стеклянные цветы

Снег в ноябре — небывалая роскошь для Кореи — причина для радости, предвкушения все еще не столь близких, но уже виднеющихся на горизонте праздников, сладких мечтаний о бытовой романтике с открыток: какао, плед, золотистые гирлянды, снежинки за окном в мутном фонарном свете, интересная книга, теплые руки близкого человека рядом… Донен хмурится, когда колючая снежинка садится ему на нос. Кима этой обманчивой романтикой зимы не провести. Он, как никто другой, знает, что это все та же осень, жуткая и унылая. Как никто другой, Донен знает, что осень — страшное время похорон. По долгу службы он искренне ненавидел два времени года: весну и осень — время начала цветения и время увядания. Первый год после университета, в интернатуре, было невыносимо переживать эти два сезона. Цветы, сотни и тысячи видов, расцветок, размеров. Люди — мужчины и женщины, старики и совсем юные, тихие и печальные, смиренно улыбающиеся и громкие, отшучивающиеся на тему своего недуга. Донен думал, что спокойно сможет мириться с неизбежным, но он проплакал, как маленький, в сестринской в крепких объятиях Сыльги, старшей медсестры, когда умер его первый пациент. Сложный случай, шансов на выживание не было из-за природы цветов: однажды тонкие ветки попросту проткнули легкие. И, возможно, это было бы не так болезненно, но парнишка был совсем юным, практически ребенком, и несколько ночей Донен видел во сне его смущенную улыбку и россыпь цветков вишни. С тех пор прошло два года, Донен привык, насколько мог, к тому, что из их отделения живыми выходят единицы, редкие счастливчики из категории «мы будем жить долго и счастливо». Их Ким ненавидел всей душой, и не потому, что был сволочью, но потому что каждый раз, когда появлялся потенциальный выживший, смертность среди соседей счастливчика по палате вырастала — не выдерживали; невозможно видеть чужое счастье, когда им самим остается только мучительная смерть в лепестках с единственным возможным облегчением в виде обезболивающих. На посту его встречает усталой улыбкой Айрин и, пока ищет нужную историю болезни, жалуется на сложное дежурство. — За ночь четыре новых пациента: два на последней стадии, один близок к ней, но пока все относительно в порядке. И один школьник, перепуганные родители привезли, бедный мальчик, — причитает девушка. — Ненавижу осень, черт возьми. — Поверь, мало людей, кто ее действительно любит, — Донен ободряюще похлопывает ее по плечу. — Я загляну к ним сразу же, как только схожу к Тэилю, хорошо? Как он перенес ночь? — На удивление неплохо. Один приступ около 23:15 и один уже утром, буквально час назад. Лекарства я ему отнесла. — Ты золото, нуна. — Золото ты у нас, особенно если твои эксперименты будут иметь успех. Тэиль только благодаря тебе живет, и ты это знаешь. Его срок вышел еще летом, но ты смог ему помочь и… — Я просто немного отсрочил. Мне все еще нужны эксперименты на живых цветах. В идеале — на живых людях, что опасно и незаконно. Как чуть меньший идеал — на только что умерших, на что не соглашаются родственники. Пока не проведу все необходимые исследования, я просто отодвигаю неизбежное таблетками и удалением особо крупных бутонов. Девушка отводит взгляд в сторону, не зная, что еще сказать, ведь Ким прав, а нездоровый оптимизм — вещь опасная. Донен забирает историю болезни Мун Тэиля, просит подготовить ему истории новоприбывших и направляется знакомым ежедневным маршрутом в палату 12. Палата Тэиля встречает его раздвинутыми шторами, а потому изобилием света, репликами из Игры Престолов на стареньком ноутбуке и задумчивым хмыканьем самого пациента. — Хорошо, что у нас зима только три месяца, знаешь, — говорит Тэиль, ставя сериал на паузу. — Безусловно, я ужасно мерзну. — Кролики не должны, у них мех. — Еще раз пошутишь про кроликов и попрошу Айрин принести тебе какую-нибудь забавную таблетку, от которой ты будешь спокоен и равнодушен ко всему. Или уколы витаминов пропишу: безвредно, даже полезно, но унизительно и больно. — И я тоже рад тебя видеть, — смеется Тэиль, и у Донена отлегает от сердца немного. Смеется — значит не больно, и сегодняшний день пройдет спокойно. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Донен, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Ну, все еще считаю, что в общей палате мне бы лежалось совершенно нормально и тебе не стоит тратить деньги на это все. — Не надоело тебе все время считать мои расходы и ворчать? — Надоело, определенно, но ты все упрямишься. — А ты никак не примешь, что я упертый баран, и не смиришься. — Аргумент. Ну, не считая приступов, о которых тебе явно доложила наша красотка, ничего необычного. Вот сериал смотрю, на снег за окном любуюсь. А ты вот выглядишь уныло. Случилось чего? А, и дай яблочко с тумбочки, пожалуйста. Ким хочет поворчать на тему эксплуатации и что он врач как-никак, но покорно тянется за фруктом, выбирает самый спелый и передает Тэилю. — За ночь четверо новых, двое — кандидаты на крематорий, — говорит Донен, пока Мун увлеченно хрустит яблоком. — Думаю с них начать и попробовать спросить их родственников на тему экспериментов. Ответ заранее знаю, но попытаться мне никто не мешает. — А еще двое? Ну, помимо этих несчастных. — Один, как сказали, тоже ногой в могиле, а второй — школьник. — Оу, это жутко. Дети с цветами. Кошмар. — Мне это сложно понять, но жалко их безумно. Их и их родителей. Больше даже родителей, это тяжелый удар. — Ну, ты можешь так же, как и меня, их прооперировать, удалить часть цветов и отпустить их с миром на несколько месяцев. За это время изобретешь свою панацею от цветения и осчастливишь мир. Орден дадут, денег, купишь мне самокат, а себе — какую-нибудь смешную собаку, вроде самоеда. — Как у тебя все легко. — Ну, ты единственный человек, который смог разработать методику, позволяющую удалять некоторое количество цветов и облегчать этим жизнь пациентам. И ты постоянно что-то думаешь, исследуешь, вычисляешь. Явно все получится. — Я бы не полез в это, если бы это не коснулось меня, Тэиль. Я не святой, я просто спасаю то, что является частью моего мира. Я спасаю тебя. И не будь у тебя этой дряни, я бы вряд ли зашел так далеко. Я не герой, мое желание спасать всех умерло пару лет назад, тогда же и появилось осознание, что я не всесилен, не смогу помочь каждому несчастному и буду просто распыляться на сотни людей, облегчая их страдания на сотую долю, вместо того, чтобы более ощутимо помочь кому-то одному. Донен замокает, молчит и Тэиль, только шариковая ручка меланхолично постукивает по истории. — Извини, я зайду позже, когда осмотрю новых пациентов. И прости, если был резок, ладно? — бормочет Ким, вставая со стула и натянуто улыбаясь. Он ставит миску с яблоками ближе к Тэилю, кивает ему и выходит, направляясь к посту. День будет не из легких. Чертова осень.