исповеди городских кварталов

любовь все покрывает, всему верить, все переносит.

　 　В поместье Уэйнов пусто. Альфред не вернулся даже в канун Нового года, а озолоченные детки богатых родителей испарились быстрее предрассветного тумана. Брюс не сразу понял, что остался один. Заменял живое общение чтением Бодлера и распитием тридцатилетнего коньяка: горьковато-щиплющий привкус мятной конфетой тлел на кончике искусанного языка, вызывая чуть заметное жжение чувствительных стенок глоток. Звонкий грохот стеклянных бутылок премиум класса сентябрьскими колоколами отбивался от эластичных ушных перепонок, разбрызгивая медные капли по затоптанному паркету. Жидкость оставляла неприятные влажные пятна на полу, к которым липли скатавшиеся клочки лейбовых свитеров — издалека напоминало кошачью блевотину. Спустя одиннадцать дней организм сдал позиции — интоксикация крысиной отравой раскрошила кетоновые тельца в алой жиже и Брюс рассек мимическую морщинку на переносице, тряпичной куклой свалившись на край стеклянного стола. В чувства его привела душащая стальными лапами сквозь плотный бессознательный туман тошнота — рвотные плевки бесцветным желе застыли на краю серого гольфа. 　 　В доме воняет дешевым табаком; Брюс вальяжно обсасывает сплюснутый фильтр, сглатывая сгустки поджелудочной кислоты. Он сидит каждый вечер на крыльце потерявшего свой прежний вид дома, струшивает мерцающий на фоне безлюдного двора пепел и пустым взглядом вырисовывает имена потерявших людей. А потом падает первый декабрьский снег: лапатый, похожий на крупные овсяные хлопья, залитые молоком. Хрупкие снежинки трепетно растворяются, застывая на его горячих обветренных ладошках. Мальчишка устало тянет грустную улыбку; после, сквозь угольную темноту, слышится надрывный плач — он потерялся. Сбился с верного пути, до пульсирующих вен счесывая кожу об колотый асфальт, и по самую рукоятку воткнул финский нож в судорожно вздымающуюся грудь тем, кто протягивал руку помощи — лезвие искусно прокрутил и столкнул с обрыва. Он буквально топчется на могилах погибших отношений, шершавым языком слизывая соленые слезы стекающие по румяным от холода щекам. 　 　— Идиот ты, Уэйн. Идиот, - он кричит на собственное заляпанное отражение в матовых окнах, сгибаясь пополам от душевной боли. Потерянный семнадцатилетний подросток, с опухших от количества влитого алкоголя лицом — мутит от внешнего вида. Тонкая кайма почерневших от поджелудочной дисфункции губ слоится прозрачной слизью, скачанные катышки остаются на сгибе большого пальца; венозные веки тяжело поднимаются на каждом глубоком вдохе, красными белками растворяя чувство вины вокруг коренистых радужек. Зализанные грязные волосы ерошатся от снега: Брюс брезгливо проводит пальцами по жирным корням, недовольно морщась. 　 　Альфред принял бы смерть за него. Альфред отдал бы собственное сердце, собственную душу, лишь бы избалованный самоуверенный мальчишка жил — крошка Уэйн впервые за последние месяцы осознает, что Пеннивоурт не просто дворецкий. Он кричит его имя в пустоту, срывая ослабшие голосовые связки и бессильно сваливается на колени, болезненно расшибая выпирающую косточку; адская моральная боль заглушает жгучую физическую. Он должен вернуть его. Немедленно, поднять на ноги всех: Гордона, Люциуса, Сел... Селину. 　 　Молчание рассекает тонкие нейроны кухонным ножом, заставляя Уэйна инстинктивно вздрагивать при каждом дуновении зимы. Он танцует на собственной могиле, каждым глотком элитного алкоголя загоняя себя все глубже и глубже под землю; что-то невольно перекрывает ему путь к воздуху. Одиночество выедает желание жить десертной ложечкой, на дне фарфоровой посуды остается лишь тонкий слой приторно-сладкого Брауни. Ненависть к себе посыпает рождественский пирог горькой ванилью. В центре едкой смеси выжигает чувствительную сетчатку алая вишня: она тягучей кислотой забытого поцелуя нагнивает на покрасневших миндалинах. 　 　