исповеди городских кварталов

　 　Там где горизонт рассекают горные хребты каменных змеев, где снежные конусы тянутся к облачному небу, где железные зубцы канатных дорог возвышают над высотой, Брюс находит собственное умиротворение. Снежные, липкие хлопья цепляются за взъерошенные ворсинки шерстяного шарфа, накинутого вокруг шеи в качестве галантного дополнения к кашемировому пальто с серебристым отливом. У него пересыхает аристократически-белая кожа, покрываясь клоками морщин вдоль выпирающих косточек. Щеки наливаются багрянцем после щекотных укусов швейцарских морозов, однако Уэйн лишь крепче сжимает хрупкую ладошку Селины, протискиваясь между толпами отдыхающих. 　 　— Лучше бы полетели в Испанию, - Кайл в Церматте не нравится; она обреченно тащится за Брюсом, неумело балансируя на покрытой битым стеклом льда дороге, крепче хватаясь длинными пальцами за тонкое запястье со вздувшимися венками на бьющемся восемьдесят ударов в минуту пульсе. Кайл мечтала о палящем солнце, поцелованных бронзой солнца девушках в бикини на южном побережье Средиземного моря и тлеющем на кончике языка бри. В ее планы никак не входило натягивать нелепую вязанную шапку с песцовым бубоном на затылке и страдать из-за пересохших "не целуй меня на улице, Уэйн" губ. 　 　— Мы почти пришли, - у подножья Маттерхорна он всегда по-идиотски счастливо улыбается — тянет потрескавшиеся на холоде уголки, ловит ртом каждое дыхание заледенелой природы с пылающей душой и приветливо салютирует ежегодным постояльцем. Его спутница, как минимум, чувствует себя неуютно среди увешанных мерцанием новогодних гирлянд зданий с живописными картинами семейного благополучия внутри, за отполированным стеклом, выходящим на улицу. Мутит от голливудской идеальности: "я хочу домой, Брюс", там пахнет заваренной в фарфоре брусникой, там подушки смяты в последствии рассветной ласки, там каждый дюйм твоего тела — мой. 　 　Он приводит ее в двухэтажное, сырое здание со стеклянными дверями на входе. Внутри чувствуется характерный запах свежезаваренного кофе с молочными сливками из пластиковой литровой бутылки. Стук толстых кожаных сапожек Селины, которые помогали хоть как-то уровняться в росте с Уэйном, звонким эхом разносился по пустынным коридорам помещения, вдребезги разбиваясь об закрытые двери служебного персонала. Глянцевые плакаты с различными спортивными лозунгами вроде «быстрее, выше, сильнее» украшают идеально выбеленные стены, чередуясь с застекленными в деревянных рамочках грамотами о занятии призовых мест. 　 　— Хоккейные команды, известные фигуристы приезжают в Церматт на каникулы, - Брюс не спеша завернул за угол, приближаясь к ведущей на ледовую арену двери; она легко поддается толчку его ладони и с противным скрипом разрушает звенящую тишину здания, - чтобы поддерживать себя в форме, спортсмены часто здесь занимаются в свободное время. 　 　— А зачем ты привел меня? - отполированный лед слепит чувствительную сетчатку отблеском расположенных над трибуной прожекторов, из-за чего Кайл презрительно отворачивается, учащенно моргая, - у меня нет разряда по фигурному катанию, а приобщаться к швейцарской элите желание отсутствует. 　 　Уэйн не реагирует на ее колкости; это уже стало жизненным принципом: во избежание конфликта лучше промолчать. Блестящие кожаные туфли скрипят подошвой об колотые бетонные ступеньки, спускающиеся к площадке. В голове непроизвольные флэшбэки в детство: ему семь, и мама приводит его на закрытую тренировку Торонто Мейпл Лифс. Широкоплечие, массивные мужчины рассекают тонкий слой льда блестящими при быстром движении лезвиями профессиональных коньков, минуя чреду выставленных тренером препятствий. Малыш хватается покрасневшими руками из-за характерного для такого места холода за трибунную перегородку и внимательно следит взглядом за скользящей по поверхности черной шайбой. До этого хоккей он видел лишь по телевизору, коротая морозные готэмские вечера с отцом. 　 　