Звезды падают только вверх, сука.

      В без десяти одиннадцать у дверей YourIPTV уже томится в ожидании серизовый Ролс Ройс «La Rose Noire Droptail». Макс нервно поглядывал на часы — ненавидел ждать, но смиренно оставался на месте. Он не мог выдвигать претензии : во-первых потому что приехал раньше, во-вторых потому что это Фадеев. Нельзя спугнуть того, за кем охотишься очень долгое время.        Их взаимоотношения со времен знакомства придерживаются четкой ролевой конструкции : Дима – тревожно избегающий, Макс – неторопливо догоняющий. Если бы Голышева попросили объяснить, почему именно этого парня (и почему вообще парня?) решил одарить своим вниманием, он бы просто улыбнулся и пожал плечами.  Потому что это Фадеев. Его угольные мягкие волосы, глаза эти непонятные, золотисто-малахитовые с броской эбонитовой окантовкой, извечно сливовые круги под ними, будто не спит сутками. Забавные прямые брови, совсем без изгиба, еще и густые. Хроническая трехдневная щетина на овальном загорелом лице и трогательная родинка, будто вишенка на торте, украшающая его левую щеку.        Всё это пленило, покорило, приворожило ветреное и порочное сердце Богомола. Но не мог же он разжевать ситуацию так детально никому : ни своим родным, ни парням, на него работающим, ни тем более Боссу.        Боссу вообще только под предлогом мучительной долгой смерти. И то не факт.        Погрязший в своих размышлениях, Макс не сразу заметил, что дело близилось к полуночи. А когда заметил, набрал знакомый номер, выйдя из автомобиля, чтобы закурить. Погода стремительно портилась, подкурить, сопротивляясь промозглым, хлестким порывам ветра, было хлопотно.  Гудки, гудки…  Сбросил?  Макс в изумлении приподнял брови, глядя в экран. Еще раз.  Гудки. Гудки. Гудки…        — Да спускаюсь я, спускаюсь, — тихо зашипел раздраженный голос в самый микрофон. — Где ты припарковался?        — Увидишь, — ехидно выдохнул Голышев и сбросил звонок.        Полчаса назад он еще думал над тем, чтобы отогнать машину от входа, дабы никого не смущать. Но после такого игнорирования конечно принципиально не собирался. Еще чего. Пусть Овечкин покраснеет потом перед коллегами за эту ночную выходку, ведь списать всё на дружеский визит без каверзных вопросов не получится : его встречают с работы, словно маленькую капризную принцессу, для полного набора Максу не хватает только букета свежих цветов с голубой лентой. Он усмехнулся своим же мыслям — как же так, упустил идеальный шанс понаблюдать за краснеющим сердитым личиком. Чудесные розовые нарциссы пришлись бы вполне кстати : намекающие на сильные, нежные, но пока безответные чувства они вогнали бы в стеснение кого угодно.        Хотя…       Макс имел привычку переоценивать людей и их любознательность, разумеется потому, что его собственный кругозор не ограничивался знанием нарко-рынка, востребованностью контрабандных товаров и оружия. И все же эта привычка казалась лучше, чем недооценивание, хотя бы была полезна в работе и жизни. Ведь разочаровываться в людях куда менее болезненно, чем в самом себе.        Открывшаяся стеклянная дверь наверху заставила Голышева поднять голову, из здания телекомпании вышло минимум человек десять, они посмеивались и видимо обсуждали завершившийся рабочий день. Среди них мелькнула и лохматая макушка Димы, который озирался по сторонам, попутно что-то отвечая невысокому мужчине в очках.        Богомол хищно облизнулся и потянулся в салон, дважды зажав клаксон. Когда все собравшиеся на пороге одновременно повернули головы, он еще и помахал ладонью, вальяжно выпуская дым изо рта. Фадеев, прикрывший в это мгновение лицо рукой, спешно закивал коллегам на прощание и бегом спустился вниз по широкой лестнице, полностью игнорируя Макса и скрываясь на переднем пассажирском. Не теряя времени и своего задора, Голышев театрально вежливо поклонился и уселся за руль, не позволяя зевакам более разглядывать ни себя, ни свою машину, ни свою овечку.        