исповеди городских кварталов

　 　К семнадцати годам Селина Кайл хорошо усвоила одну истину: можно жить в идеальных условиях, иметь тысячные счета в швейцарском банке, отдыхать по несколько раз году в двухэтажной вилле у подножья Маттерхона, но если внутри — разъедающее стенки желудка одиночество, если страх — цветными нитями по запястьям, то никакие внешние и материальные средства не помогут быть тебе счастливым. Поэтому Брюс Уэйн внутри пустой, как тающий под электросберегающей лампой шоколадный Дед Мороз. Поэтому глянцевый мальчишка в накрохмаленой рубашке — треснувший, с пропитавшимися алым бинтами вокруг изувеченных ребер. 　 　Стеклянные стенки стакана омываются терпкой шоколадной жидкостью, застывая влажными разводами на внутренней стороне. Шершавый кончик языка щиплет, лимонный сахар хрустит под зубами и набивает оскомину. За пропущенный глоток прописывает себе негласные штрафные, отвлекаясь от старика Моргана на сползающий с девичьих ключиц шелк Ив Сент-Лоран. Тянет бретельку черного кружевного настырно, не боясь повредить клыками плетенные узоры по краям; он не считается ни с деньгами, ни с окружающими, ни с Богом. И если весь мир — это Содом и Гоморра, то станет ли он одним из павших праведников? 　 　Брюс Уэйн — самый благородный сорт. Опиум, викодин, амфетамин — они его до порошка, загоняя загрубелыми подушечками под дёсна. Деньги тонут в разлитом по столе алкоголе, липнут приторностью вишневых сигарет, которые раскуривает мимолетная, очередная, после того как он ее крыльями-лопатками соскребал здравый смысл с блестящего кафеля в туалете. Он не смотрит ей в глаза после — лязг кожаного ремня нарушает нависшую неловкость между ними, когда он хлопает дверными замками и снова растворяется в толпе. Он даже не помнит ее имя, а стоит ли? 　 　За стопкой стопка — капитан с этикетки подмигивает игриво, затягивая в липкие сети. Брюс не сбавляет обороты нарочно: его ничего не ждет там, где серые простыни сползают на краю ортопедического матраса, где в кабинете отца, по-прежнему, хаотично разбросаны старые документы из Уэйн Интерпрайз. Мальчишка с блеском в глазах и рвением в героизму ссохся, как старая вобла из деревянного ящика на пирсе. Теперь о нем напоминают лишь выцветшие на стене в гостинной фотографии. 　 　Его не отрезвляет, кажется, ничего. Брендовая рубашка — только-только из химчистки — скрипит на нем, липнет к его потному телу, обрисовывая мятыми линиями косые мышцы пресса. Брюс пьян настолько, что не сразу узнает Селину Кайл, которую под руку заводит его друг. Она льнет к богатенькому мальчишке, сыну одного из директоров экономического отдела, и Уэйну хватает прежней эмоциональной привязанности, чтобы рассмотреть в ее взгляде обреченность — она давится его изуродованной пошлостью, но покорно садится на ручку дивана, позволяя сжимать влажной рукой свое колено. 　 　Солнечное сплетение будто тугими канатами окольцовывают, и тянут железным якорем на дно; лианы намертво вокруг натертой галстуком рубашки, и Брюс скрипит зубами до характерного металлического привкуса во рту. Селина. Она запредельно близко, но космически далеко — он ловит ее привычный запах осенних костров вперемешку с цитрусом Диора. Внизу живота предательски тянет, во рту сохнет — пресловутая Сахара. Но молча давится собственной ревностью, позволяя очередной слизывать виски со своих слипшихся губ. 　 　Кайл выходит на открытую площадку второго этажа. Руки дрожат, молочная кожа покрывается мелкими мурашками от естественного весеннего ветерка; тугая ткань синего платья очерчивает ее плавные изгибы, и вышедший следом Уэйн замирает на пороге, стуча фалангами по дверному откосу. Она чувствует холодок вдоль позвонка, когда он слишком откровенно пялится на нее, но не поворачивается — сжимает лаймовый фильтр между зубами и подает себе огонька. Селина кое-как обнимает свое хрупкое тельце руками; Брюс невзначай хватает взглядом за выпирающие косточки на угловатых плечах, и вспоминает, как вел массивными ладонями по ним вниз, когда холодная постель в ее заброшенном лофте казалась сущим спасением. 　 　Он набрасывает на нее свой пиджак. Кайл давится седым дымом — в ноздри забивается запах коктейля из женских духов, шоколадного никотина и хвои из прозрачного флакона его парфюма. Кружит голову — то ли из-за изобилия ароматов, то ли из-за ударившего в голове жара воспоминаний. 　 　— Обойдусь, - клетка от Бриони соскальзывает по ее спине, когда она расправляется и затягивается глубже. Брюс подхватывает вещь за рукав и, расправляя воротник, снова накрывает открытые участки ее тела. - Я ясно выразилась? 　 　— Ты никогда не курила, - он сухо констатирует факт. 　 　— Твое никогда кончилось, Уэйн. Катись к черту, - лайм оседает пеплом на засмоленных легких. Она кашляет в сжатый кулак, упираясь свободной рукой о поручень. Брюс молчит, только замечает, какой же хрупкой и невинной она выглядит в его большом пиджаке. 　 　Снова тяга. Пухлые губы обхватывают тонкий кончик сигареты, она забивает никотин поглубже внутрь. Он стоит рядом, мнется, а затем неуверенно: 　 　— Сколько денег тебе нужно? 　 　— Ботексным шлюхам предлагай наличку, - Кайл протягивает ему остатки "лаки страйк", тлеющие искры обсыпаются ему на ладонь. Она закидывает мятную жвачку в рот, учащенно работая челюстями и небрежно бросает пиджак рядом с парнем. 　 　— Ты бы никогда не пришла к богачам просто так. Тем более к таким, как Льюс, - он останавливает ее на полпути. Режет без ножа, видит воспаленные гематомы даже сквозь толстую прослойку равнодушия, - что случилось, Селина? 　 　Он всегда произносит ее имя не так, как все. Не так резко, не так бездумно, не так голословно — мягко, с хриплым вздохом на окончании. Она смакует его обращение вместе со сладостью мяты, а затем отрешенно пожимает плечами — ему-то какое дело? 　 　— Я справляюсь со своими проблемами без советчиков. Тем более, тебе ли не плевать? 　 　— Нет, - от фильтра горчит ее красной помадой. Он проходится языком по изогнутой линии алого отпечатка в последний раз и сбрасывает окурок в темноту тлеющего внизу города. 　 　— Почему же? 　 　Брюс заламывает длинные пальцы с характерным треском. Потому что ревнует? Потому что любит? Потому что причин много, а назвать хоть одну — не хватит сил? Он делает шаг к ней на встречу, но она лишь презрительно фыркает: 　 　— Не лезь ко мне, пока в себе не разберёшься. 　 　Селина исчезает в дверном проёме. На мгновение с середины доносится звон бокалов и шум некачественной аппаратуры. Уэйн гневно заезжает кулаком о железный поручень — идиот. 　 　Он надевает пиджак, нервно поправляет выдернувшуюся из-под ремня рубашку и по привычке суёт руки в карманы. Под ладонями что-то зашуршало; Брюс осторожно вытянул бумажку, думая, что это обычные смятые доллары; вместо — кое-как согнутая узорная салфетка с выведенными алой помадой словами:

«Не теряй себя, Брюс. Ты не такой, каким себя показываешь. — навеки твоя С.К.»