Ход королевы

– С возвращением, ваше величество, – вот что Исли слышал от каждого, кому по чину дозволялось с ним говорить. Короля встречали от городских ворот, взяв отряд в почетное сопровождение ночного караула. Исли видел, как солдаты бросают быстрые взгляды на Ригальдо, и запоздало жалел мальчика, и злился на себя: красивая омега без служанок, в окружении альф из королевской свиты – можно подумать что угодно. Разумеется, он не стал представлять королеву всем подряд. Сам Ригальдо, казалось, искренне не понимал, в каком положении оказался, и во все глаза разглядывал мощеные улицы, каменные дома и виднеющийся в сумерках королевский замок – внушительную громаду, нависающую над городом, холм, увенчанный дворцом за семью воротами, казармами и крепостными стенами, на которых светились сигнальные огни сторожевых постов. Пустынная в этот час центральная улица вывела на пологий подъем к цитадели, караульные факелом подали знак – и подъемный мост первых врат стал медленно опускаться надо рвом. Ригальдо смотрел и молчал, изо всех сил вцепившись в поводья Мрака. За шестыми замковыми воротами Исли оставил Китовраса конюхам, спешился и, подав Ригальдо руку, помог ему спуститься на землю. Если кто-то из местного сопровождения и удивился, то не подал виду, а навстречу уже спешили сенешаль, два советника и присутствующий в столице генерал Абеляр, только прибывший с передовой. Наперебой радуясь прибытию короля, они справлялись о том, как прошло путешествие и каковы будут самые неотложные приказания ввиду приезда. Исли окинул взглядом мятое платье своего супруга, носящее следы перевозки в седельных сумках, выставил вперед его правую руку, чтобы свет факелов заиграл на золотом обручальном кольце, и сказал: – Поприветствуйте свою королеву. Долгое мгновенье придворные оглушенно молчали, и по их лицам Исли видел: они лихорадочно ищут подтверждения, что государь шутит. Но чем больше времени проходило, тем очевиднее становилось, насколько все серьезно: король уехал бог знает куда на месяц – и вот теперь... Первым поклонился генерал, следом – солдаты, рыцари стражи, советники и сенешаль. На лице последнего отразилось столько мучительных метаний, что Исли, невольно посочувствовав старику, сказал: – Разместите его величество в смежных с моими покоях. Он устал с дороги. После этого все завертелось, как по волшебству. Сенешаль подозвал невесть откуда взявшихся служанок-омег. Они, кланяясь, охая и ахая, окружили немого Ригальдо и моментально уволокли его за последние ворота – к строениям дворца. Ужас, исказивший лицо его супруга, навевал Исли мысли о демонах, тащащих грешников в ад. – Разрешите доложить о делах на фронте, ваше величество? – спросил генерал Абеляр. – Природные бедствия на западе требуют срочных решений, государь, – недовольно сообщил Локк, старший из советников. – Ситуация с неурожаем угрожает необходимостью введения новых налогов, ваше величество, – вклинился младший советник Бун, чуть оттесняя генерала плечом. Исли поборол желание закрыть лицо руками. Если войска неприятеля еще не кутят в столице, значит, на фронте нет ничего катастрофического. Вопрос с урожаем и налогами, по идее, должна была решить скоропостижная женитьба. Богатства южного графства компенсируют убытки и поддержат королевство до следующей осени. – В малый зал совета, – коротко скомандовал Исли и отвернулся к северной галерее, не желая показывать досады из-за своей неосведомленности. Увлеченный своими любовными приключениями, вдали от двора, он понятия не имел, что за горести свалились на запад его страны. *** Стол в малом зале был полукруглый – как дань легендарным временам безупречных рыцарей и королей, ныне почитаемых, увы, лишь наполовину. Другая сторона комнаты терялась во влажном летнем сумраке – канделябры давали мало света. Развешанные вдоль стен полотнища с гербом королевского рода – кентавром с мечом и стрелами в руках – едва заметно шевелились: из приоткрытого окна тянуло сквозняком, пахнущим дождем. Исли, на ходу внявший мольбам сенешаля и быстро отужинавший, движением руки отослал слуг из зала. Старший советник Локк уже стоял над душой, прижимая к себе свитки и карты. За ним маячили остальные допущенные на совет альфы. Исли махнул им: рассказывайте. Оказалось, пока он навещал юг, запад почти смыло. Дожди и дующие с моря ветры, обрушившиеся на страну этим летом, повысили приливные волны до небывалых высот. Дамбы не выдержали. Низинные польдеры и марши затопило, целые деревни вмиг покрылись водой до самых крыш. Разнесло порты и пристани, разметало рыбацкие поселения и самую малость – флот. Польдеры и раньше заливало, но это не шло ни в какое сравнение с нынешним затоплением. – Что нужно жителям, чтобы восстановить дамбы и осушить марши? – спросил Исли, вертя в руках кубок. – Дерево, там его почти нет, – начали загибать пальцы его советники, – песок и глина... И, конечно же, камень, много камня, чтобы поднять плотины... А там уже можно рыть осушающие каналы... – Пусть плотогоны сплавляют бревна к морю по двум главным рекам, – приказал Исли. – Это естественно и не очень затратно. Пусть лесорубы валят столько леса, сколько потребуется. Что с камнем? – Его нет, – грустно сказал старший советник. Они с Исли одновременно опустили головы, ползая взглядами по карте. – А это что? – Исли ткнул пальцем в знак молота и лопаты. – Каменоломня «Роза семи ветров», – осторожно ответил Локк и вытер лоб. – Она находится ближе всего к искомым землям и вырабатывает достаточно материала, чтобы укрепить дамбы в необходимых местах... – Вам что-то мешает отдать приказ о ее использовании? – Ваше величество, – голос Локка стал вкрадчиво-печальным, – церкви с апреля дано исключительное право использовать «Розу семи ветров» как главный источник камня на возведение стен нового собора. По договоренности с архиепископом... – Это того собора, который должен затмить божьи храмы на севере и востоке? – задумчиво сказал Исли и почесал нос. Решение лежало на поверхности и пахло огромным скандалом. Локк кивнул с определенным сочувствием. – Ладно, – сказал Исли и залпом допил кубок. – Раз такое дело, собор немного и подождет. Господь все видит и знает, в чем сильнее нуждаются его дети. – Изволите это подписать? – Локк так скоропалительно развернул перед ним соответствующий свиток, что Исли не мог не восхититься: вот хитрый мужик. Наверняка все заранее просчитал и состряпал. Исли не сомневался: не предложи он сам, о «Розе ветров» никто бы не заикнулся. Исли обмакнул перо в чернила и нарисовал в углу пергамента свою острую подпись. Локк нагрел воск и скрепил свиток печатью. – Говорите, – кивнул Исли дожидающемуся своей очереди генералу. Тот подвинул кресло как можно ближе, на его усталом лице глубже обозначились морщины. – За почти четыре недели отсутствия Вашего величества не произошло никаких серьезных перемен. Наши рубежи продолжают удерживать свои границы, наблюдение за противником не принесло известий о тайном перемещении его войск, доверенные лица в земле неприятеля отслеживают все вероятные пути объединения «драконов» с другими державами... – И много таких «вероятных путей»? – перебил его Исли. Вероятность заключения менелаосцами военного союза с какой-нибудь другой державой была его ночным кошмаром на протяжении многих лет. – Пока нет, – серьезно сказал генерал. – Могли бы быть, но эти сук... Эти нелюди... – Называйте их так, как вам привычней. – Эти суки змеиные пользуются такой репутацией, что их опасаются, как огня. – Очень хорошо, – кивнул Исли. – Значит, мы не зря платим нашим трубадурам, старательно очерняющим менелаосцев в чужих землях. Что еще? Лицо генерала неожиданно сморщилось, как будто он хлебнул желчи. – Приграничные стычки, – сквозь зубы сказал он. Исли вздохнул. Были, есть и будут всегда. – Что, какое-то особенное дерьмо? Генерал понуро опустил голову. – На одной излучине с нашей стороны обстреляли из луков омег, пришедших стирать белье, – мрачно выговорил он. – Через три дня с того берега выпустили течную омегу. Она увела пятерых первогодков. Исли уткнулся лицом в ладонь. – Мерзко, но не ново. Что не как всегда? – Через день их разрубленные тела вынесла река. Каждое было зашито в лошадиную шкуру. Этим они намекали... – Да можете не объяснять, – сквозь зубы сказал Исли, разглядывая кентавра на гобелене. – Этим все кончилось? – Вроде бы, – со вздохом сказал генерал. – Однако, кроме солдат, там был пасынок герцога Нортумбского... Исли сжал губы, шлепком припечатал ладонью карту. – Поэтому вы мне и докладываете? Боитесь, что родичи взыскуют королевского суда? – Я уже ничего не боюсь, – угрюмо сказал генерал, – просто оповещаю. Исли помолчал, послушал, как барабанит по карнизу дождь. – Ладно, – хмуро кивнул он. – Я подтвержу, что он пал смертью храбрых, отчаянной... и безоглядной. А вы, ради бога, организуйте уже солдатам бордель. И посылайте туда лучших из лучших, чтоб тянуло служить. И перестаньте уже ставить детей на границу. Он откинулся на спинку кресла, оглядел своих советников. – Что-нибудь еще? – Государь, – сунулся младший советник Бун. – А что насчет введения нового побора? Скажем, на нужды армии... – Вопрос с поборами решит королева, – оборвал его Исли. – Вернее, ее приданое. На этой неделе уже начнутся первые поставки из южных земель. Генерал взглянул на Исли с неожиданным интересом. У него даже разгладилась часть морщин, а глаза заиграли молодым блеском. Старший советник Локк длинно выдохнул и, кажется, едва не осенил себя знамением. Младший советник Бун – пятидесятилетний вообще-то альфа – не принял всеобщего оживления, видимо, не поняв его природы. – Касательно вашего утверждения о... э... женитьбе... – забормотал он, вцепившись руками в ворот своего дублета, как будто тот душил его. – Есть ли какие-то... пакты... документации... Ваше величество ведь не может не понимать, чем чревато такое вызывающее введение в королевский дом недостаточно родовитой омеги... Может быть, еще не поздно оформить все это как... временный «брак взаймы» или «право первой ночи» и пристроить юношу под брачную опеку какому-нибудь вассалу... Исли молча встретился глазами с советником Локком, и тот с размаху наступил Буну на ногу. – Я уверен, все документации его величества подготовлены честь по чести, – сухо сказал Локк, – а брак заключен священником в присутствии свидетелей, родителя невесты, челяди и воинов... – Именно так, – прохладно подтвердил Исли, чувствуя, однако, в душе признательность старшему советнику, заткнувшему фонтан красноречия титулованного дурака. Он отодвинул кресло и встал, заставив всех собравшихся вскочить на ноги. – На сем, господа, я прощаюсь с вами до утра. Приступайте к решению оговоренных задач. Завтра мы торжественно представим государыню ее подданным... – он задумался. – Да, и пригласите архиепископа, пусть благословит, что ли. Генерал вытянулся во весь рост, когда Исли проходил мимо. *** В темной, не топленой по летним временам спальне, Исли рухнул на свое ложе, не раздеваясь. Некоторое время пришлось потратить на то, чтобы уговорить себя снять сапоги. Усталость внезапно обрушилась на него, точно по голове шарахнули мешком, набитым овечьей шерстью. Уже заматываясь в одеяло по неистребимой походной привычке, Исли осознал, что вон там, за неприметной дверью, полускрытой ковром, в точно таких же покоях, как у него, спит Ригальдо. По давней традиции его рода первый альфа королевства и его омега обретались каждый в своей опочивальне, за исключением ночей, когда король милостиво навещал своего супруга или супругу. Исли сонно усмехнулся, смежив веки. Воистину, всего пара часов пребывания в столице подействовали на него благотворно. При мысли о юном супруге нигде ничего не заныло и не дернулось. Исли и без того ощущал себя, как после добротной вязки – причем сношали его самого. С этими мыслями он уснул, и снилось ему, как наводнение подмывает замок и уносит зашитого в конскую шкуру, возмущенно бранящегося архиепископа в море. *** Утро начиналось неплохо: проснувшись, Исли первым делом приказал слугам устроить ему омовение и вызвать цирюльника, затем подать простой завтрак и подготовить парадное платье. С наслаждением откисая в теплой воде, Исли слушал, как в его покоях сенешаль раздраженно командует служанками, ни одна из которых, на взгляд пожилого управителя, не обладала достаточной расторопностью, чтобы вытряхнуть и разложить на кровати