Трепет семейного времяпровождения сдавливает косоватую челюсть стальными лапами судьбы, мол — взгляни, мальчишка, чего ты лишился. Призрачные силуэты родом из далекого прошлого нездоровыми миражами мелькают перед глазами — сколько воды утекло, мастер Брюс, где же ты все потерял? Одиннадцать лет пролетели с неизмеримой физикой скоростью, а сердце под толстой прослойкой медицинской ваты до сих пор щемит, как тогда. 　 　— Я арендовал помещение на два часа. 　 　— Совсем больной? - Селина скорее утверждает, нежели спрашивает, - я ненавижу лед. Мог бы со мной посоветоваться для начала. 　 　Он выдыхает взъерошенный белый пар, опускаясь на холодное пластиковое сидение, под которым лежали две пары коньков: по-больше — для него, значительно по-меньше — для нее. Уэйн молча закусывает нижнюю губу, не поднимая головы в ответ на раздраженные реплики Кайл. Казалось, еще мгновение, и она начнет метать гневные искры в воздухе. 　 　— Я не буду кататься. 　 　— Я тебя приглашаю, Селина. 　 　— А мне с этого что? 　 　Брюс оставляет брендовые туфли под полосой фанатских стульев на трибуне, вместо — осторожно шнурует потрепанные белые коньки, сильнее впиваясь пальцами в шнурки. Кожа неприятно передавливалась, от чего оставались фиалково-красные полосы на сгибах. Ему потребовалось пару минут молчания и презрительного хмыканья Селины где-то со стороны, дабы удобно зафиксировать голеностоп в фигурной амуниции. 　 　— Тебе помочь обуться? 　 　— Я ясно выразилась, разве нет? 　 　— Что не так? - на коньках он становится еще выше ее; теплое дыхание застывает где-то на уровне последних ребер. Выглядело бы даже забавно, если бы не общая нервозность ситуации, - я пытаюсь сделать все, чтобы мы провели хорошо время вне гребанного Готэма. Без Табиты, без Альфреда, без преступности и Пингвина в особенности. Можешь просто расслабиться? 　 　— Мог не напрягаться, чертов альтруист, - Кайл выплевывает смесь замершего в ее душе негатива и намеривается уйти, но Уэйн перехватывает ее обтянутое резинкой шерстяной перчатки запястье и настойчиво тянет к себе. Селина — ох, не пытайся усмирить кошку, мальчишка, — лишь дергается обратно, к выходу, но совершенно забывает, что Брюс стоит на неустойчивом лезвии расшатанных коньков. Они оба с оглушительным для пустынного помещения грохотом валяться на разноцветные сидения — она приземляется на него, случайно заехав коленом где-то в бедро. Он невольно морщится, тихонько взвыв после звонкого удара лопатками об треснувшую спинку стульчика. 　 　— Ты не ушиблась? 　 　— Ты как? 　 　Уэйн сдержанно кивает. Оба молчат, смущенно пересекаясь взглядами. Оба, к сожалению, слишком горды, чтобы начать чреду объяснений. Она медленно поднимается на ноги, отряхиваясь, и в знак примирения протягивает хрупкую ладошку — он, конечно, помощь принимает. Бэтмен, хмурясь от пульсирующей боли в плече в последствии падения, аккуратно устроился на пластике, внимательно наблюдая за заламывающей пальцы Кошкой. 　 　— Ну? - не выдерживает, зазывает к разговору. 　 　— Ненавижу коньки. Ненавижу лед. Ненавижу катки, - в этих словах отчаянья больше, чем во всех детских воспоминаниях мальчишки, - когда я была маленькой, и мама еще жила со мной... Ну, та самая женщина, которая развела тебя на деньги. Она меня отвела на центральную площадь Готэма, и мы катались до полночи. Но она ушла, понимаешь? Не хочу, чтобы меня связывало еще что-то хорошее с этой мерзкой ассоциацией. 　 　— Меня мама приводила сюда в семь. Я, наоборот, хотел все вернуть. И связать и тебя с этим местом. 　 　— Мы неудачники, - она прыскает от смеха, набухшим суставом фаланги большого пальца вытирая выступившие на уголках глаз слезы, - наверное, поэтому, вместе. 　 　— Так надежней. 　 　— На самом деле, ты просто хорошо целуешься. Но я тебе этого не говорила, - и в ее взгляде нежности больше, чем в любых прикосновениях; и в его улыбке счастья больше, чем на всех семейных фото.