты, — сказал Отабек, выдохнув, — как кот. Сам же и хохотнул. Юра улыбнулся следом, облизнул губу, прикусил, пошаркал ногой по траве. — Я нужен зачем-то? — спросил Отабек. Юра повел плечами, будто упражнение на разминку сделал, и выдавил быстро, глотая окончания: — Ты правда прям найти что угодно можешь? Только живое, или вещь тоже? Отабек развернулся полностью, опустил руки отдохнуть, мышцы гудели, как после хорошего подхода к штанге. — И вещь тоже, но я должен увидеть. Ты что-то потерял? Юра кивнул, дернул головой и отбросил челку, вздернул подбородок и глянул прямо в глаза, будто Отабек ему уже что-то задолжал. — Вот, — он протянул руку, рука была сжата в неплотный кулак. — Осилишь? Отабек отряхнул кисти, вытер о лежавшую тут же, заменявшую кухонное полотенце, холстину и взял из Юриных пальцев сложенный вдвое лист. На листе, мягким карандашом, контуры из-за этого чуть смазались, нарисован был, и довольно умело, цветок мака. — Это подвеска. Посеял где-то тут, всё обыскал, как провалилась. Лилия обещала найти, а потом всё это… случилось, и не до этого… Короче, можешь, нет? — Какого, — спросил Отабек, — она размера? На листе мак занимал почти половину площади, Юра, как видно, старался, вырисовывал детали, штришки на развернутых лепестках. — Вот такой, — Юра показал, между большим и указательным пальцами остался зазор сантиметра в три. Отабек оглянулся на котелок, подумал мельком, не успев устыдиться, что это даже не его вещь, что вот бы он куда-нибудь запропал, и кивнул Юре, попробуем. Положил лист на стол и прижал края вымытыми ложками. Вгляделся в рисунок внимательно. — Она не золотая? — Нет, — сказал Юра, пытаясь заглянуть ему через плечо, потом просто отшагнул в сторону и встал рядом, — вот такая. — Серебряная? — Ну да. Это хорошо. Легче представить. Потому-то и легче с фото, что там есть всё: форма, размер, цвет. Легко представляется, не приходится даже напрягаться. Рисунки — это другое, но получалось же у магов до фото-эпохи. Отабек прикрыл глаза и увидел подвеску: красивая, и впрямь, как настоящий цветок, и все штришки, и все изгибы на лепестках, и даже серебряная капелька росы, совсем маленькая, но кажется, будто вот-вот прилетит на неё такая же серебряная пчелка. В пальцах закололо, и вопрос, уверен ли Юра, что потерял подвеску именно здесь, отпал сам собой. Подвеска была, а направления почему-то не было. Отабек потер пальцы, потер ладони друг о друга, сосредоточился. — Ты носил её? — А? Чего? Да какая разница? — Носил или нет? Отабек не смотрел, но услышал смущение в ответе. — Носил. Верно, такое не носят в кармане, значит… — На чем она? — В смысле? — На веревке, на цепочке, на нитке? — На нитке?! — возмутился Юра. — За кого ты нас держишь! На цепочке, конечно. Она такая, — он попытался показать руками, потом с ворчанием выхватил из кармана огрызок карандаша, подвинул Отабека бедром и дорисовал. Витая, красивая. Сошлось. Под веками, когда Отабек снова прикрыл глаза, проступила длинная шея, ключицы, острые, как коньковые лезвия, и худая грудь, а на груди серебряный мак. Отабек развел ладони, почувствовал между ними плотный шар, и Юра рядом зашипел. Искры. Чем больше напряжения, тем больше искр. Правую руку потянуло, он поддался ей. Тянуло ощутимо в одну сторону, Отабек смотрел строго под ноги и остановился, только когда уперся в баню, в самые двери. — Пф, — сказал Юра, — волшебник. Я там всё обыскал, все углы по сто раз. — Мне бросить или ты откроешь? Юра метнулся вперед, открыл, и Отабек вошел. Остановился, опасаясь налететь на что-нибудь. Руку потянуло вниз. Ага. Он прошелся туда и обратно, присел перед низкой скамейкой, подвинул огромный таз, а под ним в полу оказалась щель шириной в пол-ладони. — Здесь. Юра вытянул шею. — Где здесь? — Под полом. Ты купался, подвеску снимал? — Юра кивнул, снимал, естественно. — Ну вот она, наверное, и упала. Он сунул пальцы, но