исповеди городских кварталов

lil wayne feat. bruno mars - mirror

　 　Ноябрь стучит по черепной коробке обжигающими бархатную кожу морозами с интервалом ровно в три секунды. Острые ветви оголенных деревьев стучат по треснувшим, латанных-перелатанным дешевым канцелярским скотчем окнам заброшенного лофта, наполняя полупустое помещение треском собственной души. Сквозь очередную трещину на потолке, — пора менять место жительства, да? — снова сочится вода, образовывая тоненький ручеек, протекающий через весь лофт к так называемой кровати: скомканные растрепанные подушки, пропитавшиеся запахом дешевого топлива одеяла и что-то на подобие матраса. Скудно, но бороться с несправедливостью гнойной жизни Готэма в самый раз. 　 　У Селины Кайл между ребрами и сердцем однажды была толстая прослойка украденной из местного госпиталя ваты, но Брюс Уэйн бережно выжег все до остатка. Он заставил ее чувствовать, поверить в банальную человеческую привязанность, а потом оставил мерзнуть в каменной заброшке, вслушиваться в тихий цокот осеннего дождя. Кончики пальцев обжигает неистовый огонь его прикосновений — горькое послевкусие продолжительного одиночества, которое ледяными оковами сжало (не)монотонно бьющееся в груди сердце Кошки. Металлический грохот об ломкие стенки костяной клетки эхом отдается на задворках души, заставляя Кайл раз за разом невольно вздрагивая, пробуждаясь от болезненно-лихорадочного сна. Она испуганно жмется спиной к сырой стене, калачиком скручиваясь на дрянном куске запятнанного каким-то дерьмом одеяла. Тело судорожно покрывается легким морозом, а каждый тяжелый вздох сухим кашлем отбивается от скрипящих из-за ноябрьского ветра оконных рам. 　 　Брюсу Уэйну, наверное, сейчас хорошо сидеть возле горящего камина с потрескивающими дровами, озадаченным взглядом окидывая утренний выпуск Готэмской газеты. Он вряд ли думает о том, каково Селине задыхаться от душащего простудного отека, не в силах подняться даже на ноги, чтобы банально на последние оставшиеся доллары купить что-нибудь согревающее. Кости буквально выворачивает наружу — она глухо стонет, покрепче сжимая нервно подрагивающие веки. У нее нет дворецкого, который вызовет врача на дом — плевать. У нее нет Брюса Уэйна — и от этого, фактически, хочется сдохнуть. 　 　Ее организм поражает явно не какой-нибудь неизлечимый вирус. Ее организм, разве что, по клеточкам отравляет любовь. Острым лезвием именного куная скользит по натянутым, словно гитарные струны, нервам, рефлекторно выдавливая: мне тебя не хватает. Вчера не хватало, когда беспомощность гнойными ранами раздалбливала хрупкий позвоночник; сегодня, когда температура под сорок и умереть равносильно облегчению; завтра, когда алый закат снова обнимет дымные улицы города. Постоянно. 　 　Через сжатую линию пересохших губ яичной слизью на треснувшем бортике металлической ванной остаются плевки протухшего завтрака: Селина затасканным рукавом секондхендовской толстовки оттирает рот, морозя посиневшие пальцы под ржавой водой. Красные моря хрупких капилляров неровными узорами расползаются по белому глазному яблоку, токсичной болью застилая согнувшуюся под натиском внешнего мира гордость — Кайл испуганно отшатывается, увидев изнуренное лицо напротив. Впалые скулы и глубокие темно-серые вены на веках утяжеляют стеклянный взгляд из-под редких ресниц: избитая острыми костяшками судьбы девчушка в отражении треснувшего зеркала это она сама. Она судорожно глотает неистовую боль, промокшими на раздолбанном подоконнике ажурными салфетками вытирая запекшуюся кровь над рассеченной бровью. Загрубелые мозоли на маленьких ладошках неприятно царапают перемерзшую бархатную кожу, оставляя тупые белые следы вдоль виска. 　 　Тусклый свет фонаря сплетается в мелком дрожании луж с круглым диском полной луны, истинное обличие которой мелким инеем замерло на мутных оконных створках. Кошка перегибается через раму, борясь со знойным головокружением: тонкими пальцами хватается за импост, склонившись над городской пропастью мерцающих огней. Ноябрьский ветер любезно играет с запутанными молочными волосами, которые влажными комками липнут к шее и щекам. Селина воинственно борется с подступившей болезненной тошнотой, стараясь найти спасение своему недугу среди шума городских кварталов, которые глухим гулом отдаются в эластичных ушных перепонках. 　 　— Чокнутая, выпадешь сейчас! - грубый бас откуда-то снизу чуть слышно доносится до восьмого этажа заброшенной многоэтажки. Кайл заходится глухим прокуренным смехом, еще больше склонившись вниз. Она на мгновение отпускает руки, словно птица разведя их в стороны — противный осенний дождь впервые кажется райским наслаждением, аккуратными каплями скатываясь по выгнутому позвонку. Она ловит сбивчивым дыханием холодящий воздух, впитывая сырость Готэма на полную грудь: очередной приступ простудного кашля заставляет ее внезапно пошатнуться, пополам сгибаясь от крипатурной боли в животе. 　 　Селина сломалась пополам, словно дешевая кукла Барби из детства: ее так же, использованную и потрепанную, выбросили на свалку потерянных надежд, будто она вселенская пустота в звездном космосе Брюса Уэйна. В сладостной бочке майского меда внезапно оказалась смольная ложка дегтя — она вязкой слюной размазывает ее по фильтру дешевых киосочных сигарет. Он — пустышка, которая красивыми эпитетами выгравировала радужно-зефирное "люблю" на едва ли сросшихся ребрах Кайл. Цыганская игла предательства насквозь пронзила ее сердце из чистого золота, когда он попросил ее просто уйти. Хрупкие шестеренки заржавелого механизма со скрипом рассыпались на мелкие запчасти, невольно разбивая фарфоровые чувства. 　 　