Звезды падают только вверх, сука.

«Искусство — внебрачный ребёнок горя, привыкло вешаться по расписанию. Звёздная рябь слепого канала, ток по промокшим сплетениям, поэт — это электричество, настоящий свет, созданный в человеке искусственно, репродукция изобретения»

*        Стоя перед мраморной раковиной с золотым краном, из которого текла прохладная вода, Стас вспомнил этот кусок статьи, вычитанный из какой-то старой газеты в одном из притонов, где он проводил время больше двух с половиной лет назад.

«Если закрыть глаза и смотреть на такое солнце, можно увидеть, сколько пятен, колдобин и рытвин в исхудавшем подкожном мире одинокой слепой Вселенной. Любое творчество имеет право на жизнь, но не всякая жизнь имеет право на творчество, пускай и самое жалкое»

*        Раньше в голову тоже лезли странные мысли, но почему он запомнил именно эту статью из всех многочисленных, которыми занимал себя, ожидая очередного прихода? «Искусство — внебрачный ребёнок горя, привыкло вешаться по расписанию»        Что правда, то правда. Эти вечные творческие кризисы, когда ты вроде придумал сюжет для своего трека, придумал и расписал историю, прекрасную историю, но стоит сесть за ноутбук — белый экран, и всё мигом разлетается вдребезги, как автомобиль, врезавшийся на скорости двести двадцать в кремлёвскую стену. Кровавое месиво мыслей, и вот твои идеи стекают рубиновыми струями вниз по кирпичам, постепенно смешиваясь в одну большую лужу лакричного цвета. Она разрастается настолько, что ты уже стоишь в собственной фантазии по колено, не смея двинуться с места — липко, вязко, густо и горячо. Это ласковое самоубийство. Ты такой бойкий. Дёргаешься из стороны в сторону, а затем мелко дрожишь, понимая, что отсюда самому тебе уже не вылезти. Этот город медленно убивает все твои мысли, пыль вместе с воздухом проникает в лёгкие, загрязняя их, слипаясь комьями на стенках внутри и привнося в организм что-то радиоактивное, отчего тебя периодически потряхивает, а вены загораются ярко-красным. Скоро этот город погрязнет в тебе, как когда-то ты в нём.

«Этот город — утопленник, но умеет топить и сам: всех, кого выбрасывало на берег, никогда больше не ждали на кораблях»*

       — Стас, выметайся, сколько можно торчать в ванной?! — из мыслей вырывает хриплый рык проходящего мимо по коридору Игоря. Конченков вздрагивает всем телом и спешно выключает воду, трёт лицо полотенцем наспех и тут же выходит — он теперь Босса боится ещё больше, чем когда-либо. Нет, по приезде домой до него не домогались, более того, Игорь ведёт себя так, будто ничего не произошло ни на той вечеринке, ни через неделю после, но что бы он ни сказал — Пимп слушается беспрекословно, боясь вновь разозлить. Потому что через неделю после вечеринки Стас не мог заснуть всю ночь: в голове всплывали картины того, как мужчина властно гладит затылок, пока парень сосёт, слегка дрожа от страха, и Конченков закрывал пылающее лицо ладонями, находясь в полном одиночестве в своей спальне. К слову, комната Лаврова была всего лишь этажом выше, прямо там, над потолком его собственной — эта мысль не давала покоя. И Пимп не придумал ничего лучше, чем напиться и навестить своего, теперь уже буквально, хозяина.

***

Неделю назад.        Игорь сидит на кровати в позе лотоса. Он уже переоделся в пижаму: хлопковые чёрные штаны и обычная майка. Мужчина занят работой — самые лучшие мысли по развитию бизнеса приходят к нему довольно поздно, потому он настойчиво ждёт, обложившись бумагами. Перед ним ноутбук, сбоку планшет, в руках телефон. Внезапный быстрый стук выбивает из колеи, и Величайший думает о том, как лучше расправиться с тем смельчаком, что посмел потревожить его в столь неприличное для визитов время.        — Да? — Игорь откашливается и коротко смотрит на дверь, опуская взгляд к экрану телефона, но слышит сиплое дыхание и откладывает гаджет в сторону, удивлённо смотря на Стаса, держащегося за дверной косяк, несмело и пьяно покачивающегося. — Ты теперь должен ходить на четвереньках.        Он шутит, разумеется, шутит, но парень этого не понимает — опускается на колени, упирается ладонями в мягкий ковёр с длинным ворсом и подбирается к кровати. Босс смотрит, выгнув широкую бровь, усмехается громко и качает головой, смотрит на пьяного Сутенёра, как на идиота. Пимп забирается на кровать, и Лавров убирает бумаги на тумбочку, спешно складывая, чтобы Конченков не потоптался или не упал на них.        — Зачем пришёл? — интересуется, оглядывая снова. Глаза в глаза — веки Стаса медленно опускаются, а затем быстро поднимаются, он уверенно отодвигает ноутбук и планшет, перекидывает стройную ногу через чужие, держась за плечо Игоря, садится, стискивает бёдра Босса, упирается пятками в поясницу.        — Игорь, я хочу… — шепчет на ухо и шмыгает носом, складывая холодные ладони на широкие плечи.        Величайшему не составляет труда понять, о чём идёт речь, ведь в прошлый раз он оставил Стаса неудовлетворённым и запретил себя трогать в качестве наказания. Игорь переворачивается, подминая парня под себя, а когда тот хватается ногами за бёдра и подтягивается повыше, прижимаясь, мужчина делает провокационный толчок бёдрами — система работает исправно, потому что Пимп закрывает рот рукой и шумно выдыхает, отводя стыдливый взгляд.        — Чего ты хочешь? — теперь мужчина издевается, наклоняется и шепчет в самое ухо, выдыхает медленно и тепло, отчего по телу бегут мурашки.        — Я… — Стас задумывается, в такие ответственные моменты он вечно тормозит, обдумывая полученную информацию, но времени на раздумья сейчас немного. — Я… тебя.        Парень утыкается губами в колючую щёку Игоря, прижимается плотнее, но, похоже, у Величайшего другие планы.

***

       Так Пимп и проснулся на следующее утро в чужой кровати, одетый и невредимый, задница была всё ещё нетронута, и попыток посягательства, судя по всему, не было. Только Босс теперь смотрел на него как-то хитро, с прищуром, изредка улыбаясь, словно Стас идиот какой или ребёнок маленький. Игорь будто снова чего-то ждал, каждый раз смотря подолгу. А Конченков песни писал по ночам, чтобы не ходить больше в чужую спальню, и не пил.