королевские одежды. Иногда было чертовски приятно почувствовать, как все суетятся вокруг, не требуя от тебя прямого деятельного участия. Потом в опочивальню без приглашения ввалился архиепископ. Когда в двери постучали, Исли как раз доел ломоть свежего, еще горячего белого хлеба, к которому отлично подходили пряные западные сыры и тонко нарезанная печеная телятина. Пришлось наскоро глотать, чтобы крикнуть «можно». В проем просунулась виноватая рожа стражника. – Ваше величество, нижайше прошу извинить, но его преосвященство просит… – парень не успел закончить, потому что его бесцеремонно оттеснили, и в покои шагнул первосвященник собственной тощей персоной. – Прошу прощения, ваше величество! – звучно произнес архиепископ Годфри таким тоном, будто стоял за кафедрой в столичном соборе. – Мое вторжение не вяжется с приличиями, но его причина более чем безотлагательна! Понеслась, подумал Исли, в который раз мысленно проклиная те крепкие связи, что соединяли государство и церковь. Кого угодно другого, так заявившегося к нему в покои, Исли выдворил бы прямиком в темницу. Перед архиепископом ему пришлось встать. – Ваше преосвященство, – коротко поприветствовал Исли, вытирая руки и старательно делая вид, что не знает ничего о «причине». – Что встревожило вас в столь ранний час? – Сын мой, – сказал архиепископ, горестно заламывая уголки рта, – неужто вы вовсе не печетесь о славе Господней? Исли сел обратно и жестом показал первосвященнику на место напротив. Архиепископ опустился в кресло, чинно расправив полы багровой сутаны, и с напускным смирением уставился в столешницу перед своим королем. Ну что ж, слава Господня – это серьезно. – Воистину, – осторожно начал Исли, чуя, что вступает на тонкий лед в полном доспехе, – Богу нашему угодны дела, укрепляющие веру. И если вы знаете за мной грех, немедля скажите, чтобы я покаялся, ведь перед ликом Господним король – такой же раб, как последний виллан. Закончив, Исли едва удержался, чтобы не плеснуть себе в кубок вина, и поздравил себя с тем, что в жизни еще не выдавал ничего столь же глубокомысленного на тему религии. Похоже, к такому же выводу пришел и архиепископ. – Сын мой, – воскликнул он с наигранным восхищением и прижал ладонь к символу веры у себя на груди, – я слышу речи, достойные великого и богобоязненного правителя! Выразителя и вершителя воли Божьей в земных чертогах! Исли загривком почувствовал, что сейчас пойдет ко дну вместе с мечом и кольчугой. – И потому мне так горько видеть, в какое заблуждение вы впали, – жестко закончил архиепископ, склоняясь через стол. – Приостановка строительства храма – почти законченного храма, великого к тому же! – ради осушения пахотных земель? Неужели достойно короля так печься о телесных нуждах паствы, пренебрегая духовными? Поборов желание слепить катышек из хлебного мякиша и щелчком отправить его преосвященству в глаз, Исли вынужденно признался себе, что у него кончились аргументы, кроме простого и честного: «Святой отец, вы, мать вашу, надо мной глумитесь?» Архиепископ не издевался, он преследовал свои интересы. Церковь за последние годы так же поизносилась, как и все королевство. Налоги с восстановленных угодий в западных землях пойдут в государственную, а не церковную казну, но если основать новый собор, способный собрать паломников… Исли колебался, пытаясь подобрать слова для отказа, который сделал бы его неизбежный конфликт с архиепископом менее острым, когда справа раздался тихий голос: – В Святом Писании сказано: «Прежде дай нуждающемуся пищу, и кров, и воды утолить жажду, и одежды, чтобы согреться, а после спроси его: кто он таков, в чем печаль его сердца и куда он держит путь? Каким богам кланяется и кого восхваляет в молитвах? Ибо исстрадавшееся тело застит душе Божий свет, и голодный, и больной, и убогий в слепоте своей ропщут против Творца». Когда голос затих, на лице у архиепископа впервые за последние десять лет Исли увидел нечто вроде смятения. Впрочем, церковник быстро совладал с собой, встал и обернулся в сторону двери, ведущей в покои королевы. – Его величество столь же умны, сколь и прекрасны, – Исли не уставал поражаться тому, что святоша отвешивает омегам комплименты так легко и непринужденно, будто не давал обета безбрачия и вправе рассчитывать на особое внимание. – Простите, мы еще не были представлены должным образом. Архиепископ поднял правую руку, сложив пальцы в знамение, и Ригальдо чуть склонил голову для благословения. Тяжелые височные подвески качнулись в такт у самого его подбородка. Исли обрадовался, что все внимание архиепископа поглощено королевой, потому что не был уверен, что сохранил достойное выражение лица. Он понятия не имел, что Ригальдо уже одели к церемонии представления двору. И ему в голову не могло прийти, что мальчика обрядят в лучшее платье покойной матушки – тяжелое одеяние винно-красного бархата, расшитое золотой нитью по подолу и рукавам, свисающим почти до земли. Волосы Ригальдо были заплетены в одну толстую косу, перевитую красной лентой и переброшенную на грудь. За две недели Исли отвык, что его супруг может быть… таким. – Простите мне мою дерзость, ваше величество, и вы, ваше преосвященство, – все так же негромко произнес Ригальдо, ни на кого не глядя. – Безусловно, многие века не прекращаются споры о том, как понимать приведенные мной слова святого Мики. Но ученые мужи сходятся на том, что, если бы Господь вовсе не пекся о наших телах, то не стал бы наделять нас ими, и, уж конечно, великий грех – бросить в беде ближнего, ибо любишь Бога. На взгляд Исли, последнее было уже чрезмерно, однако архиепископ стойко выдержал удар, не изменившись в лице. – Да будут ваши годы на престоле долгими и… плодовитыми, ваше величество, – он обернулся к Исли и не увидел, как вспыхнул в ответ на пожелание Ригальдо. – С вашего позволения, сын мой. Когда двери за архиепископом закрылись, Исли все-таки хмыкнул. – Простите меня, сир, я услышал и не смог не… – начал Ригальдо, но Исли перебил его и поманил к столу, жестом указав на освободившееся место: – Вы в самом деле читали послание святого Мики? – и поймал себя на том, что все-таки принялся лепить шарик из хлеба. – Да, – отозвался Ригальдо изумленно. – А вы разве нет? Исли откинулся на спинку и беззвучно рассмеялся. Итак, его супруг, ко всем его неоспоримым достоинствам, знает наизусть изречения третьестепенных пророков. – Вы поешьте, мой дорогой, – посоветовал Исли. – День впереди длинный. Ригальдо удивленно вскинул брови и протянул руку к корзинке с фруктами. Конечно, мальчик никак не исправил ситуацию и даже умудрился разозлить святошу еще больше, но зато теперь архиепископ знает, что при дворе появился кто-то, способный извращать Писание с таким же серьезным видом, как он сам. *** Свет, льющийся сквозь стрельчатые окна тронной залы, был тускло-серым. Дождь временно перестал, но промозглую сырость не могли изгнать ни поддерживаемый слугами огонь в круглом очаге посереди комнаты – ни пар от дыхания доброй полутора сотни возбужденных дворян, созванных на церемонию. С опорных колонн свисали флаги. Стража застыла вдоль стен, возле очага и перед тронным возвышением, где впервые за пятнадцать лет сняли траурный черный чехол со второго королевского кресла. По замыслу зодчих, на кресла должен был падать широкий луч света из прорубленных в крыше окон, знаменуя Господне благословение, но, видимо, этим летом вершить государственные дела Господь не благословлял. Исли, стоящий на балконе и незаметно наблюдающий за своим двором, давно не видел в этой зале столько людей, разве что по большим праздникам. Чаще сюда являлась лишь избранная группа придворных и личная стража короля. И гости – послы, ученые, путешественники и купцы. Исли с удовольствием ограничился бы таким сбором, но – нельзя. Поэтому он смотрел, невидимый снизу из-за широких портьер. И слушал. – Возмутительная история!.. – Плевок в сторону древних родов! – Кто эта омега? Где он ее выкопал? – Говорят, во время своего путешествия по южным провинциям. – Кто-нибудь что-нибудь слышал о ней? – Вроде бы дочка мелкопоместного барона… – Спасибо, не межевого рыцаря! – И не барона, а графа, и никакая не дочка, а сын. Ригард Ринс. – На южный манер произносится как «Рикардо». – Знаем мы этих южных графьев! Сидят за своим скальным хребтом и нежатся, как свиньи в теплых лужах! – Что никоим образом не отменяет скандала. Жениться в глубинке, на сыне собственного вассала, наплевав на возможность союза с другими державами или поддержку именитых родов… – Попахивает изрядной страстью! – Страстью! Скажете вы! Мой родич, главный конюший, утверждает, что он своего нареченного даже не видел! – Знаем мы эту страсть. Кто из присутствующих не попадался на течку! – Фу. Соблюдайте приличия, здесь все же дамы. – Прошу прощения у дам, но, как ни назови, суть остается прежней. Я уверен, что мы имеем дело с одним из этих знаменитых провинциальных омег с железной хваткой. Сколько историй, как благородный рыцарь во время охоты наткнулся на омегу в «особой поре», отдался зову плоти и совершенно потерял голову! – Ну и что же теперь, жениться на всех подряд? – Возможно, ему угрожали бастардом. – Тогда, помяните мое слово, ребеночек будет к февралю. – Вы, видно, забыли, что бывает с теми, кто смеет угрожать Исли. – И правда. Вы что-то уж больно шумите. Тише! Тише! – А хороша ли невеста? – Омега, черт вас побери, уже не невеста! Вы говорите об особе, связанной с его величеством законным браком! – Следует сперва разобраться с его законностью! – Архиепископ наверняка разберется, уж будьте уверены... – В вас говорит зависть, мой дорогой. Всем известно, что вы пытались подложить под короля свою младшую дочь! – А вы, от безысходности, – свою старую жену! – Насчет «хороша» я б поспорил… Мой шурин, что служит в кордегардии у третьих ворот, утверждает, что видел королевский отряд в час приезда. Омега приехал на вороном жеребце. Такой же потрепанный, худой, чернявый, как и его животина. С ним не было ни единой служанки, словно он так и проделал весь путь… – Единственный омега среди альф? Неприлично! – А знаете, мне это кажется очаровательным. Прямо дикая лоза с южного виноградника… – Ха-ха! И никакая не лоза, мои дорогие, а репа! Король женился на нем ради поставок на фронт! Наиточнейшие сведения! – Бо-оже. Вот и вся страсть. – Репа! Ха-ха! Реповая невеста! – Тише! Тише! Начинается! – Коро-о-оль! – зычно провозгласил внизу сенешаль, ударив в пол своим жезлом. Внизу обозначился торопливый шорох и неразборчивые стоны пожилых и подагриков: все альфы поспешили согнуться в низких поклонах, омеги в своих пышных платьях присели до самой земли. Над нарядной толпой возвышались только застывшие стражи в своих серых доспехах. Было тихо – муха не пролетит. Исли криво усмехнулся, оттолкнулся от перил и в этой тишине сошел вниз по резной лестнице. Уселся на трон и оглядел свою паству сверху вниз. – Его величество Исли из дома Альфонсо, Серебряный Владыка, король Ладвика! Его придворные не поднимали голов, ожидая, когда король подаст знак выпрямиться. Должно быть, долго стоять в этой унизительной позе было непросто. Вместо этого Исли махнул сенешалю: продолжайте. Тот, не подав виду, что удивлен, снова шарахнул посохом о пол и зычно гаркнул: – Королева! Так и не позволив своим подданным встать, Исли с ухмылкой наблюдал, как по противоположной лестнице к тронному возвышению сходит Ригальдо. Он шел очень медленно, придерживая кончиками пальцев подол алого платья и осторожно ставя ногу в остроносом сапожке, и его темные ресницы были опущены, а узкое лицо белело, как у покойника, только на скулах горели пятна злого румянца, и Исли подумал: Ригальдо все слышал. Он тоже, наверное, стоял за своей портьерой. Прислушивался. Приглядывался. Запоминал. Длинные золотые подвески на налобном уборе королевы тонко звякали при каждом шаге. Ригальдо осторожно втиснулся в неудобное узкое кресло слева от Исли и замер, сложив руки на коленях. Исли потянулся, нашел его пальцы и сжал. Крутанул обручальное кольцо, словно напоминая: «Ты здесь не случайно. И ты не один. Кроме тебя и всех этих людей, есть еще я». – Его величество Ригальдо Алонзо, урожденный граф Ринс, законный супруг короля – и законная королева Ладвика! – проорал сенешаль. И тревожно взглянул на Исли. «Пусть встанут», – кивнул Исли. И пожилой сановник грохнул о пол жезлом в третий раз. С тяжелыми вздохами и охами