Она в каждом силуэте видит его: с места бездумно срывается, а потом разочарованно застывает, счесывая кулаками пыль с каменных зданий. Кровь золотистой корочкой застывает на костяшках, когда она дрожащими от холодами руками отсчитывает завалявшиеся в кармане монеты: ровно пятнадцать центов. Ее даже в самом дешевом пабе пошлют к чертовой матери, за ворот толстовки выволочив из помещения. 　 　Селина Кайл слишком слаба, чтобы бороться. Селина Кайл слишком одинока, чтобы восстановиться. 　 　— Хеееей, Кошка, - Харви вальяжно разжевывает провонявшиеся домашним маслом пончики, искажая пропитое лицо в кривой улыбке. Она мимолетно хватается за него взглядом, а затем невольно оступается с бордюра, сваливаясь на полицейскую машину. Тупой удар хребтом отдается электрическим разрядом по всему изнуренному болезнью телу, из-за чего Селина протяжно стонет. 　 　— Дерьмово выглядишь, - констатирует факт детектив, за локти приподнимая бродягу. Он молча протягивает ей свой горячий кофе и салютует, желая хорошего вечера. Кайл в ответ лишь приглушенно шипит, сплевывая разведенную со слюной кровь на тротуар. Садясь в автомобиль, он невзначай интересуется: "Где твой друг, Кошка?", но не получает ответа — она умело скрывается в толпе, беспомощно опираясь на холодные стены серых крепостей заброшенных проулков. 　 　Ноябрь царапающим нёбо холодом забивается под край заношенной толстовки, когда Селина без сил опускается на затоптанный тротуар. Ей слишком хочется умереть, чтобы переживать о том, что место для ночлега можно выбрать и получше. Она лишь жмется разгоряченным из-за повышенной температуры тела лбом к ледяному фонарному столбу, вздрагивая от любого дуновения ветра. Веки смыкаются буквально машинально — она безрезультатно борется с собственной слабостью, шершавым языком раз за разом проводя по пересохшим дрожащим губам, слизывая остатки горького кофе. 　 　Она почти сдается в тот момент, когда последняя надежда, последняя крошка упрямства девственным хрустом растворяется под каблуками проходящих мимо людей: картонный стаканчик бесшумно выскальзывает из ослабших рук, заливая темной жидкостью побитый асфальт. Кошка медленно сползает по железному столбу, жадно хватаясь воздух ртом: лихорадка с новой силой выламывает ее кости изнутри, заставляя содрогаться в беззвучном плаче. 　 　Брошенная девчушка никому не нужна в этом большом мире с высокими зданиями, амбициозными людьми и счастливыми улыбками на билбордах. Бедняжка-сирота, мерзнувшая посреди грязной улицы в ноябре в единственной тонкой толстовке, никого не интересует: офисные планктоны в длинных пальто поскорее минуют мимо нее, делая вид, будто им нет дела, будто ее не нужно спасать. Они вряд ли вспомнят за семейным ужином в теплой квартире о исхудавшей бродяге с улицы, которая из последних сил держала веки открытыми, стараясь не провалиться в болезненную бессознательность. Человеческое равнодушие выжигает веру в лучшее быстрее умышленного пожара — Кайл готова сгореть в этом огне окончательно. 　 　— Взгляни на меня, эй. Пожалуйста, - теплые бархатные ладони касаются ее румяных щек, осторожно приподнимая измученное личико, - я тебе помогу. Только не засыпай, хорошо? 　 　Знакомый любимый голос финским ножом вспаривает аккуратно зашитые разноцветными нитями кровоточивые раны, заставляя Селину нервно дернутся. Теплая пуховая курточка осторожно ложится на ее неестественно выпирающие плечи, разгоняя тепло по истощенному телу. Она видит его — Брюса Уэйна. Он обеспокоенно растирает ее тонкие холодные пальцы, мягкими губами касаясь лба: очевидно констатирует, что у нее жар. 　 　— Не... Трогай меня, - она злостно плюет в лицо ему свою неприязнь, отпираясь худыми руками, - не смей ко мне прикасаться. 　 　Кошка коленом заезжает ему где-то в районе живота и поспешно поднимается, непокорно сбрасывая куртку на землю. Ее мутит: перед глазами цветные разводы, приступом рвоты подступающие к горлу. Она уверенна, что это из-за отвращения к Брюсу, а он непоколебимо спокойно обнимает ее, заботливо натягивая пуховик на дрожащее тело. Селина готова сдаться перед своей гордостью, если бы слезы Ниагарским водопадом не обжигали холодные яблочки щек. 　 　— Я не хочу тебя знать, подонок, - хрипит сквозь сжатые зубы, пытаясь проявить свою независимость, но ладонями забирается под его свитер, пальцами прижимаясь к теплому животу. Спокойное дыхание Уэйна выравнивает ее дикое желание сломать его аккуратную носовую перепонку: девичье тело безжизненным пластом сваливается в его объятия, когда очередной приступ кашля разрывает гелевые легкие. 　 　— Прости меня, - он натаскивает на ее кудрявую голову капюшон, слабо улыбаясь сквозь взвинченную обеспокоенность. Непонимающим взглядом мечется по впалым скулам, усталым глазам, искусанным губам — впервые за последние недели настолько точно осознает, что сам ее так сломал. Чертов скульптор, медленно разбирающий по кирпичикам свое лучшее творение. 　 　— Отпусти меня. 　 　— Никогда больше.