несмотря на ширину щели, ничего не нащупал, глубоко. Юра подошел сам, встал на колени, сунул свою тонкую руку мимо его и вытащил, подцепив на пальцы, цепочку, а за ней и мак. — Ну так как, я всё ещё не волшебник, м? Юра быстро отвернулся, потом повернулся назад, подался и застыл, дыхание его тревожило Отабекову щеку. Юра оперся на руку, не заметив, что накрыл пальцами его пальцы. — Спасибо, — сказал он, сглотнув, поднял подвеску к глазам. — Спасибо, правда. Пальцы горячие и дыхание горячее тоже, и глаза в полумраке бани, как два светлячка. Отабек кашлянул и собрался подняться, опершись на скамейку, но руку Юра не убирал, а выдергивать пальцы показалось как-то неловко, и он застыл в непонятной полуразвернутой позе, когда Юра сунулся прямо ему в лицо и прошептал с жаром: — Спасибо. Это от матери. Я думал, всё, с концами. — Я рад. Юра тыкал языком в уголок рта, язык у него даже в полутьме был ярко-розовый, и Отабек невольно подумал, шершавый он, как у котов, или гладкий по-человечески? Свой язык стал как будто лишний во рту. Уши горели. Отабек сглотнул, но сдавленному горлу легче не стало. Юра не двигался, смотрел прямо в глаза, а у самого они всё светились, и Отабек не видел уже ничего, кроме них, и только чувствовал, как щекочет чужое дыхание кожу губ. — Баню моете? — громко спросили от двери, и Отабек готов был поклясться, что Юра зашипел, прежде чем отскочить чуть не на метр. — Молодцы, — сказал Николай, не дожидаясь ответа, — дело хорошее. Юра, ты покажи там, где мыло, где всё. — Ага, — ответил Юра. — А как же. Николай ушел. Отабек поднялся всё-таки, присел на скамейку и сказал, потирая потную шею: — Помыться и правда не мешает. Они обмывались по очереди в тазу, в кухне у печки, но от полноценного мытья Отабек не отказался бы, а теперь так особенно. Юра как встал у высокого окошка, так и стоял. Про мытье ничего не ответил, — и Отабек снова подумал, что он, наверно, запросто умывается лапами, а потому и в человеческом обличье не грязный, хотя здесь он ни разу и не оборачивался, — а сказал, раскрыв ладонь: — Это от матери. Ей тоже от кого-то досталось, я не знаю точно, а у деды спросить не могу, он каждый раз, как вспомню о ней, ходит убитый подолгу. Может, отец ей подарил. Да неважно в общем-то. Я всё равно их обоих не помню. Это у вас там фотографии, всё такое, а у нас тут ничего нет. Это мне даже не деда, а Лилия отдала. Деда увидел, глаза стали такие… Не смог спросить. Я носил под одеждой этот мак. Он обычный, не волшебный, ничего. — Да, — сказал Отабек, — я понял. Он так и сидел, и расстояние между ними было приличное, куда больше вытянутой руки, а всё равно казалось, что близко-близко, из-за полумрака, наверное. Окошко мутное, почти не пропускало свет. — Так что это не так, не бирюлька. Спасибо, что нашел. — Не за что. Я правда рад помочь. А что случилось? — не захочет ответить, так не захочет, но он сам ведь заговорил, вдруг ждет, чтобы Отабек спросил об этом. — С родителями. — Они оба были оборотни, — сказал Юра, глядя в сторону, глаза поблескивали. — Ходили охотиться и к людям. Деда говорит, что тогда всего хватало, и сам он никуда не ходил, всегда был при Лилии. Молодые были совсем, может, как ты. — Молодые, — согласился Отабек тихо. Юра развернулся всем корпусом, такой невысокий, и узкие плечи стали как будто бы ещё уже, и весь он стал, будто молодое деревце. — Их убили охотники. — Охотники? — с тоской переспросил Отабек. Юра уточнил: — Легионеры. Мылись, когда уже совсем стемнело, последними. Первой пропустили Нанабу, она не стала отказываться, но отказалась, чтобы Отабек грел ей воду. Сказала, сама справлюсь, ты нагрей веркотам. И Николаю Отабек сделал горячую сразу, и он не возникал, что температура не та, хотя Отабек снова думал о мытье посуды, и получилось, наверное, горячевато, а Юра его всего этой водой извел, то горячо, то холодно, то снова