дворяне выпрямились. И тут же, как шум прибоя, по толпе пронесся рокот. Исли знал, что вместе с Ригальдо они сейчас чудо как хороши. Он тоже надел красную тунику с гербом на груди и знал, что его белая шевелюра, рассыпавшаяся по плечам, отливает серебряным блеском. Длинноволосые короли, Серебряные Владыки – вот как их звали, потомков завоевателей, прибывших на западный берег, правивших жестоко и безоглядно. Предки не стриглись, считая, что в волосах государя его королевская сила. Исли считал эти домыслы безвредными предрассудками, но тоже не стригся – так было красивее. – Мои верные подданные, – обратился он, особенно выделив слово «верные», – этот день в нашей общей истории останется днем, когда я, ваш государь и повелитель, представил вам королеву, будущую мать моих наследников, связанную со мной святыми узами брака. Вы будете почитать Ригальдо Алонзо, моего возлюбленного супруга, как меня, и следовать его слову, как следовали бы моему. Уповайте на доброту и милость вашей королевы, и воздастся вам. Пальцы Ригальдо в его руке дрогнули, и Исли еще раз ободряюще сжал их. И, бросив на супруга быстрый взгляд, с удивлением увидел, что тот больше не глядит, потупившись, себе под ноги: его чуть прищуренные глаза будто высматривали в толпе дворян цель, в которую Ригальдо с удовольствием выпустил бы все стрелы из своей стрелковой сумки. Исли чуть потянул супруга за руку, понукая встать, и сам поднялся с места. – И мы с его величеством, – торжественно произнес он, в упор посмотрев на стоящего в первом ряду архиепископа, – нижайше просим благословения его святейшества на долгие годы правления, которое принесет всем справедливость, достаток и счастье. Архиепископ вышел вперед, и лицо его оставалось непроницаемо-одухотворенным, как с фрески, будто утренней сцены не было вовсе. Исли мысленно поздравил себя с тем, что его окружают в основном здравомыслящие и дальновидные люди. – Да будет совместный путь сей высокой пары долгим и радостным, – голос первосвященника раскатился под сводами зала, легко заполнив его до последнего закоулка. – И пусть Господь… Исли чуть склонил голову, предвкушая свой следующий ход, и послушно поцеловал символ веры, когда архиепископ по очереди поднес его к губам королевской четы. После того, как все слова были сказаны, Исли придержал священника за край рукава, не разрешая вернуться на место. Тот чуть вскинул брови, но тут же совладал с собой. – В эти тяжелые времена, дети мои, – с почти искренней скорбью сообщил Исли шушукающимся подданным, – когда вилланы голодают, а солдаты защищают наши границы от врага, не щадя своих жизней, негоже нам устраивать пиры, предаваясь праздности и чревоугодию. Он подождал немного, пока на лицах присутствующих отразится понимание, разочарование и досада, а потом закончил с наслаждением: – Равно как и я не вправе требовать от вас свадебных даров, ибо те, что достойны красоты и ума моего супруга, разорят ваши дома, – он позволил себе широко улыбнуться, и по толпе прокатились кислые смешки. – Однако каждый из вас может послужить благому делу, выказав свое рвение в вере и уважение лично ко мне, – Исли повысил голос, – подав малую толику на строительство великого собора в западных землях. Снова стало тихо. Исли кивнул сенешалю, и в зал вошли двое молодых альф-пажей с ковчегом для пожертвований. Они встали перед тронным возвышением, напротив архиепископа, и со скрипом откинули крышку. Наблюдая, как один за другим отцы родовитых семейств потянулись за кошельками, Исли чуть склонил голову к архиепископу, стоящему на ступень ниже, и прошептал: – Это достаточно богоугодно, отче? – Вполне, ваше величество, – прошептал в ответ первосвященник и с немалым рвением принялся благословлять каждого, кто подходил к ковчегу. *** – …поскольку эта часть леса принадлежит мне, ваше величество, то и шкуры, и мясо всех животных, загнанных сюда во время охоты… Исли слушал, подавляя в себе желание разразиться площадной бранью. Тяжба двух баронов, не могущих решить мелочный спор о владениях, донимала его до живых печенок не первый год. – Приказываю разделить добычу пополам и впредь, – «Не беспокоить меня этой ерундой, а не то пожалеете», – пристальнее следить за тем, чтобы границы вашей вотчины не нарушались, барон Ваку, – Исли бросил тяжелый взгляд на просиявшего истца и добавил: – Иначе мне придется пересмотреть их, эти границы, раз уж вы не в силах их охранять. Улыбка на лице старого альфы померкла и он, кланяясь, принялся заверять, что сделает все возможное, чтобы подобное не повторилось. – Вам же, барон Годо, – обратился Исли к молодому, полному альфе с надменным и недовольным лицом, – советую учесть, что следующее вторжение за межу вашей земли может закончиться печально, потому что я дарую барону Ваку исключительное право заточить нарушителя в темницу и представить на королевский суд в кандалах. Удовлетворив таким образом враждующие стороны, Исли сделал стражнику знак пригласить следующих просителей. За месячное отсутствие в королевский суд поступило множество обращений от дворян: ссоры из-за разорванных помолвок, оскорбления чести, посягательства на собственность и даже просьбы нескольких бастардов утвердить их в правах наследования. С позволения отцов они представляли Исли доказательства своего происхождения – что же, законные сыновья и дочери гибли на войне, и порой престарелые главы домов были готовы на все, лишь бы их род не пресекся. Исли не отказывал никому из незаконнорожденных, если придворные крючкотворы находили бумаги убедительными. Благодарность отцов пополняла казну. Задумавшись, Исли пропустил мимо ушей объявленное сенешалем имя нового просителя – им оказалась женщина-омега, одетая в темные «зрелые» цвета, однако совсем юная. Она сделала реверанс и замерла, потупившись. – Говорите, дитя мое, – подбодрил Исли чуть устало. День клонился к закату, за окном снова зарядила серая морось. После представления королевы, распустив придворных, Исли разбирался с тяжбами. И, по его подсчетам, эта женщина, которую он не узнавал, была далеко не последней. – В чем ваша беда? Омега грустно взглянула на него и сказала с неожиданной страстью и отчаяньем: – Ах, ваше величество, мое горе такого личного толка, что только вам как нашему общему отцу могу я о нем поведать! Исли тут же почуял подвох, но постарался спросить как можно мягче: – Не бойтесь говорить, дитя. В моей власти помочь вам, если ваше требование справедливо. Женщина еще немного помолчала, кусая губы, а потом произнесла скороговоркой: – Вот уже год я замужем, и жизнь моя несчастна, ведь брак до сих пор не консуммирован! От такого поворота Исли ненадолго онемел. Но женщина ждала, и он осторожно начал: – Разве вопросы развода, дитя мое, не должны представляться на рассмотрение церкви? Омега горестно заломила руки и сделала полшажка вперед. – Ваше величество, я добилась аудиенции архиепископа, но его святейшество сказал, что развод возможен только с позволения государя при наличии… – она замялась и покраснела, – неоспоримых доказательств моей чистоты. Исли заподозрил, что архиепископ держит на него зло за что-то, кроме западного собора. Знай он о таком подарке заранее… – Сколько лет вашему супругу, милая? – подавив вздох, спросил Исли. – Маркизу Колерской, моей госпоже, весной сравнялось семьдесят, – едва слышно сообщила омега и снова уставилась в каменные плиты пола. За окном грянул гром, и молния осветила поникшую фигуру замужней девы. Исли преисполнился сочувствия к старухе-маркизу, исправно пополняющей казну налогами, и к ее молодой супруге, жаждущей любви и материнства. Но, черт возьми, налоги были полезнее. – Дорогое дитя, – торжественно произнес Исли, простирая вперед правую руку, – я не могу разрешить вам расторгнуть брак, заключенный на небесах. – Омега выглядела так, будто вот-вот заплачет. Исли поспешно продолжил, надеясь, что его слова прозвучит не слишком цинично: – Дайте маркизу еще одну возможность осчастливить вас. А я со своей стороны в присутствии свидетелей благословляю вас выйти замуж снова не более чем через год после того, как вы овдовеете. То, как просияла женщина, было совершенно неприлично. В зале темнело, с черного входа вошли слуги с канделябрами, и на стенах затанцевали причудливые тени. Впереди было еще не менее семи жаждущих справедливости вассалов. Исли стало интересно, так ли весело проводит время его королева в обществе придворных омег, как он сам, верша правосудие, но, посмотрев вслед выходящей в двери даме, он почел за лучшее не думать о Ригальдо. *** До личных покоев Исли добрался в изрядном раздражении. В опочивальне его супруга разговаривали на повышенных тонах. – А я настаиваю, чтобы вы убирались к черту! Стражи, караулившие комнату королевы, стояли навытяжку. По их лицам ничего нельзя было разобрать. Исли потер лоб и без стука толкнул дверь. Служанки, крутившиеся вокруг постели, перестали чирикать, прянули в стороны и согнулись в поклонах, а шипевший на них Ригальдо резко обернулся. Наверное, его только-только принялись раздевать ко сну. Шнуровка красного платья на спине была распущена, и оно едва держалось на плечах, открывая сорочку тончайшего батиста. Длинные рукава мели пол. Омеги не успели ни снять с Ригальдо венец, ни расплести косу. Горели всего три свечи – одна на столе, одна на подоконнике и одна над камином. Ветер и дождь лупили в окно и сотрясали витражные стекла. – Что происходит? – хмуро спросил Исли, прикрывая за собой дверь. – За вами плохо ухаживают? При виде него Ригальдо насупился. – Нет, – пробормотал он. – Просто я хочу, чтобы они вышли. Исли махнул рукой: кыш. Омеги поспешно убрались, шурша длинными юбками. Исли уловил сдавленное хихиканье, поймал на себе пару любопытных, каких-то больно липких взглядов. И подумал: ну разумеется. У дворцовых стен всегда есть глаза, уши и длинные языки, и вечерний визит короля в спальню королевы обычно трактуется самым ясным образом. Ригальдо, полураздетый и угрюмый, должен был бы это понимать. Исли выдохнул. Не надо ему было сейчас думать об этом. Этот день был слишком долгим, чтобы заканчивать его очередным приступом самоедства и пустых томлений в холодной постели. Что же ты делаешь, хотелось Исли упрекнуть супруга. Разве обязательно привлекать к себе внимание, когда ты… такой! Вместо этого он сердито спросил: – Почему вы не хотите, чтобы вам прислуживали? По дворцу пойдут слухи, что моя королева родом из медвежьей берлоги. Ригальдо упер кулаки в бедра, собираясь, видимо, в запале бросить в ответ что-нибудь достойное. Платье поползло вниз. «Боже мой», – подумал Исли, непроизвольно делая шаг навстречу. Ригальдо, спохватившись, попытался вернуть лиф назад. – Я попросил их уйти, потому что они не затыкаются, – тоскливо сказал он. – И пялятся, все время пялятся, а потом будут сплетничать… – О чем? – сухо спросил Исли. Ригальдо молчал. Исли все надоело: собственная снисходительность, тягомотные тайны и весь этот постылый день. Он шагнул к своей законной омеге, собрал в горсть лиф платья вместе с сорочкой и рывком дернул, оголив Ригальдо до талии. Тот сдавленно ахнул и залился густой жаркой краской ото лба до самых ключиц. На миг Исли потерял дар речи. А потом спросил, разглядывая старые ссадины и отцветающие, уже желтоватые с черно-фиолетовыми сердцевинами кровоподтеки на ребрах, плечах и локтях: – Что это, черт возьми, такое? – Ничего! – выпалил Ригальдо. И заторопился пояснить, глядя в лицо Исли: – Ничего серьезного! Это все наши тренировки с мечом. Я падал... Получал палкой... Обдирался... Но не более, чем другие. Дождь барабанил по карнизу с утроенной силой. Исли не находил слов. Почему в пути он ни разу не подумал, какой ценой мальчику даются его увлечения? Да, рыцари, как и сам Исли, жалели, щадили омегу. Но иногда, увлекаясь, раззадоренные его азартом, гоняли его в полную силу. И Ригальдо ни разу не пожаловался. Не попросил прервать тренировку. А наутро всегда беспрекословно усаживался в седло. Ригальдо что-то такое разглядел в лице Исли, потому что его губы скривились, а пальцы затеребили кончик косы. – Ну теперь-то чего об этом, ведь фехтования больше не будет? – сказал он, дернув плечом. И добавил нервно и настороженно: – Почему вы так смотрите? Исли не мог оторвать взгляда от его лица. У Ригальдо были очень ясные, очень прозрачные светло-серые глаза, и, стоя так близко, Исли впервые разглядел у него на радужке рыжие точки. Как