У Брюса могло быть все: семья, друзья, собака, любовь всей жизни. А, в итоге, не осталось ничего, кроме скрипящих входных дверей и дрожащего от тишины дома, от стен которого отбивается эхо беспомощного крика мальчишки. Он расхаживает между высокими яблонями, дрожащими пальцами хватаясь за ускользающие воспоминания: лето, слепящее солнце и собирающий в вязанную корзину плоды Альфред. Он остроумно шутит, невольно упоминает мисс Кайл — безвинный Брюс прячет смущенную улыбку в ладошке. От бисквитного привкуса шарлотки остается лишь горькое послевкусия прошедшего времени: в настоящем Уэйн один бережно стряхивает налипший снег с ветвей деревьев. Он снова садится на крыльцо, машинально тянется к лежащей на бетонных ступеньках пачке сигарет и вдруг получает сильный толчок в спину. Тело по-прежнему воспринимает рефлексы, мозг невольно туманится и тошнотным комом подступает к горлу — он резко вскакивает, заезжая кулаком в пустоту. 　 　— Господи, какой ты жалкий, - знакомый бархатный голос разбивает кирпичную стену. Селина презрительно окидывает его взглядом и молча заходит в дом, обхватывая хрупкое тело дрожащими руками. Она не читает моралей, не старается пересечься с удивленным Брюсом взглядом, лишь бесшумно скользит к камину и склоняется к полу, расстегивая курточку. Влажные волосы липнут к белоснежной коже, обволакивая приоткрытые пухлые губы — Уэйн забывает, когда в последний раз видел ее так близко. Она долго копошится где-то у подножья стены, а потом постепенно расправляет позвоночник, упершись ладонями в бока: на паркете неуверенно топчется щенок, мокрыми лапками балансируя на скользкой поверхности. 　 　— Его зовут Микки, - Селина аккуратно подставляет сбитый носок ботинок рыжему комочку шерсти, чтобы он смог упереться во что-нибудь. Черные глаза-пуговки испуганно мечутся по широкой комнате; хвост невольно бьется об ногу девушки, создавая глухой гул в безмолвной тишине, - я нашла его возле бывшего клуба Фиш. Его выбросили в коробке, ублюдки. Будто бы не понимают, что он совсем малыш... 　 　— Почему пришла ко мне? 　 　— Новогодние чудеса. Но не для тебя, - она кратко кивает в сторону щенка и, осторожно подтолкнув его к ковру, поспешно разворачивается, чтобы уйти, но слышит тихое "не бросай меня". Кайл застывает на самом пороге, тонкими пальцами обхватив дверной откос; долго молчит, внимательно следит за кружащимися в вальсе снежинками, а потом издает негромкий смешок: 　 　— Найди Альфреда, мой тебе совет. И прими душ. 　 　Брюс неуверенно подходит к ней сзади, как тогда, в первую их встречу, — воспитание берет вверх, присутствие красивой девушки рядом вгоняет в краску. Он опаляет оголенную шею своим дыханием, замерев буквально в сантиметрах от нее: не смеет подступить ближе, а уж, тем более, коснуться. Слишком много сказанного громких фраз, слишком много важного растворилось в шуме бытовушных споров. Рядом с ней его сердцебиение постепенно приходит в норму — ощущает это буквально на эмоционально уровне. 　 　— Так и будешь стоять? - Селина смотрит на него через плечо и хмурится в привычной манере. 　 　— Прости, - Уэйн обнимает ее за талию, холодным носом утыкаясь в затылок. От нее пахнет уличным кофе и кошачьим кормом. Знакомый, родной запах завязывает тугой канат внизу его живота: скучал. Бабочки активно прогрессируют из коконов, острыми крыльями рассекая взвинченные нервы. 　 　— Засунь извинения себе в задницу, Брюс, - шершавые ладони накрывают его длинные пальцы. Двухсотвольтовый разряд мимолетно проходится по телу: Кайл иронично смеется, когда ощущает россыпь мурашек по его коже, - и найди Альфреда, болван.