что-то не так. Они мылись вместе, потому что места хватало, женщина и старик сходили поодиночке, а им вроде как стесняться нечего, хотя Отабеку всё-таки было не по себе. — Что, — спросил Юра, — никогда не мылся в компании? У вас там отдельные комнаты, я знаю, как в гостинице этой. — Мылся, — сказал Отабек, — много раз. Первый год в Академии живут в казарме, там общий душ, почти как здесь, только поливалки, да, как в гостинице. Ну, похуже, конечно. И после тренировок часто. Ничего такого. Сам повернулся к Юре спиной. Быстрее справится, быстрее выйдет. Земляничное мыло пенилось отлично, шампуня не имелось в наличии, и Отабек, крепко намылив руку, замешкался, не донеся её до головы. — Мой, мой, — сказал Юра сзади, — мыло мы с дедой сами варим. У себя там ты такого не найдешь. Волосы потом знаешь какие мягкие! Волосы у Юры были мягкие, как хлопковая простыня, которой в детстве Отабека укрывали летом. Поспав с ним в одной кровати, Отабек успел в этом убедиться. Волосы, правда, нередко приходилось доставать изо рта, а пахли они, и в самом деле, вот этим мылом, Отабек понял только сейчас. Смело намылил голову. Юра прошлепал босыми ногами — после двоих человек уже хорошо было натоплено, и свет стоящей на полке лампы кое-как пробивался сквозь пар — и зашел сбоку. Шапка пены у него на голове смахивала не на корону, а на шлем, как если бы какой-нибудь солдат решил помыться, голый, но в каске. Непонятно совершенно, как настолько шерстяное животное, как Юрин кот, получается из такого гладкого человеческого тела? Одно слово — магия. — Чего пялишься? — Юра ткнул его в плечо, мыльный кулак скользнул по намыленной коже, и Юра отнял руку, когда он доскользил уже почти до ключицы. — Думаешь, раз я веркот, так могу руки лизать и умываться? — Было такое, — сознался Отабек. Юра вытаращился, потом хохотнул и сказал: — Дурак. А ещё маг, называется. Он отошел, набрал из нагретой бочки воду ковшом, встал в таз и опрокинул ковш на себя, пена закапала с кончиков волос и потекла по плечам и лопаткам. — Элурантропы мало изучены, — сказал Отабек. — То есть, веркоты. — Юра сощурился: я знаю. — И обычно это всё-таки женщины. Вы с дедом, если хочешь, уникальны. Поэтому я не смог сразу тебя найти. — Ага, конечно, поэтому. Отабек поймал, когда Юра опять зачерпнет воды и польется, быстро потер мыльной рукой в важных местах и хмыкнул: — Ну дай мне себя утешить. Если бы у меня было твоё фото, я бы сразу тебя отыскал. — Человечье, — уточнил Юра, — или кошачье? — Неважно. — А если бы человечье, а я потом в кота обернулся — нашел бы? Отабек задумался. Поиск оборотней, занятие не из легких, но в базе все сфотографированы в обоих обличьях, чтобы маги могли опознать ликантропа в любом виде, а вот если что-то одно… — Не знаю, — сказал он честно. — Не доводилось проверять. Юра присел в тазу и поливался, то и дело зажмуриваясь, когда частые струи стекали по лицу. Отабек старался не вглядываться, где его вторая рука. — А если бы ты только кота увидел, то понял бы? — Да. Сразу видно, что не просто обычный кот. По глазам. — Вспомнилась кошка Флорианы Морган, и стало смешно, насколько непохожа она была на настоящего кота-оборотня, а Отабек так приглядывался. — А по человеку, значит, не видно? — Видно, — сказал Отабек, Юра распрямился, волосы прилипли к шее, а мокрое тело отражало ламповый свет. — По тебе видно, что ты необычный, я просто не понял — в чем. — Как тебя на службу-то приняли? Отабек пожал плечом: — Повезло. Бываю же и я полезен. Перед купанием Юра пристроил подвеску на полку и прижал цепочку деревянным бруском. Юра глянул на неё, хмыкнул, отжал волосы в таз и вылез из него, отряхивая ноги так по-кошачьи, что Отабек не сдержал улыбку. — Ещё я думал, что раз ты кот, то и воды побаиваешься. Юра сверкнул глазами, завернулся в огромное полотенце, как в плащ, и сказал веско: — Ниче подобного! Отабек примирительно