будто камни на дне озера, светло-серого в пасмурный день. Когда Ригальдо сосредоточенно хмурил черные брови, на озеро будто набегали свинцовые тучи. Белизна треугольного лица соперничала с белизной батистовой сорочки, длинные алые подвески спускались до самых ключиц. На шее тяжело билась светло-голубая жилка. Губы, узкие, бледные, были плотно сжаты. – Я смотрю и никак не могу понять, – хрипло сказал Исли, – за какие грехи вы мне посланы. Вы слишком упрямы, мой дорогой. Слишком горды. И слишком красивы, даже для меня. Низ живота отозвался на эту тираду горячим приливом крови. В паху ныло. Давно и тщательно подавляемое желание сыграло с ним скверную шутку: сейчас он хотел Ригальдо так, что трудно было дышать. И тогда Исли сделал то, что делали все альфы от века: положив руки Ригальдо на плечи, рывком притянул его к себе и поцеловал. Наверно, Ригальдо не ожидал штурма, потому что растерянно ахнул, и его сжатые губы разошлись. И Исли тотчас завладел ими, сминая сопротивление, пытаясь проникнуть за ту черту, за которой противнику отступать уже некуда. Почувствовав язык Исли во рту, Ригальдо вздрогнул и на одно недолгое мгновение будто обмяк, а потом яростно рванулся из чужих рук. – Тише, – негромко сказал Исли, по-прежнему прижимая его к себе. Даже сквозь одежду он чувствовал крепкие мускулы юношеских плеч и гладкие выпуклые мышцы груди. От шеи Ригальдо пахло горькими травами. Очень тонко и нежно. – Тише, мой милый. Не заставляйте меня чувствовать себя виноватым. Я дал бы вам еще времени, но за нами наверняка следят, и если кто-то прознает, что наш брак недействителен – жди беды. Все это Исли говорил, внутренне удивляясь, что еще может внятно разговаривать, хотя желание вытряхнуть Ригальдо из матушкиного платья и овладеть им прямо на полу становилось все нестерпимее. Говорил – а сам пятился, отступал в сторону постели и вел супруга за собой. Ригальдо перестал вырываться, а потом вдруг серьезно взглянул Исли в глаза. – Я понимаю, сир, – сказал он неожиданно кротко. – Я же говорил: отсрочка не может длиться вечно. И, прижатый к груди Исли, он в своей манере упрямо и безнадежно выпрямил спину. И тогда Исли, послав к черту свою выдержку, толкнул его на кровать. Ригальдо упал на расстеленные одеяла, едва успев выставить локти назад. Красный подол задрался, а Исли, встав коленом на край кровати, резко завернул его еще выше и навис, разглядывая длинные стройные ноги, узкие бедра, небольшой и красивый омежий член. Его невинный супруг оказался в сто раз лучше, чем Исли смел себе представить. Он был таким молодым, таким теплым и смотрел на Исли взглядом раненого оленя. И, увидев этот взгляд, Исли вздрогнул. – Ох, мой дорогой, – сказал Исли тихо и очень ласково, осторожно присаживаясь рядом. – Не годится делать это так, как будто вы моя военная добыча. Давайте разденемся. Идите же сюда. Идите ко мне. Все, на что хватило Ригальдо – это закрыть глаза и повернуть лицо в сторону Исли. А тот, взяв его за подбородок, мягко поцеловал теплые губы и принялся разоблачать и себя, и супруга, чтобы потом, спихнув тряпки на пол, обнять горячее и вздрагивающее тело. Две свечи из трех догорели и погасли, а свет оставшейся дрожал и метался: по спальне гуляли сквозняки. Дождь за окном еле слышно шуршал, и ветер больше не выламывал ставни. Простыни на постели пахли свежесрезанными травами. Исли подсунул под затылок Ригальдо подушку и приподнялся на локте, разглядывая своего омегу. Тот лежал, как бревно. Веки Ригальдо были зажмурены, кулаки крепко сжаты, он терпеливо переносил прикосновения к рукам и ногам – но и только. Не то чтобы у Исли был повод усомниться в себе – омеги всегда отдавались ему с равным пылом, и зная, и не зная, кто он, – но сейчас следовало признать: мальчик не был готов. Когда Исли погладил его между ног, он закусил губу, но его член так и остался мягким. Исли был уверен: там, где следует быть влажным, Ригальдо сейчас сухой, как барханы солевых пустошей на юго-востоке. «Детка, – думал Исли, подгребая супруга под себя, – я брал осадой и штурмом достаточно крепостей, но я никогда так не злился и не волновался. Что ты, черт тебя подери, делаешь с главой государства!» Когда он впервые поцеловал Ригальдо в шею, тот сглотнул. Исли повторил поцелуй, еще и еще. Грудь Ригальдо вздымалась от каждого прикосновения. Исли лизнул сосок. Ригальдо резко согнул в локте правую руку, прикрыл предплечьем лицо, чтобы скрыть мучительный румянец. Ну и пожалуйста, почти весело подумал Исли. Синяки и ссадины от тренировок – он не пропустил ни одной. Исли сосредоточенно выискивал их и касался губами, осторожно водил языком, прихватывал соленую кожу. Плечи и локти, вздрагивающий живот, ребра. Когда он поцеловал правое бедро – очень низко, возле самого паха, почти у границы роста курчавых черных волос – Ригальдо заерзал по простыни, а его член выпрямился и отвердел. Запах, идущий от омеги, стал сильнее и резче. Наконец-то. Исли ощутил почти непереносимое желание покончить с прелюдией, но когда он легонько провел рукой по внутренней стороне бедра Ригальдо, тот свел ноги. Стиснул колени, как искушаемая монахиня, давшая обет безбрачия, да так, что развести их, не прилагая силу, не представлялось возможным. «Пороть бы тебя, – с отчаянием подумалось Исли. – Пороть, а потом целовать, а потом снова пороть. Кто так поступает с терпеливым и добрым королем!» И, почувствовав, что королевскому терпению приходит конец, он сел и резким движением перевернул Ригальдо на живот – так быстро, что тот не успел воспротивиться. Перед Исли оказалась ослепительной красоты гибкая спина, с подвижными лопатками, узкой талией и твердым задом. Он облизал пересохшие губы и, наклонившись, жадно поцеловал эту спину. Раз, другой, третий. Ригальдо словно окаменел. Исли огладил его бока, провел пальцем вдоль хребта и сжал упругую задницу. Боже, как это все было сладко. Ригальдо по-прежнему не двигался, и Исли осторожно прикоснулся к нему между ягодиц. На пальцах осталась маслянистая влага, пахнущая горько и томительно, как южный летний ветер, – полем, теплом, мятликом и полынью. Он застонал, пододвинулся и, опираясь на руки, потерся об этот прекрасный зад бедрами, вставшим членом, всем своим естеством альфы, томящегося по омеге. И тогда Ригальдо молча прянул из-под него, будто юркая ящерица. Исли навалился на него всем весом, обхватил одной рукой за плечи, а другой – поперек груди, вжал в подушки, откинул в сторону выбившиеся из косы волосы и зашептал в ухо: – Ну что ты, что ты! Ригальдо молча и яростно вырывался – как попавшее в ловушку животное, раненое, перепуганное, ничего не соображающее. Каждое случайное прикосновение к телу Исли вызывало у него новую вспышку паники. Его зубы впились Исли в предплечье, а пальцы силились разжать руки. Подавив естественный порыв залепить своей королеве оплеуху, Исли как следует встряхнул супруга и зарычал: – Что же, я настолько противен вам, что вы так трусите?! Ригальдо замер, обернулся через плечо. Исли сообразил, что пренебрег снять с него налобный венец, и длинные подвески так и покачивались по обеим сторонам лица Ригальдо, делая его совсем беспомощным и юным. Его невыносимый мальчишка еле слышно прошептал: – Нет, господи, конечно же, нет! – Тогда в чем дело? – зло спросил Исли. – Почему вы считаете, что это так мерзко и страшно, если этим все занимаются – слышите вы – все?! У Ригальдо дрогнули губы. Он непроизвольно схватился за руку Исли – в том же самом месте, которое только что кусал, – и, задыхаясь, выдавил: – Я не знаю... Не думаю... Я просто чувствую, что на этом – все. Я окончательно стану омегой, и дороги назад уже не будет... Исли закрыл глаза, чтобы не видеть этого горестного и гордого лица, подался вперед, все так же продолжая обнимать Ригальдо, и произнес в горячее ухо: – Детка, но ведь ты и так самая настоящая омега. Повисла тишина. Он ожидал рывка, брани, слез, чего угодно. Но не того, что Ригальдо после нескольких мгновений звенящего молчания покорно ляжет грудью на одеяла, прогнувшись в пояснице и широко разведя колени. – Ох, мой дорогой, – пробормотал Исли. И, не давая себе времени на колебания, притерся и двинул бедра вперед, направляя себя рукой. Ригальдо был умопомрачительно тугим, и узким, и влажным, и жарким, как адское пекло. Исли полуобморочно вспомнил проклятую «совместную ночевку» в замке Двух Рек: и этого мальчика он еще и подозревал черт знает в чем?.. Сейчас Исли опирался одной рукой на поясницу Ригальдо, а другой поддерживал его под животом, и думал только о том, чтобы не спешить. Не спешить. Не навредить. И не умереть самому. Когда он вошел на всю длину, стало легче. Исли двигался размеренно и привычно, время от времени наклоняясь, чтобы поцеловать острые лопатки, погладить горячую спину. Его немного тревожило, что Ригальдо никак не реагирует на эти ласки, как и на постепенно усиливающиеся толчки. Он натянул на голову подушку, так что Исли никак не мог разглядеть его лица. И у него опять не стоял. Осознав это, Исли остановился. Он выскользнул из Ригальдо и толкнул его на спину. Навис над ним, убирая пряди волос с горячего, мокрого от пота лица. Ригальдо смотрел куда-то сквозь него, прячась в себе самом, как улитка в раковине. Глаза и губы покраснели, но были сухими. Руки и ноги беспомощно раскинулись. Даже не бревно – тряпичная кукла. Сношай – не хочу. Кары Господни на мою голову, подумал Исли. Глад, хлад, наводнение и Ригальдо. Он наклонился и коснулся мокрой щеки носом. – Посмотри на меня, – приказал он. Ригальдо заморгал. – Посмотри, – повторил Исли. Взгляд Ригальдо мучительно долго обретал подобие ясности. Исли сдул собственные волосы, лезущие в лицо. – Знаешь, зачем это нужно? Теперь ты мой, – твердо и, может быть, даже жестко сказал Исли. – И ни отец, ни церковь – никто тебя не отберет. Ты принадлежишь мне, а я – тебе. Во взгляде Ригальдо забрезжило что-то похожее на понимание. Он запрокинул голову, неуверенно поднял руки, положил их Исли на плечи. Тот почувствовал сжимающие бока колени и обрадовался. Перенеся вес на одну руку, просунул другую между их телами, нашел искомое и задвигал кистью, возбуждая и лаская Ригальдо, и вместе с тем – двигаясь все яростнее и сильнее. В основании его собственного члена уже дважды ощущался намек на узел, но Исли не обращал на него внимания, зная, что сдержится, если потребуется. Что он, неопытный юный альфа, что ли. Не допускать несвоевременных сцепок – первое, чему он научился в обхождении с омегами. А попытка повязать омегу в его «первый раз» была бы серьезной ошибкой. Дыхание Ригальдо участилось. Погружаясь в него, Исли чувствовал что-то похожее на мягкие сокращения, предшествующие у омег настоящему удовольствию. У нас все получится, подумал он и задвигался быстрее. С первого раза. Все наладится. И будет все лучше и лучше. Как во сне, Ригальдо скрестил ноги у него за спиной, заключая Исли в кольцо. Это было очень приятно, но абсолютно не вовремя. – Пусти, – выдохнул Исли и попытался отстраниться. – Не сейчас... Какое там. Глаза Ригальдо медленно распахнулись, в них отразилось безбрежное изумление. – Что это? – почему-то шепотом спросил он. – Почему так?.. – Пусти, дурачок! – рявкнул Исли, с неотвратимостью казнимого на плахе чувствуя, как наливается, крепнет у основания члена мощный узел. Он бы и рад был выскользнуть, прервать начинающуюся сцепку, но Ригальдо мешал ему. А тот, в свою очередь, почувствовав распирающую боль, занервничал и закрутился, вырываясь. «Боже мой, – подумал Исли. – Боже... мой...» Нутро Ригальдо, горячее, скользкое, сжалось, заперло его, стиснув так, что потемнело в глазах и перехватило дыхание. Исли напрягся всем телом, чувствуя себя тугой тетивой, и с обессиленным стоном кончил. Увидел, как толчками изливается из члена Ригальдо пустое омежье семя. И одновременно услышал истошный, исполненный боли и изумления крик. – Господи, – проорал Ригальдо. – Это всегда так? Я не хочу! Не хочу! Нет, детка, думал Исли, обнимая его, вжимая в подушки и молясь, чтобы сцепка была недолгой. Это потому, что опять все неправильно. Потому что у меня давно никого не было. Потому что у тебя первый раз. Потому что ты и так не хотел, а теперь лежишь, распертый, как будто в тебя всунули яблоко. Поэтому-то тебе так плохо и больно. – Замри, – приказал он, с трудом шевеля губами. – Замри, не дергайся. Ригальдо послушался. Он дрожал, но не шевелился. Исли обхватил