поднял руки. Тело приятно скрипело от чистоты, а Юра мурлыкал, вытираясь. Понял, что Отабек прислушивается, и перестал, а Отабек не стал говорить, что он иногда мурлычет и во сне. К дому возвращались, светя на дорожку лампой. Небо, густо-сизое днем, ночью теперь походило на пыльно-черный полог, и от этого, если остановиться и вглядываться, появлялось чувство, будто стоишь в огромном зале с колоннами в углах, а никак не на улице. Ветра особого не было, но воздух оставался осенним, и горячее тело сперва приняло его радостно, но скоро побежали густые мурашки. Отабек передернул плечами под свитером, куртку он в баню, конечно, не брал, и сказал: — Идем, не хватало ещё простыть. Юра стоял, тоже задрав голову. — Звезд нет. Звезды всегда низкие. Деда говорит, что в городах не так, там они высоко, и вообще никто не смотрит на небо, а тут просто руку протяни. Я мелкий залезал на крышу, хотел достать. Подпрыгивал. Шмякнулся даже пару раз. — На лапы? — На лапы. Деда ругался. У-у, он меня знаешь как воспитывал! Погоняет по двору, потом поймает, укусит ухо, больно, между прочим, а потом вылижет. Маму плохо помню, тоже вылизывала, наверное. Это такое… тебе не понять. Отабек кивнул, хотя Юра и не смотрел на него. Ноги без носков начинали основательно подмерзать. — Не думай, — прибавил Юра, — что меня просто так, водой не мыли. — Не думаю. На Юре поверх чистой майки надета была огромная кофта, он запахнул её на животе и придерживал, а под ключицами поблескивал в свете лампы серебряный мак. — Мне жаль, — сказал Отабек, — насчет твоих родителей. Юра кивнул и спросил: — А у тебя родители есть? Ты ж сам мелкий ещё. — Есть. Хорошо, что он позвонил маме перед отъездом, и хорошо, что она очень далеко отсюда, но плохо, что теперь масштабов катастрофы не скрыть, и она наверняка места себе не находит без связи с ним. Хорошо хотя бы, что знает — он не в столице. — Ты не с ними живешь? — Нет. Я не местный, издалека. — Да это уж, — сказал Юра, — даже я вижу. — Он шмыгнул носом, Отабек подумал, что кофта, хотя и теплая, не закрывает шею, шагнул и потянулся поправить, Юра глянул, но не дернулся, а сказал, когда они стояли уже вплотную: — Я бы деду не бросил. Он не бросил меня, хотя проблем со мной было — гора. И Лилия нас не бросила, хотя мы ей, по большому счету, без надобности. Отабек не знал, что сказать, и поэтому молчал и смотрел, как подергивается у Юры кадык, и что волосы прилипли концами к шее, и непонятно, почему ему не щекотно, потому что Отабеку тут же стало, когда он представил это на себе. Он быстро облизнул непонятно от чего пересохшие губы и сказал с излишней уверенностью: — Всё наладится. Надо верить в лучшее и стараться, как можем, а пока, наверное, надо копить силы. — Да, — согласился Юра, — это понадобится. Подался не вперед, а немного вбок, отчего они не стукнулись, хотя могли бы, носами, и вышел не поцелуй, а воинская клятва, скрепленная не касанием руки к руке, а касанием губами к губам: крепко и коротко. А дыхание всё равно вернулось, только когда Отабек переступил порог и вошел в печное тепло дома. Ведьма лежала уже какая-то совсем привычная. Как спящая красавица, к которой лет на тридцать как минимум припозднился принц, или любимая тетушка, любительница вздремнуть по любому поводу, и на милую привычку которой вся семья уже не обращает внимания. Нанаба сидела с книжкой под лампой, Николай штопал брюки на другой стороне стола. — Думал уже за вами идти, — буркнул он. Юра ответил, что это всё из-за городских, которые в тазу мыться не умеют, потому что привыкли, что им из поливалки натекает сколько угодно воды. — Как обстановка? — спросила Нанаба и прибавила, что чайник ещё горячий, а травяной чай после помывки — самое то. — Как всегда, — ответил Отабек, — небо ещё темнее, чем было. — Тревожно, — сказала Нанаба. — Не пойму, в чем конкретно дело. — Так волки воют, — сказал