его руками и ногами и осторожно перекатился вместе с ним, так, чтобы теперь Ригальдо оказался сверху и как бы полулежал на нем. Исли подполз по постели выше, оперся спиной о пышные подушки в изголовье. Такого ничтожного усилия хватило, чтобы оба они снова кончили. – Это «сцепка», и она скоро пройдет, – устало сказал Исли, поглаживая Ригальдо по голой, в испарине спине. Подцепил ногой одеяло и укрыл их обоих, чтобы не протянуло сквозняком, разгоряченных. – Еще пару раз почувствуешь, что изливаешься – и все. Главное, не дергайся, чтобы не было больно. Лучше вообще не шевелиться. Я клянусь... Я обещаю... Что в следующий раз такого не будет. Ригальдо издал хриплый, болезненный полусмешок-полустон. – А что, бывает как-то иначе? – Да, вот увидишь, – пробормотал Исли, глядя в темный потолок. – А сейчас лежи тихо. Лучше попробуй подремать. Он отцепил от прически Ригальдо золотой обруч с подвесками, отложил в сторону. Ригальдо ничего не сказал. Его голова лежала на плече Исли, а лицо было скрыто. Исли поцеловал его в волосы. Последняя свеча догорела, оставив их в прохладной темноте. Исли еще несколько раз кончал в своего омегу, несколько раз ощущал, как по животу стекает на простыни чужое семя. Пускай. Завтра слуги явятся приводить в порядок своих господ и найдут неоспоримые признаки близости короля и королевы. И пусть треплются, где хотят. Хоть на исповеди в главном соборе. Тут ему вспомнились кровоподтеки и ссадины на теле Ригальдо, и он чуть не расхохотался. Боже. Да весь двор уже наверняка в курсе. Интересно, какие ходят сплетни. Что Исли его бьет?.. Отвергнутые государем омеги наверняка млеют... – Кажется, все, – сказал Ригальдо. Занятый развеселыми мыслями, Исли и не почувствовал, что связь между их телами ослабла. Он перекатился на бок и, осторожно сгрузив Ригальдо рядом с собой, вышел из него. Он ждал, что тот еще что-нибудь скажет, спросит, может быть, будет его упрекать, но Ригальдо только ерзал под одеялом и молчал. Исли остро почувствовал свою вину и неловкость. Поступил с мальчиком хуже самого грубого виллана. Как самое настоящее животное. – Может, вам что-нибудь нужно прямо сейчас? – спросил он, гладя Ригальдо по волосам. – Есть? Пить? Ополоснуться? Позвать слуг? Ригальдо помотал головой. – Утром, – тихо сказал он. – Не хочу никого видеть. Исли задумался. – Мне тоже уйти? – уточнил он. Не то чтобы ему совсем этого не хотелось: он устал и по опыту знал, что рядом с Ригальдо ему спится плохо. Он был бы не против подремать в своей постели до утра, а там, бог даст, мальчик тоже отдохнет, успокоится и все наладится. Наверное, так бы и следовало поступить... Если бы не подспудный страх, что, оставшись один, этот, ненормальный и непредсказуемый, что-нибудь сделает. С омегами после свадеб и родов иногда случались странные вещи. Сейчас Исли крепко задумался, не были ли те жуткие байки о выбросившейся из окна роженице или невесте, располосовавшей лицо осколком зеркала, историями про таких же неправильных омег. Ригальдо немного полежал, а потом тихо и твердо сказал: – Вам надо отдохнуть, мой господин. Ступайте к себе спокойно. Все будет хорошо. – Вы можете называть меня по имени, когда мы наедине, – спохватился Исли. Мальчик кивнул и отозвался: – Да, ваше величество. Ну что же, пусть так. Исли поцеловал его в лоб, слез с кровати и пошел в свою комнату со смутным чувством, что его только что выставили. Дверь между королевскими покоями он оставил открытой и некоторое время ворочался, слушая, не раздастся ли из темноты подозрительный звук. Все было тихо. Исли поразмышлял, не опуститься ли рядом с постелью и не помолиться, как в детстве, чтоб беды обошли стороной. И незаметно уснул. *** Утренние лучи наискось пересекали зал, расчерчивая пол широкими полосами света. В лучах кружились пылинки и ложились на плечи молодых альф, преклонивших колени перед тронным возвышением: два юноши и две девушки, бледные от бессонной ночи, проведенной в молитвенном бдении, до смешного решительные. Дворянские наследники, ждущие посвящения в рыцари. На всех четверых были шпоры, глупо бряцающие при малейшем движении, красные рубашки – как кровь, которую вы прольете, – и коричневые штаны – как земля, в которую мы все вернемся. По правде сказать, насчет штанов такого удобного цвета королевские солдаты имели свое, куда менее возвышенное мнение, и Исли втайне с ними соглашался. Юнцы дружно бубнили свои обеты о верности, чести и защите слабых. Когда прозвучали последние слова, священник и двое рыцарей засвидетельствовали, что кандидаты совершили все необходимые ритуалы, исповедались и причастились. Тогда Исли встал и вынул меч из ножен. Акколада всегда навевала мысли, которым в иное время он предпочитал не предаваться: вот эти бравые молодчики, преисполнены восторга и страха, ждут вступления в новый статус, чтобы совершить гору подвигов, и только Господь знает, кого из них ждет слава, а кого – увечье или гибель, даже не на поле боя, а от какой-нибудь походной заразы. Исли по очереди касался клинком плеч своих новых рыцарей, приказывал им встать, опоясывал каждого мечом, поданным слугой, и отвесив по оплеухе, коротко напутствовал: – Будь храбр. Будь храбра. И каждый из них сиял неподдельной, наивной радостью, получив подзатыльник от своего сюзерена. Исли хотелось добавить: будь умен, держи врагов на виду, а хрен – в штанах, но он уже достаточно всколыхнул свой двор женитьбой, чтобы прилюдно предаваться философским рассуждениям такого рода. А еще, глядя на своих новоявленных рыцарей, Исли как будто слышал давние слова Ригальдо: «По возрасту меня бы уже посвятили». Утром он не застал супруга в его покоях, но решил не искать, рассудив: случись что с королевой, королю сообщили бы первому. Исли считал себя достаточно зрелым и мудрым, чтобы признаться: он рад, что Ригальдо тоже счел за лучшее им пока избегать друг друга. «Когда будете выбирать невесту с богатым приданым, – хотелось сказать Исли своим воинам, – выбирайте омегу пострашней да попокладистей. А лучше обложите своих вилланов тройной податью и вообще не женитесь». – Служите верно, – сказал он вслух, заканчивая церемонию. Отцы рыцарят, все разнаряженные в парадные доспехи, тут же бросились поздравлять наследников, устроив жуткий грохот, а к Исли с поклоном приблизился сенешаль. – Ваше величество, – почтительно начал он, ненадолго замялся и продолжил таким тоном, будто сам слегка удивлялся своим словам: – Его величество королева нижайше просит присоединиться к ней за обедом на террасе на верхнем уровне замка. Исли медленно кивнул, слегка потрясенный. Ай да мальчик. Стоило ли так волноваться за того, кто за одно утро выяснил, где в огромном замке лучшее место для трапезы в солнечный день, и подчинил себе слуг, как истинный хозяин? *** От вида города, раскинувшегося внизу и, вопреки обычаю этого лета, залитого солнцем, перехватывало дыхание. Улочки и переулки сперва лучами расходились от дороги вокруг замка, опоясывали его расширяющимися кольцами, но скоро принимались извиваться и петлять, то упираясь в площади, то заканчиваясь тупиками. Крохотные фигурки людей бестолково блуждали по запутанному лабиринту между домов и мастерских, часовен и рынков, а над городом раскинулось прозрачно-синее небо – как свод главного собора столицы. Исли знал, что должен испытывать гордость господина, но почему-то именно здесь, на крыше своего мирка, всегда чувствовал себя бесконечно одиноким. Не то чтобы он кому-нибудь в этом признавался. Знаком приказав страже ждать у входа на террасу, Исли прошел мимо небольшого стола, сервированного на двоих, и приблизился к краю стены, где, опершись на зубцы, стоял его супруг. По прямой спине Ригальдо, затянутой в темно-зеленую парчу, нельзя было угадать его настроение. Волосы мальчика были убраны в толстый и наверняка ужасно тяжелый узел на затылке, открывая взгляду узкую полоску шеи над воротником. Ригальдо наверняка услышал шаги, но продолжал делать вид, будто не заметил появления короля. Исли усмехнулся и хотел уже положить ладонь поверх его пальцев, но замер и опустил поднятую руку. Он плохо разбирался в этих тонкостях, но кое-что учителя этикета наследнику престола все же вдолбили. Прежде Ригальдо никогда не убирал волосы так строго, как подобает только замужней омеге. А теперь словно говорил: смотри, я принимаю правила. Я принимаю правила, только не трогай меня. Они постояли еще немного, глядя на суетящийся внизу город, а потом Ригальдо все-таки обернулся. – Ваше величество, – он склонил голову и тут же посмотрел Исли в глаза твердо, но без вызова, так, словно решил что-то важное. – Благодарю, что почтили меня своим присутствием. Я распоряжусь, чтобы немедленно принесли первую перемену блюд. И, снова почтительно поклонившись, Ригальдо обогнул Исли так аккуратно, что даже не задел подолом его сапог. Заняв место супруга у стены, Исли оперся на нее локтем, и принялся наблюдать, как Ригальдо отдает подоспевшим слугам короткие приказы. В считанные мгновенья на столе оказались нарезанные ломтями козий сыр и черный хлеб, дымящийся горшок и запеченная репа на большом блюде. Приблизившись, Исли учуял от горшка запах супа на бобах и курином бульоне и понял, что проголодался. Мысль о том, что половина его придворных сочли бы такую простую трапезу оскорблением, и повеселила его, и заставила насторожиться. Вряд ли Ригальдо устроил своему супругу и государю сельский обед по простоте душевной. В Ригальдо не было никакой душевной простоты. Исли уселся на отодвинутый слугой стул и подождал, пока королева займет место напротив. Ригальдо двигался четко и уверенно, но больше не поднимал на него глаз. Если он и оплакивал случившееся, сказать этого по его виду было невозможно. Исли отослал слуг – ждать за дверью на площадку. – Чем было занято ваше утро, мой дорогой? – спросил он, опережая возможные вопросы Ригальдо. – Сенешаль показал вам дворец? – Сенешаль, сир, с величайшим почтением перепоручил меня придворным омегам, – отозвался Ригальдо. – Они в кратчайшие сроки в три голоса просветили меня обо всех великих и малых праздниках годового круга, однако большую часть названий я, к счастью, уже забыл. Исли усмехнулся, с удовольствием отметив, что пережитое не отобрало у Ригальдо живого ума и дурного нрава, и потянулся за сыром. Вкус оказался пресноватым, но освежающим – местный товар, добротное, но скудное производство центральных земель. Исли разжевал кусок, думая о караване с юга, которого следовало ждать не позднее, чем на будущей неделе. – Однако первым делом я посетил часовню, – продолжил его супруг намного тише, наконец подняв на Исли глаза, – помолиться о здоровье его величества и о том, чтобы Господь наделил меня должным смирением. В повисшей тишине Исли поводил ложкой в остывающем супе, совершенно не находясь с достойным ответом, а потом сказал: – Отрадно, что в час тяжелого испытания вы находите утешение в Господе, – и сам себе удивился. Чувствовать такую смесь вины и почти детской обиды было необычно и даже немного смешно. Скулы Ригальдо вспыхнули, но он тут же уставился в тарелку и принялся за еду. – Придворные омеги, – сообщил он, опустив ложку, – просветили меня насчет обязанностей королевы. Всех этих многочисленных церемоний и обычаев. И это… – Ригальдо помолчал, отбил пальцами по столешнице быстрый ритм и закончил: – Удручает, ваше величество. Я думаю, что обязанность правителя – приносить пользу государству и народу. Исли счел за лучшее продолжить жевать. – В замке отца, – продолжил Ригальдо, не дождавшись ни порицания, ни одобрения, – я помогал управляться со многими хозяйственными делами. Закупки, порядок проведения работ, распределение запасов… «Охота на мелкое зверье, рыбалка, осмотр полей и пастбищ, конюшни», – мысленно продолжил Исли. Бедное дитя, да он ведь привык постоянно быть при деле. Исли припомнил, как придворные омеги обихаживали его матушку, не давая той поднять ничего тяжелее иголки. Мальчик принялся крошить в суп кусочек хлеба, потом спохватился и убрал руки со стола. – Куда подевались мои манеры, – пробормотал Ригальдо, глядя в сторону. – Придворные омеги пришли бы в ужас от… – Перестаньте, – перебил Исли, раздражаясь от его несчастного вида и скорбных попыток держать себя в руках. – Проклятье, Ригальдо, да ведь вы королева, когда до вас дойдет? Вы можете приказать всем этим курам скакать на одной ноге от рассвета до заката – и они не посмеют