Юра. — Далеко, правда. Он уже сидел с ногами на лавке и жевал испеченный утром хлеб вприхлебку с чаем. Кофту не снимал, и бок подставил к печке поближе. Отабек прислушался — и правда, волки. Как не понял на улице? Кровь, наверное, стучала в ушах. Он налил и себе, отпил, сдув пар, горячее и присел около Нанабы. Нанаба, заложив страницу пальцем, показала ему обложку, но Отабек на темно, кажется, синем ничего не разобрал, а она уже открыла книгу обратно. — Занятная книженция. Ничего принципиально нового, но какие простые подходы к органике, никакой витиеватости, ничего, по этому бы студентов учить. Я на фармакологии первые два месяца в Академии просто засыпала, хотя нам читала сама Флориана. Вот на лекции все поголовно хотели идти в фармакологи, а сядешь в библиотеке — жалеешь, что пришла без подушки. Что? Отабек подавил улыбку. — Ты о ней так запросто — Флориана. — Бабушкина старая подруга. Когда я была маленькой, она периодически к нам приезжала. Она родом откуда-то из этих мест, не знаю точно откуда, но они с бабулей постоянно куда-то ходили, гуляли, потом подолгу сидели в кабинете или на чердаке. Меня, конечно, не допускали. А потом она вышла в отставку и переехала, купила домик недалеко от бабушкиной таверны и, вроде как, нормально живет, не жалуется. Я у неё даже как-то была, очень уютно, надо сказать, она до сих пор что-то там у себя варит, магуйствует. Для души. Пару неплохих книжек мне подарила, когда я уже служила в Легионе, сочла, видимо, что я доросла. Я поэтому к ней так — Флориана. Ты её уже не застал в Академии. — Не застал. Но… Отабек пересказал свой визит к Флориане Морган и впечатления от него, Нанаба, полистывая страницы, выслушала и сказала: — Обленилась старушка. Могла запросто и сама кого хочешь изловить. Или это ей просто скучно. Я иногда думаю, что вот дотяну до пенсии и тоже свалю вот так, да хоть обратно в деревню, но это фармакологу хорошо, ходи в леса, в поля, собирай свои травки, экспериментируй, исследуй, а мне что делать? — Написать свою книгу? Нанаба наклонила голову к плечу и глянула на Отабека с заинтересованностью. — О… И в самом деле не приходило в голову? Отабек всегда искренне был уверен, что те, кто работает с письменными источниками, рано или поздно мечтает создать свои. Вдалеке что-то словно бы прокатилось, а после рухнуло с сухим треском. Все разом вскинули головы. — Ветер? — предположил Юра. Ему никто не ответил. Нанаба заложила страницу полоской прикрепленной к корешку кожи, отложила книгу ближе к стопке остальных. Затрещало опять, но уже ближе. Юра весь сжался, потом отставил кружку на стол и выскользнул из кофты. — Юра!.. — сказал Николай. Юра сверкнул глазами и потянул с себя майку, положил поверх кофты на лавку. Николай тоже поднялся, но раздеваться не стал, а уперся руками в стол и вслушивался в хруст и треск, а те становились всё ближе. И вдруг послышался топот. Не от копыт и не от шагов. Кто-то бежал. Тяжелый и быстрый. Отабек моргнуть не успел, как зашипели на полу два крупных манула. Быстро сложил руки, сконцентрировался на боевом заклинании и только тут понял, что на двери нет изнутри никакого засова, ведьме он, видимо, был ни чему, а им сейчас, возможно, пригодился бы. Нанаба мастер в установке и взломе барьеров, но она почему-то не торопилась закрыть вход, а стояла и тоже, кажется, собирала силу в ладонях. Шаги приближались, а хруст прекратился, когда нечто перемахнуло через плетень, Отабек услышал мощный звук приземления, и через секунду ударилось в дверь. Дверь распахнулась, и черная гора с двумя горящими желтыми точками там, где была, по-видимому, морда, встала на фоне черного провала проема, дыша с хрипом и скрипя по порогу когтями. Отабек едва вскинул руки, чтобы ударить изо всех сил, как Нанаба отпихнула его в плечо, он едва устоял на ногах, больно ударившись бедром о стол, и кинулась к черному чудищу с воплем: — Майк!