ослушаться! – Курам, сир? – Ригальдо в упор посмотрел на него, вскинув брови. – В самом деле, сходство есть. – Похоже, я сболтнул лишнего, но отступать поздно, – с притворным сожалением отозвался Исли, радуясь, что разговор, черт его побери, приобрел некоторое оживление. – Не говорите им, иначе они закудахчут меня насмерть. Ригальдо бледно улыбнулся – Исли поначалу даже глазам не поверил, настолько это было необычно. – Так чем бы вы хотели заняться при дворе, мой дорогой? – продолжил он, наблюдая, как преображается от улыбки и без того красивое лицо его супруга. – Церемонии и балы вряд ли вас привлекают? – Простите, ваше величество, – Ригальдо склонил голову в притворном покаянии и спросил безо всякой связи с предыдущим: – Вы довольны обедом? Исли покосился на блюдо с репой, ища подсказки. В голове промелькнула веселая мысль: мальчик отравил его и теперь отвлекает болтовней, ожидая первых судорог. – Я доволен, – осторожно ответил Исли. – Вполне достойная трапеза. – О, я надеялся на это, – подхватил Ригальдо живо. – Зная, что его величество делит тяготы похода с солдатами, я предположил, что он сочтет достойными себя простые блюда, не требующие чрезмерных затрат… Внезапно поняв, к чему клонит его супруг, сочинивший такую вычурную речь, Исли не выдержал и расхохотался. Ригальдо снова зарделся и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Исли жестом попросил его помолчать. Отсмеявшись, он постарался придать лицу торжественности и начал как можно серьезнее: – Радость моя, я вам все разрешаю. Сенешаль в полном вашем распоряжении, пусть отчитается по тратам на содержание дворца и прислуги, по кухонным расходам и особенно – особенно! – по расходам на празднества. Я уверен, что вы с вашей деловой хваткой сумеете сократить все лишнее. Только, прошу вас, постарайтесь не переводить весь двор на хлеб и воду в одночасье. Голодный бунт среди дворян – это было бы слишком. На лице Ригальдо промелькнуло смущение, потом обида, и наконец – нечто вроде недоверчивой радости. Он внимательно всматривался в глаза Исли, чуть сдвинув брови на переносице. – Спасибо, ваше величество, – пробормотал Ригальдо после недолгого молчания. – Я уверен, что смогу быть полезен. И еще одно… – Еще?.. – от облегчения Исли едва не рассмеялся снова. Что бы ни было в голове у его супруга на самом деле, кажется, накладывать на себя руки он пока что не собирался. Со всем остальным Исли надеялся со временем разобраться. – Вам не достаточно этих обязанностей, которые я на вас торжественно возлагаю? – Куры, – сказал Ригальдо, смакуя это слово с явным наслаждением. – Позволите чем-нибудь занять моих придворных омег, чтобы они поменьше тосковали о пирах и танцах? Есть что-нибудь, что они в силах сделать для армии? На волне дурацкого веселья Исли едва не ляпнул насчет такого необходимого солдатам борделя, но вовремя прикусил язык. – Благородные омеги наделены многими талантами, – произнес он как можно учтивее, – которым нет совершенно никакого применения на войне. – Увидев, что Ригальдо поник, Исли тут же продолжил: – Солдатам, однако, всегда нужны сменные сорочки. – Если каждая придворная омега сошьет хотя бы по паре из своего материала, это будет богоугодно и полезно, – тут же подхватил мальчик, явно обрадованный таким поворотом. – Пусть сидят и меряются швейными талантами… – Советую соврать им во имя благого дела, что они трудятся для рыцарей, иначе ропота не избежать, – предостерег Исли на всякий случай. – О, тогда они до зимы будут вышивать на исподнем свои вензеля, – откликнулся Ригальдо презрительно. – Впрочем, если вы одобряете ложь ради благого дела, я могу воззвать к их смирению и запретить вышивку… особым указом. Исли почувствовал, что губы сами собой разъезжаются в улыбке, взял со стола колокольчик и позвонил, вызывая слугу. Ему ужасно захотелось разделить с супругом тост за их долгое совместное правление – пока солнце не зашло за тучи, пока Ригальдо такой – красивый и открытый, говорящий без страха и не пытающийся запереться в себе. Потому что что-то подсказывало Исли: как и солнечная погода нынешним проклятым летом, это не могло продлиться долго. *** Следующие три дня Исли имел счастье наблюдать за приходом волка в курятник. Ригальдо обрушился на местные порядки, как ржа на поля. После его первой беседы с сенешалем тот явился пред очи Исли, возмущенно «хлопая крыльями». После второй беседы Ригальдо стал обладателем связки Очень Важных Ключей. Перед ним распахивались двери кухонь, кладовых, амбаров, погребов, ледников, оружейных, кузниц, коптилен и пивоварен. Ригальдо расхаживал по двору в сопровождении свиты и постоянно что-то записывал, подсчитывал и на кого-то рычал. Исли, до которого новости о деятельности королевы доходили как в виде прямых жалоб, так и едва намекающих сплетен, получал истинное наслаждение. Если бы только все их трудности можно было решить так легко! Исли думал об этом днем, глядя в полное сдержанного злорадства лицо Ригальдо. Исли думал об этом и ночью, прислушиваясь к кладбищенскому молчанию, доносящемуся из-за дверей второй спальни. И само собой, он думал об этом и утром, просыпаясь вместе с петухами и некуртуазно томившим его стояком. На четвертый день Исли, направлявшийся смотреть привезенных с севера лошадей, вовсю расхваливаемых королевским конюшим, был подкараулен и взят в плен придворными омегами. Бесстыдно оттеснив стражу, они окружили его чирикающей птичьей стайкой, разряженной в бархат и шелк, и наперебой обрушились с жалобами на королеву. Решив подыграть своим дамам, Исли потребовал выдвинуть глашатая. Тот не замедлил выйти. – Сир, – лепетал, лукаво косясь на Исли, юный супруг маркиза Бувиля. – Мы волнуемся. Возможно, там, откуда его величество родом, такой изнурительный труд и в порядке вещей, но мы изнемогаем... Маркизик был прехорошенький – румяный, златоволосый, с красным, пухлым, будто созданным для поцелуев ртом. Он выглядел на пару лет моложе Ригальдо, но его темно-синее платье уже топырилось над внушительным животом. Этим своим животом он и напирал на короля, подталкиваемый в спину перешептывающимися омегами, не забывая накручивать на палец золотой локон и покусывать губы. Исли знал таких, как он. Славные ангелочки, пользующиеся браком и необходимостью беременеть и рожать как прикрытием для своих вечных шалостей. Девушки и юноши, будто созданные для того, чтобы укладываться пяточками вверх. Глядя на его гримаски, Исли рассмеялся. – Дети мои, – ласково сказал он, прикидывая пути отступления. – С каких это пор рукоделие стало тяжелым трудом? Разве королева заставляет вас чистить хлев или таскать воду? – Боже упаси, – выпалила виконтесса Мюро. – Но это ужасное, неизящное шитье воинских штанов и сорочек... Королева ведет строгий учет, будто замковый эконом, превратив малую гостиную в какую-то рабскую мастерскую, а за работой все подгоняет и поторапливает, не дает даже слова сказать... – Мы едва прерываемся на еду и питье, забыли о менестрелях, а уж о том, чтобы поиграть в трик-трак, и речи не идет... – Это так скучно... – Жестоко... – Немыслимо... – И это именно то, чего нам так сильно не хватало все эти годы, – безмятежно ответил омегам Исли, – мне и вашим супругам. Вашей бесценной и жертвенной помощи. Эти нежные руки, – Исли взял мягкую лапку кудрявого омеги, предсказуемо зарумянившегося, – эти пальцы, знакомые с наперстком и иголкой, принесут нам победу в войне, ведь победить можно... только в самых лучших сорочках. Двери, ведущие на конюшенный двор, распахнулись, и за ними в сопровождении десятка слуг, двух солдат, пятерки измотанных дам и потного сенешаля возник хмурый Ригальдо. При виде короля в плену дорогих платьев он слегка сбился с шага. На миг у Исли мелькнула безумная мысль, что королеве и впрямь пришло в голову заставить своих омег чистить конюшни. А в следующий миг он понял, что Ригальдо, не отрываясь, смотрит на тонкие пальцы маркизика в его руке. Исли мгновенно представил, как выглядит со стороны, улыбающийся, окруженный кокетничающими, плодовитыми, ухоженными омегами. Он без лишней спешки, чинно выпустил чужую руку и кивнул омегам, подав знак, что требует свободы. – А вот и государыня, – с добродушным смешком сказал он. – Как удачно, что вы все собрались здесь, чтобы ее встретить. Опустив глаза, омеги послушно присели, приветствуя королеву, и златокудрый мальчик, несмотря на свое положение, присел вместе с ними. – Неужели вы прежде меня посмотрели новых жеребят? – с любопытством спросил Исли, когда Ригальдо очень медленно поравнялся с ним. – Доброе утро, ваше величество, – сказал Ригальдо невыразительно, – да, конюхи ими очень гордятся. Но вообще-то я навещал Мрака. Мне показалось, он скучает в деннике, и я просил чаще его выводить. – Я не сомневаюсь, что за вашим конем будет самый надлежащий уход, – кивнул Исли. – Вот увидите, скучать ему не позволят. Что еще сказать, он не знал: мешала толпа разряженных придворных. Они так и застыли в своих поклонах, поскольку Ригальдо не сделал им знака подняться. Пауза затягивалась. Пухлогубый мальчик больше не улыбался. Исли посмотрел на него с жалостью, а потом перевел взгляд на супруга. Тот смотрел сверху вниз на беременного мальчишку, и его лицо было бледным, а ноздри раздувались, как у дракона. Взгляд Ригальдо исполнился ярости и глубокой, глухой тоски. – Скука, ваше величество, страшная вещь, – ровно произнес Ригальдо. – Мне всегда говорили, что от нее приключаются всякие неприятности и разные глупые болезни. Мне кажется, здесь кое-кто скучает. Прямо-таки томится от безделья. Можете встать, дамы и господа, – добавил он, будто нехотя, и стайка омег в полной тишине подчинилась. – Ступайте за мной. Если у вас нет достойного занятия, то я вам его подыщу. – Ваши величества, – прокурлыкал за левым плечом у Исли подкравшийся сенешаль. – Если вам будет угодно развеять скуку, то должен сообщить, что сегодня в ворота постучалась труппа бродячих актеров. Прикажете выгнать или пустить, пусть дадут представление? Омеги, цепочкой выстроившиеся за Ригальдо, дружно разахались и захлопали в ладоши. – Как того пожелает моя королева, – сказал Исли. – Мой голос всецело принадлежит ей. Как и мое сердце. Дамы снова захлопали. Кудрявый мальчик потерялся за чужими спинами. Ригальдо дернул плечом. – Мне все равно, – сказал он, отвернувшись. – Хотите – пусть дадут представление. Исли нащупал руку Ригальдо в складках платья и незаметно ее пожал. Тот сделал вид, что не заметил. *** По случаю выступления комедиантов в главный зал внесли кресла и скамьи, на которых расположились придворные зеваки. Исли впечатлило их количество, и он вынужденно признался себе, что Ригальдо прав: занятый войной и бедствиями государства, король не заметил, сколько расплодилось бездельников и дармоедов в его собственном доме. Омеги перешептывались в ожидании забавы – до Исли долетали обрывки вопросов, которые они задавали друг другу так возбужденно, будто соседям могло быть известно нечто большее о предстоящем зрелище. На фоне этого пестрого птичьего базара королева в темно-зеленом с серебром платье, со своей строгой прической и отрешенным лицом выглядела последним оплотом благочестия и благоразумия. Ригальдо, застыв в кресле, следил за тем, как в центр зала выносят немногочисленные декорации для спектакля: несколько больших тыкв, короткую скамью и «забор» из нестроганых досок на подпорках. – Позвольте, ваши величества, и вы, досточтимые господа и дамы, представить на ваш суд пьесу, столько же занимательную, сколь и поучительную, повествующую о превратностях любви, немыслимых злоключениях и счастливом вмешательстве высших сил, удачно разрешивших временные трудности! – провозгласил бородатый распорядитель комедиантов, в своей красно-зеленой тунике и желтых штанах уже сам по себе представляющий довольно потешное зрелище. Он низко поклонился, явив собравшимся лысину блестящую и круглую, как тонзура, и самые несдержанные омеги тут же захихикали в платочки. Исли махнул рукой, разрешая, и покосился на супруга. Тот даже бровью не повел. Тем временем на импровизированной сцене появился юноша-альфа, изображающий праздное шатание. Он покрутился туда-сюда, корча глупые рожи, а потом заприметил разбросанные тыквы. Лицо его озарила идиотская улыбка, он поднял одну из тыкв и, повертев ее в руках, нежно огладил. Зрители разразились смехом. Ну что же, тыква в самом деле формой напоминала пышный зад. Ригальдо едва заметно отодвинулся, будто хотел оказаться от своего мужа и государя как можно дальше. Между тем комедиант принялся любовно пестовать тыкву, так и этак лаская ее ложбинки и выпуклости. Придворные покатывались со смеху, и по их лицам Исли с удивлением понял, что эта завуалированная и вместе с тем абсолютно непристойная демонстрация вожделения их искренне умиляет и даже волнует. Вдруг юноша замер, будто прислушиваясь, насторожился, а потом уморительно заметался с тыквой в руках, явно ища, куда бы ее спрятать, и вместо того, чтобы вернуть в кучу к прочим, суетливо сунул под лавку. Из-за «забора» выплыла, покачивая бедрами, набеленная и нарумяненная сверх всякой меры омега с корзиной цветов в руках. Она явно изображала девицу на выданье, но даже под слоем краски было видно, что девицей эта особа была во время перемирия двадцатилетней давности. Когда она проходила мимо скамейки, у которой мялся молодой альфа, он схватил ее поперек талии, рывком усадил и, сев рядом, крепко прижал к себе. Дамы в зале разахались. Исли взглянул на своего супруга. Ригальдо хмурился, недоуменно и немного сердито. О господи. Дальше пантомима понеслась, как пустая телега с холма, – подразумевая бестолковую беготню, брань и вопли всех свидетелей и невольных участников. Омега вырывалась и картинно извивалась, альфа хватал ее за руки, пытался приобнять, ухватить за грудь или за зад. Следовало признать мастерство престарелой девицы: выкручивалась и уклонялась она с непревзойденной ловкостью, не иначе как благодаря богатому жизненному опыту. Под конец юноша почти сумел приложиться губами к напомаженному рту своей зазнобы, но она, оттолкнув кавалера, влепила ему звонкую пощечину. Дамы принялись хлопать в ладоши. Бросив юноше в лицо охапку цветов, омега схватила наполовину опустевшую корзину и возмущенно скрылась за «забором». Погрустневший альфа уселся обратно на скамью, а потом, просветлев лицом, достал из-под нее тыкву и с глупой и мечтательной рожей вернулся к своему прежнему поглаживанию. Придворные встретили этот поворот событий одобрительным ропотом. Юноша сделал такое движение пальцами, будто выискивал в тыкве… отверстие. Альфы неприличнейшим образом захохотали, будто в самом деле увидели нечто чрезвычайно забавное, и Исли поймал себя на мысли о том, что, смотри он этот спектакль вместе с солдатами в военном лагере, ржал бы во все горло. Но здесь был Ригальдо, который одним своим присутствием делал такой балаган неуместным и неловким. Исли снова бросил на него взгляд – как и следовало ожидать, на скулах у его королевы уже проступил румянец, и, судя по плотно сжатым губам, даже крайне скудного опыта Ригальдо хватило, чтобы понять эти откровенные сальности. За «забором», где пряталась труппа, ритмично ударили бубны, и взорам зрителей предстали несколько смеющихся, молоденьких юношей и девушек, разодетых в праздничные крестьянские платья, с лентами и цветами в волосах. Все эти омеги были настолько красивее и свежее той, к которой главный герой только что приставал, что его грубые ухаживания стали выглядеть еще глупее и уродливее. Альфу увлекли в нехитрый танец, по большей части состоящий из кружения и кривляний. Незадачливый кавалер бросался то за красоткой в розовом, то за жеманником в голубом, но все ускользали, смеясь и корча рожицы, и в конечном итоге, повеселив публику, исчезли так же, как появились, незаметно утащив с собой вожделенную тыкву. И тут истосковавшийся по ласке альфа, горестно потоптавшись на месте, заприметил дыру в «заборе». Дальше Исли смотрел, борясь с желанием закрыть лицо рукой и в который раз приходя к выводу, что солдатня на передовой и высокое дворцовое собрание на самом деле мало чем отличаются, кроме того, что первые храбрее и честнее. Молодой альфа под бурные вопли ободрения пристроился к дыре и принялся совершать бедрами характерные движения, все быстрее и быстрее. И когда его наслаждение достигло пика, он попытался освободиться от нежной хватки своей деревянной возлюбленной, но ничего не вышло. Толпа дворян радостно улюлюкала, забыв обо всяких манерах, а бедный комедиант стонал и подвывал, как бы призывая на помощь небеса. Посреди наиболее горестного вопля из-за «забора» повалил благоухающий цветной дым, и в его клубах на сцену выпорхнуло юное созданье, златокудрая омега в возмутительном наряде, открывающем стройные ноги почти до колен. В руках она держала тонкую, гладко отполированную палочку с деревянной звездочкой на конце. – А это еще что такое, сир? – прошептали Исли на ухо, и он вздрогнул. Ригальдо ожег ему кожу дыханием. – По-видимому, фея-крестная, – ответил он шепотом. – Вы разве не читали сказок? Ригальдо промолчал, будто его король и господин ляпнул какую-то несусветную глупость. Фея прелестно изобразила хихиканье, прикрыв маленький рот ладошкой, а после сделала сложный пасс своей палочкой, и из-за «забора» снова повалил розовый дым. Исли решил, что нужно обязательно послать кого-нибудь из слуг выведать секрет этого колдовства: чем черт не шутит, если его получится сделать побольше да погуще, это может быть весьма полезно. Пока государя одолевали мысли стратегического толка, чародейство феи-крестной избавило героя-любовника от неприятности. С дурашливой улыбкой он потер мотню, что снова было встречено публикой ревом, смехом и хлопками. Когда шум утих, за кулисами раздалось мужское пение. В песне труппа наконец-то попыталась изложить историю словами: этот юноша добивался девы многие годы, но был для нее недостаточно красив, богат и силен, оттого не получал удовлетворения своим желаниям. Ибо дева все ждала кого-то лучшего, отваживая всех кавалеров, и так блюла свою честь, будто это была королевская казна. О прекрасная фея, пел невидимый комедиант, альфе нужна омега покорная и любвеобильная, ласковая и послушная. Даже песня не помешала Исли услышать, как Ригальдо втянул носом воздух. И от этого Исли, королю и повелителю, стало отчетливо не по себе. Фея взяла альфу за руку и повела его в танец. К пению присоединился женский голос, спрашивающий, зачем такому статному юноше старая дева, когда столько прекрасных омег ждет его внимания. На сцену между тем вышла та самая «красотка», уже без корзины и в другом платье, поярче и побогаче, чем прежде. Увидев, что ее воздыхатель танцует с развратной девицей, омега принялась презабавно раздувать щеки, изображая возмущение, и от этого густо наложенная на ее лицо краска вся пошла трещинами. Публика в очередной раз взорвалась хохотом, и вместе с ней, согнувшись пополам, стал хохотать и главный герой, потому что фея развернула его к возлюбленной, позволив в полной мере насладиться ее преображением. Он ржал и тыкал пальцем, а Исли смотрел только на то, как все сильнее белеют пальцы Ригальдо, вцепившегося в подлокотник мертвой хваткой. Освистанная дева убежала со сцены, а юношу с песнями окружили все те же омеги, теперь позволяющие себя приобнимать и целовать в щеки, потому что этот альфа стал свободен. Когда труппа вышла на поклон и отзвучали овации, Исли встал и объявил, что комедианты немало усладили слух и взоры двора, однако в такое тревожное время великим мира сего не пристало развлекаться, так что одного представления будет вполне достаточно, а оплату за труды можно взять у сенешаля. «Идите-ка подобру-поздорову, пока королева не призвала на ваши головы громы и молнии», – так и хотелось добавить ему. Придворные недовольно зароптали. Исли милостиво отпустил всех вернуться к своим богоугодным делам, однако вассалы не спешили расходиться, живо обсуждая подробности непотребства, коим им посчастливилось насладиться. Тогда Исли отважился посмотреть на своего супруга. Бледный как смерть, что живо напомнило о дне их помолвки, Ригальдо уставился куда-то в стену. – Позволите покинуть вас, ваше величество? – спросил он очень тихо. – Мне нездоровится. Исли погладил его по руке, с сожалением отметив, что Ригальдо закаменел от прикосновения, и сделал знак королевской страже. – Ступайте, мой дорогой, разумеется. Вам следует больше отдыхать, вы совсем себя извели трудами на благо королевства. Ригальдо вскинул на него взгляд – до того обиженный и грустный, что Исли принялся лихорадочно соображать, что же такого сказал. Но его супруг уже встал и, не оглядываясь, пошел к выходу из зала, и спина его была прямой и напряженной, а голова – высоко поднятой. От всего этого навряд ли можно было ждать чего-то хорошего. *** До самого вечера Исли, приведя в смятение и легкую панику своих рыцарей, проверял состояние замковых казарм и вооружения солдат. Когда стемнело и продолжать можно было разве что при свечах и факелах, Исли вынужденно признался себе, что у него закончились придирки, а никаких серьезных проступков так и не выискалось. Подосланные сенешалем слуги уже дважды интересовались, не желает ли его величество отужинать, и на третий раз, словно в дурацкой сказке, он согласился, приказав накрыть в опочивальне. Исли едва успел отломить хлеба, когда дверь в покои королевы открылась и на пороге появился Ригальдо. На нем было темно-синее домашнее платье, запахивающееся спереди и подвязанное широким поясом, а в треугольном вырезе виднелась тонкая сорочка. Волосы Ригальдо были распущены, одна прядь переброшена наперед – смолянисто блестящая в свете свечей, будто гадюка. Мальчик сделал шаг, и, опустив взгляд, Исли увидел, что он босой. За спиной, в покоях королевы было темно, но Ригальдо не выглядел сонным, и у Исли закралось нехорошее подозрение, что его поджидали во мраке, как доверчивую добычу. – Мой дорогой? – он постарался придать голосу легкости. – Чему я обязан видеть вас так поздно? Ригальдо ответил не сразу. Его пальцы принялись теребить пояс, а потом он словно осознал, что делает, опустил руки и сказал: – Я пришел спросить, чем могу служить его величеству. У Исли возникло немалое желание воспользоваться этим предложением наиприятнейшим для себя образом, наплевав на все хлопоты о душевном состоянии своей королевы. В конце концов, тот, кто говорит, должен быть готов отвечать за свои слова делом… и телом. Кажется, похабная пьеса о любовном томлении распалила его куда сильнее, чем он сам готов был себе признаться. – Вы немало меня обяжете, – сказал он, – если перестанете ломать комедию и прямо скажете, что задумали. Ригальдо вспыхнул и ухватился за дверной косяк. – Комедию? – почти прошипел он, сузив глаза. Исли так и прирос к стулу: ему не раз доводилось видеть, как мальчик обращается в подобной манере к слугам и домочадцам в замке Двух Рек, но ни разу Ригальдо не позволял себе ничего такого в разговоре с королем. – Мне нужно придерживаться правил хорошего представления, столько же занимательного, сколь и поучительного? Или ограничиться смирением и послушанием господину? – с каждым вопросом он говорил все громче, пока не перешел на крик. – Задрать юбку до колена или вовсе снять платье? Быть готовым отдаться по первому зову – или его величеству интересно завоевывать крепости? Как мне поступить, мой господин? Его голос сорвался, на щеках горели яркие пятна, рот кривился. Впервые на памяти Исли Ригальдо выглядел не только по-настоящему злым, но и совершенно не красивым. – Мой дорогой, – произнес Исли, вставая из-за стола. Ригальдо отшатнулся – не такой уж смелый, каким хочет казаться, – вы испытываете мое терпение. Мне казалось, мы все уже с вами выяснили, и не вынуждайте короля повторять его клятвы. – Он подошел вплотную к Ригальдо, с вызовом задравшему подбородок, чтобы смотреть Исли в глаза. – И если вы хотите видеть в вашем законном супруге похотливое животное, у которого нет ни совести, ни сострадания, то, пожалуй, мне придется запереть вас в какой-нибудь башне с зарешеченными окнами. Можете там лелеять жалость к себе до самой течки, пока ваша сегодняшняя эскапада насчет платья не станет уместной! И с этими словами, тяжело выдохнув, Исли взял свою королеву за плечи и буквально вытолкнул за порог, после чего захлопнул дверь и с удовольствием повернул ключ в замке. В покоях королевы что-то с грохотом разбилось о стену – и снова настала благословенная тишина. Исли вернулся за стол и, сунув в рот кусочек сыра, принялся усердно жевать. А потом поймал себя на мысли: «Вот ведь чертово наказание, реповая невеста!» – совершенно неизящно прыснул со смеху и поспешил запить конфуз вином. Исли отсалютовал кубком запертой двери. Густые тени по углам напомнили, как в детстве он боялся темноты, потому что был уверен, что она кишит чудовищами. Потом отец вложил в его ручонки тренировочный меч и пояснил, что всякому чудовищу можно хорошенько ткнуть в глаз – оно и присмиреет, чтобы не лишиться второго. Ну что же, покойный батюшка, чтоб его там черти под бока вилами не тыкали, не дал никаких ценных советов на случай, если угораздило жениться на чудовище – пусть и прехорошеньком. Не пропустите зрелища, благородные господа: Ригальдо Алонзо Ринс, королева и матушка многострадальному Ладвику, гроза бездельников и благодетель армии, целомудренный и строгий – и пьющий кровь супруга ежедневно не менее чем по столовой ложке. *** – Королева необыкновенно мила, – сказала Исли аретузский посол, моряк и путешественник Дана Сантьяго. – Как дикая вязкая ягода... Как это у вас на севере говорится... Терп? – Терн, – поправил Исли, пряча ухмылку за кубком. – Терн – терпкая ягода. Очень колючая. Госпожа Сантьяго, чернявая смуглая альфа, прибывшая с дипломатической миссией, превратила свой визит в форменное бедствие. Исли все-таки пришлось дать небольшой пир, потому что посол обрушилась на столицу с подлинно аретузским шиком: в тронный зал ее сопровождали невольники всех четырех полов, караван подарков и леопард на цепи. Посол цветисто превозносила хвалу правлению Исли, рассыпала вокруг себя блики от алмазного ожерелья на шее и слишком долго задерживала возле своих губ пальцы Ригальдо каждый раз, когда наклонялась поцеловать руку королевы. В какой-то момент Исли, знакомый с Даной Сантьяго не первый год и обычно получавший искреннее удовольствие от созерцания постных рож совета в ее присутствии, вдруг почувствовал, что с него хватит. Все пакты были заключены и подписаны еще днем, а поздний пир и неумеренные возлияния способствовали лишь ненужной хандре и неуместной откровенности, опасной подле чужого посла. Не содействовало хорошему времяпрепровождению и общество Ригальдо, просидевшего весь вечер рядом, молча вертя в руках позолоченный кубок. Его супруг столько раз подавал слуге знак наполнить кубок, что Исли уже стал подумывать, как бы поделикатнее выставить королеву в опочивальню. К счастью, Ригальдо сбежал сам, угрюмо сославшись на головную боль. Отчасти этому способствовало вино, отчасти, как подозревал Исли, – становящиеся все более раскованными откровения посла об одинокой моряцкой жизни. Если верить Дане Сантьяго, в каждом порту восточного моря ее ждала хотя бы одна временная жена. Исли не мог сказать, что преждевременный уход супруга его расстроил. – Прошу прощения, – сказал Исли послу, сделав знак приблизиться распорядителю пира, – но мой долг верного супруга – пойти и справиться о здоровье моего омеги. Вы же неограниченно можете пользоваться моим гостеприимством, или, если хотите, мой человек проведет вас по дворцу и обеспечит всем необходимым... В том числе и обществом придворных омег. – Особенно обществом омег! – лукаво сказала посол и понизила голос. – Хотя я предпочла бы сейчас быть на вашем месте... Хранить супружескую верность гораздо приятнее, когда супруг так пригож, и уже час как, по-видимому, ожидает ваше величество в опочивальне! Подавив желание немедленно утопить посла в бочке с мальвазией, Исли вежливо рассмеялся. – К счастью, Господь все устроил так, что каждый из нас в эту ночь останется при своем. По пути через замковые галереи он обнаружил, что весь хмель от выпитого им сладкого вина куда-то испарился, оставив только глухую усталость и желание спать. Исли был рад этому не слишком достойному состоянию, малодушно оттягивая следующий визит в спальню королевы. После «поучительной» во всех смыслах пьесы и последовавшей глупой ссоры прошло уже три дня, за которые Исли так и не нашел времени пообщаться с супругом наедине. Они виделись только в присутствии слуг и придворных, среди которых – Исли должен был это признать – Ригальдо вел себя безукоризненно, но по вечерам, когда король возвращался в свои покои, из комнат королевы не доносилось ни звука. При мысли о том, что он снова может увидеть на лице Ригальдо то выражение, с которым мальчик орал на него после представления, Исли становилось смешно и тошно, поэтому уже три дня, как дверь в смежные комнаты оставалась заперта. – Стойте здесь и никого не впускайте. Особенно похотливых послов, – с зевком скомандовал Исли своей страже, оставляя ее за порогом. Слугу, караулившего со свечой, чтобы помочь раздеться, он прогнал и тут же пожалел об этом, пробираясь ощупью к постели. Аретузское вино подсовывало ему под ноги то ковер, то кресло, то стойку для оружия. Не хватало, чтобы завтра король вышел к придворным с подбитым глазом. Это наверняка добавило бы волнующих сплетен о нем и о Ригальдо. Будто отвечая его мыслям, откуда-то донесся тихий звук. Исли замер, и звук повторился. Обрывочный, легкий полувсхлип-полустон. Черт! Уже добравшись до самой кровати, он развернулся и двинулся к столу, нащупал свечу и огниво и высек искру, отчаянно сдерживая желание выругаться. Он знал, черт возьми, знал, что так и будет. Его омега ревел ночами в своей комнате, когда коронованный супруг не мог его видеть. Это было до того обидно и неправильно, что Исли без колебаний шагнул к двери, бесшумно отомкнул замок и, мрачный и взведенный, ввалился на половину супруга. Последовавшее он запомнил в мелочах. Сначала он услышал дыхание. Прерывистое и частое, то замирающее на пике долгой паузой, то снова торопливо нарастающее. Огарок свечи в его руке отбросил неровную дорожку света на полу, обрисовал фигуру самого Исли – высокий черный силуэт с поднятой рукой, причудливо переплел пятна света и тени на постели. Пятна шевелились. Прищурившись, Исли разглядел откинутое одеяло, раздвинутые голые коленки и характерные движения рук. Услышал столь же характерные звуки, навевающие мысли о маслобойне, а вслед за ними – сладкий, гортанный стон. Тень Исли на стене ошарашенно качнула головой – и стон оборвался на растерянной ноте. В полном молчании Исли смотрел, как его супруг медленно садится на своем ложе, и впитывал взглядом все: растрепавшуюся косу, задранный подол, голое плечо в вороте сползшей ночной рубашки. По виду Ригальдо было не похоже, чтобы он бурно рыдал. Совсем наоборот. «Ну конечно, – со странной смесью печали, негодования и облегчения подумал Исли. – Выходит, мы тут совсем не дураки потешить плоть. А как доходит до необходимости согреть своего короля, так лучше смерть, чем позор. Сукин ты сын!» Усталость, ревность и беспокойство, копившиеся в нем последние недели, не позволили ему опустить завесу жалости над этой сценой. Он шагнул вперед и, привалившись спиной к закрывшейся двери, почти весело спросил: – Любовь моя, а вам известно, что святая церковь почитает ваши действия непристойным грехом? И поднял свечу выше, чтоб получше насладиться реакцией Ригальдо. Посмотреть было на что. Его юный супруг, часто и близоруко моргающий от света, стал настолько багровым, что посоперничал бы в цвете со свеклой. Он скрестил ноги и неосознанным защитным жестом прижал к животу подушку, точно она могла скрыть приметы его стыдных действий. На Исли Ригальдо не смотрел, уставившись на столбик кровати. Исли не ждал, что мальчик в этой ситуации найдется с ответом, и поэтому был удивлен, услышав его голос. – Ну что вы, сир, – глухо сказал Ригальдо, терзая косу. – Грех – тратить впустую плодородное семя альфы... А я – омега. С омег какой спрос? И выпрямился настолько, насколько это было можно, взмыленный, красный, по-прежнему прожигая взглядом резной столбик. Уже приготовивший следующую порцию шпилек Исли одобрительно фыркнул. Но потом, решив не идти так быстро у мальчишки на поводу, добавил в голос строгости и спросил: – Надеюсь, объектом вашей страсти не послужила посол Сантьяго, потому что иначе мне пришлось бы обвинить вас в измене... государству и королю? Вот тут-то скверный мальчик взглянул на него и обиженно спросил: – Сир, вы издеваетесь? – Ни в коей мере, – смертельно серьезно сказал Исли, вертя огарок: фитиль почти догорел, и капли воска обжигали пальцы. – Ибо только внезапно поразившим вас чувством я могу объяснить сей... непривычный завидный пыл. У Ригальдо что-то дрогнуло в лице. А в следующее мгновение он отвернулся и рухнул на подушки. «Проклятье», – подумал Исли. Но против его ожидания мальчишка не стал рыдать. Пошарив в щели между тюфяком и массивным резным изголовьем, он извлек оттуда... потертый кожаный ремень. Очень знакомый ремень. – Сир, это ваш подарок, – сказал Ригальдо, держа пояс Исли. Голос у него странно звенел. – Вы носили его на войне и в походах, до сих пор он пахнет вами. Я держу его здесь, потому что не нашел другого тайника, куда слуги не сунут свой нос. Не проходит ни дня, чтобы я не дотронулся до него, когда ложусь спать... Как вы думаете, о ком я при этом думаю? О после Сантьяго?.. Исли выронил свечу и торопливо затоптал огарок, прежде чем занялся бы ковер. Это случилось как можно более вовремя. Теперь уже он не хотел, чтобы Ригальдо видел его лицо. Погрузившийся в темноту мальчик тихо и несчастно сопел. Исли вытер руки о тунику и двинулся на этот звук. Присел на край кровати. – Тогда почему?.. – он не договорил. Ригальдо и так должен был его понять. – Не знаю, – еле слышно откликнулся тот. – Но я не могу так, как надо. Как будто вся моя сущность восстает против этого. Больно, стыдно... Дурная, дрянная из меня омега... – Охо-хо, – сказал Исли и покачал головой, почувствовав, как улетучивается его желание идти спать, уступая место жалости, странной нежности и азарту. – А идите-ка сюда. Он обнял Ригальдо за плечи и сразу же ощутил, как эти плечи напряглись под его рукой. Исли погладил его по волосам. – Да не бойтесь вы, – он старался говорить добродушно и весело. – Я совсем не хочу причинять вам страдания. Помните, я обещал показать, как это возможно по-иному? Вы ведь не думали, что вот это самое, что вы сейчас делали, станет гораздо приятнее, если делать это вдвоем? Темнота откликнулась шокированно и осторожно: – Сир?.. – Ага, – отозвался Исли, скинул сапоги и улегся на развороченную постель с ногами. Нарочно не стал раздеваться целиком, ограничившись тем, что распустил завязки штанов. Нашел в темноте руку Ригальдо и пристроил ее куда следует. А сам принудил супруга улечься рядом, обнял за плечи и подтянул его длинную ночную рубашку до бедер. Ригальдо дышал рядом совершенно беззвучно, но Исли чувствовал, как вздымается его грудь. Член Ригальдо лег в ладонь, как влитой. Исли погладил его, чувствуя, как внутри шелковистой, мягкой плоти прокатывается первый долгий толчок крови. – Сир, а как же... грех? – с чем-то похожим на вызов вновь заговорил проклятый мальчишка. – Что вы! Какой же это грех между супругами! – радуясь, что архиепископ не может его слышать, вдохновенно понес Исли. – Я вам больше скажу. В эпоху святых походов это не считалось грехом между рыцарем и оруженосцем. Сами подумайте. Какой же это грех, если... поход святой! – А если у меня не получится? – выдал Ригальдо свой последний блистательный аргумент. Его рука исследовала территорию в штанах Исли так же осторожно, как лазутчик, изучающий укрепления чужой крепости, но Исли чувствовал: гарнизон крепости уже поднят по тревоге и ждет. Он повернул голову, коснулся губами горячего уха, прихватил мочку и лизнул. – А я уверен, что отлично получится, – сказал он тихо, настойчиво понуждая руку Ригальдо двигаться смелее и одновременно поглаживая его самого. – Здесь не требуется иного опыта, кроме того, который у вас уже есть. Ну, давайте, радость моя. Делайте так, как бы вы хотели, чтоб было хорошо вам. – Прямо так? – неожиданно деловито уточнил Ригальдо. Его пальцы куда-то исчезли, но прежде чем Исли успел испытать досаду, вернулись на место – скользкие от омежьей смазки. «Боже, он знает в этом толк», – подумал Исли, с трудом справившись с дыханием. Его сердце сильно забилось, а член тяжело и болезненно качнулся. Он закрыл глаза и продолжил рассеянно и ласково тешить Ригальдо, а вслух сказал: – Да, прямо так. И тогда Ригальдо, которого он все еще прижимал к себе, встрепенулся и навалился сверху, закинул на Исли ногу, вынуждая его перекатиться на спину. А затем, часто дыша в губы, обхватил его член влажной жаркой ладонью и задрочил, двигая кулаком с изрядной сноровкой – так, словно задумал выдоить царственного супруга до капли, до того, как тому придет в голову мысль использовать своего омегу как-то еще.