Как только здание YourIPTV осталось позади, Фадеев раздосадованно откинул рюкзак на заднее сидение и уставился на водителя.        — Обязательно нужно было устраивать этот цирк? — остервенело бушевал он.        — Ты же знаешь, я не люблю когда меня игнорируют, — уклончиво отозвался Голышев, прикрывая окно. — И заставляют ждать.        — Из-за этого стоит разрушать мою карьеру?! — в резко подскочившем тоне Димы прозвучали ноты отчаяния.        — Не забывайся! — Максим резко повернул голову, стрельнув пронзительно холодным, предупреждающим взглядом.        Этого, вкупе с низким властным голосом, хватило чтобы остудить чужой пыл. Фадеев скрестил руки на груди и отвернулся к окну, начиная жевать пухлые губы.        — Я сдавал горящий дедлайн, поэтому не успел предупредить, что задержусь, — он раздул ноздри, ежась. — Потом заметил что телефон садится и спешил выйти, а ты всё звонил и звонил.        Богомол мягко улыбнулся, слушая краткие объяснения : вся эта напускная  обидчивость и сбитое бормотание так в духе Овечкина. Очень трогательно.        — Хорошо, в следующий раз выкрои пожалуйста несколько секунд чтобы сообщить о своей задержке, — Макс затормозил на светофоре и протянул оттопыренный мизинец правой руки парню. — И извини за цирк.       — И ты… — тихо бросил Дима, не поворачивая головы, но протягивая палец в ответ наугад.       — Что? — Голышев чуть наклонился в его сторону, крепко цепляясь мизинцем за мизинец и потянул руку к себе.       Опешив и засмущавшись того, что нужно повторять слова извинений, которые он так не любит, Фадеев нервно дернул головой и выдохнул сквозь сжатые зубы, едва не ударившись лбом о подбородок мужчины.       — И ты! — взволнованно воскликнул Дима и быстро попытался было выдернуть руку, но ладонь его была перехвачена полностью и крепко прижата сверху к подлокотнику рукой Богомола.       — Вот мы и помирились, это хороший знак - не долгие ссоры, — Макс веселел на глазах.       Фадеев почувствовал, как заливаются пунцовой краской его уши, меж обычно странных прямых бровей залегла глубокая складка. Его злило, что он не может вырвать руку, злило, что Макс так по-взрослому спокойно и здраво реагирует на все его эмоциональные выпады. Диму злило, что он начинал испытывать к этому рэкетиру чувства. Тепло от его узкой ладони с длинными стройными пальцами предательски растекалось с предплечья до груди и дальше, по всему телу, заполняя собой трехлетнюю душевную пустоту. Нельзя обманываться этими чувствами — человек с такой профессией, как Голышев не может быть стабильным и верным партнером. А Диме разбитое сердце снова собирать по крупицам не хочется.       — Ты слишком напряжен для человека, который будет отмечать Рождество в Куршавели, — между прочим подметил Богомол. — Расслабься, тебя никто не съест, разве что я могу немного покусать, но только если сам попросишь…       Снисходительная усмешка, а ведь Макс ненамного его старше. Раздражает, что Голышев выглядит в противовес тому, чем занимается – слишком адекватным, слишком заботливым, слишком понимающим. Слишком, слишком, слишком. СЛИШКОМ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫМ.       — Этого не будет, — заверил Фадеев, вопреки своим же мыслям.       — Поживем - увидим, — мягко отозвался Максим, поглаживая тыльную сторону чужого запястья подушечкой большого пальца. — Что хочешь на ужин?       — Разве ты уже не забронировал стол?       — У меня конечно достаточно денег, но я не Биг Рашн Босс, чтобы от нечего делать снимать целый ресторан в нерабочее время, — Богомол кинул быстрый взгляд на Диму, улавливая в его глазах подавляемое возмущение. — Если хочешь конечно, я организую за полчаса, но в моём доме прекрасная кухня и я хотел приготовить для тебя что-нибудь сам.       Вспыхнувшее смятение также быстро потухло, стоило только Фадееву услышать, что Голышев собрался готовить сам, лично для него, на своей кухне, в своем доме.       — Например что? — умаслено спросил парень.       — Что угодно, всё что захочешь, какая кухня тебе нравится? — уловив в голосе Димы интерес и благосклонность, Макс не стал упускать шанса произвести впечатление.       — Китайская нравится, — с хитрым прищуром оператор поднял взгляд. Китайская кухня по праву считается одной из самых сложных, как человек с широким кругозором в связи с особенностями своей работы, Дима был об этом прекрасно осведомлен и высматривал реакцию.       — Отличный выбор, у меня есть кое-что на примете, тебе понравится, — Макс сильнее сжал своей ладонью прохладные пальцы Фадеева и автомобиль с новыми силами рванул вперед на зеленый.       Дима очень удивился, увидев место, которое Голышев назвал своей «берлогой». Потому как под описание «берлоги» это не подходило ни в коей степени приуменьшения.       Небольшой панорамный коттедж в два этажа, отделанный чёрной древесиной, встроенный в левую часть первого этажа гараж на две машины, просторная терраса наверху и по-уютному много мягко-зеленых декоративных кустов внизу перед входом. Минималистично сочное жилье, совсем не похоже на то, что, глядя на Богомола и его жизнь, ожидал увидеть Фадеев.       — Надеюсь ты не собираешься провести тут всю ночь? Машина конечно удобная, но внутри тоже сносно, уверяю, — Макс уже пару минут наблюдал за тем, как парень жадно разглядывает каждую деталь фасада и участка в целом.       Дима на это лишь фыркнул и вышел на улицу, не забыв хлопнуть дверью чуть громче обычного в ответ на поддевку.       — Это, конечно, не замок… — Голышев показательно прочистил горло, остановившись рядом. — Но моё эго и тут помещается.       — Дом чудесный, — перебил его Фадеев, не отрывая глаз от стеклянных ограждений террасы. — Ты живешь здесь совсем один?       — Кхм, пойдём внутрь, — глаза мужчины нервно забегали из стороны в сторону и он двинулся к двери.       Стоило двери открыться, как откуда-то, судя по всему с лестницы, послышался негромкий топот множества ножек. Дима успел напрячься, прежде чем из-за угла показалось поочередно три разноцветные кошачьи мордашки. Это были совершенно разные полутора месячные котята : черный котенок с желтыми глазами самый крупный и самый пушистый, будто маленькая тучка, за ним светло серый зеленоглазый малыш в полосочку, а самым последним бежал, путаясь в собственных крохотных лапках и жалобно пища, самый маленький короткошерстный белый котенок с голубыми глазами и кисточками на ушах.       Немедленно скинув с себя обувь, Богомол сделал пару шагов вглубь коридора и сел на пол, начиная постукивать себя ладонями по коленям.       — С недавних пор у меня появились интересные соседи, как видишь, — прокомментировал он ситуацию, пока Дима раздумывал, куда пристроить кроссовки.       — Не знал, что у тебя есть кошка, — наконец задвинув обувь в шкафчик в стене, Дима присоединился к мужчине на полу, который уже вовсю чесал и наглаживал пушистых друзей.       — У меня нет кошки, я нашел этих ребят в мусорном баке ночью, когда был на пробежке, — Максим поднял на руки белого котенка, уделяя ему особое внимание, пока остальные крохи обнюхивали Фадеева.       — Это очень… — начал Дима, примечая, что оба котенка поместились бы в его ладони без проблем. — Трогательно и великодушно, забрать их к себе.       — Я люблю животных, несмотря на то, что никогда не заводил их дома, просто это большая ответственность, — Богомол пожал плечами, поднимая взгляд, чтобы посмотреть на Диму.       — И тем не менее ты приютил аж троих, — Фадеев почувствовал, что за ним наблюдают, и тоже поднял глаза.       — Не мог оставить, раз уж я их нашел - я уже несу ответственность, они ведь совсем беспомощные, — Макс деликатно уложил задремавшего от ласк котенка на предплечье и встал. — Поможешь отнести их наверх?       — Да, хорошо, они не голодные? — добродушно прижав к себе малышей, Дима последовал за хозяином дома на второй этаж.       — Моя домработница ушла совсем недавно, она кормила их, теперь пора отдохнуть, — свернув в коридоре, мужчина вошел в спальню, где, как ни странно, не было двери. Фадеев ожидал увидеть что угодно, но не большую коробку в углу, устланную пледом с длинным ворсом.       — Они спят в коробке?       — Ну… — Богомол замялся, раздумывая над вопросом. — А где им ещё спать?       — Ты… — не договорив, Дима покачал головой, тихо усмехаясь. — Ты живешь в таком красивом коттедже среди леса, но не додумался купить им лежанку?       — Извините, — Голышев уязвлено прокашлялся. — Я же сказал, у меня никогда не было домашних питомцев, откуда мне знать, как за ними ухаживать?! Если такой умный - помоги.       Фадеев поднял брови, впервые замечая за Максом эти ядовитые саркастичные нотки в разговоре. Нет, между Богомолом и Боссом это конечно типичная манера ведения диалога, но не с ним.       — Что ж, думаю Новый год они переживут без лежанки, а по возвращении я займусь этим вопросом, — впрочем, Голышев быстро вернул спокойствие и мягкость своему голосу, направляясь к окну чтобы задернуть ближайшую штору. — Снова дождь. Хочешь посидеть на веранде с кофе или предпочтешь наблюдать за процессом?       Этот выбор был шокирующе тяжелым. С одной стороны шанс понаблюдать за бандитом на кухне в роли хозяйки, с другой — свежесть леса и шум дождя вкупе с неярким теплым светом и ароматом свежесваренного кофе.       — Понимаю, выбрать сложно, — смешливый тон напомнил Диме, что его молчание затянулось. — Давай тогда сделаем так : посидишь на террасе с кофе и пледом, а если захочешь сменить обстановку – спускайся на кухню.        — Да, пожалуй, — вырвавшись из грез о тишине и уюте, Фадеев кивнул. — Спасибо.        — Договорились, освежишься после рабочего дня пока я варю кофе?        — Да, — парень оглянулся вокруг себя. — И попрошу твою одежду…        — Конечно, возьми в шкафу что приглянется, запасные полотенца слева наверху, — Голышев махнул рукой в сторону большого купе терракотового цвета. — Душевая за дверью, если нужна ванна, то это внизу.        — Душа достаточно, — Дима сплел пальцы в замок и перекатился с пятки на носок, намекая на желание уединиться, но Макс так и стоял глядя на него. — О компании не попрошу.        — Ожидаемо, но всё-таки жаль, — беззлобно усмехнувшись, Богомол направился к выходу из собственной спальни.        Оставшись в гордом одиночестве, Дима закусил губу и взъерошил волосы. Как же с ним тяжело и одновременно безопасно. В этом главная сложность : Богомол и безопастность по идее несопоставимые понятия. Но тем не менее это так. Оказавшись в самом сердце Макса, в его доме, Дима наконец почувствовал себя собой. Не оператором, не одиноким русским парнем в центре чужой роскошной жизни, не другом бывшего наркомана, не полумертвой белкой в колесе жизни.  Собой.       Это состояние можно сравнить с моментом, когда после долгого пути в пургу ты, наконец, переступаешь порог дома, где пахнет мускусом, молоком и кофе. Весь внешний гул — критика, ожидания, вечная спешка — вдруг затихает, словно за спиной плотно закрыли тяжелую дубовую дверь. Сейчас время меняет свой ритм. Оно перестает быть врагом, отсчитывающим секунды до дедлайна, и превращается в тихую, глубокую реку. Когда можно просто выдохнуть.        — Всё в порядке? — стук в дверь душевой комнаты вырывает из собственной головы, звуки воды стихают.        — Да, согрелся под душем и разморило немного, — крикнул в ответ Фадеев, наспех вытираясь полотенцем и натягивая на плечи черную вельветовую рубашку.        — Ничего, как оденешься выходи, кофе уже готов, — не дожидаясь реакции, Голышев вновь удалился.        И Дима не понял, зачем так спешил одеться. На террасе его ждало мягкое кресло-качалка размером под двоих взрослых людей, два пледа с длинным ворсом и придвижной столик с огромной кружкой дымящего кофе.        — Я подумал, пустой кофе ночью не слишком полезно, так что сделал кростини с грушей и горгонзолой на перекус, устраивайся поудобнее и прикрой пожалуйста голову… — Макс указал на влажные после душа волосы. — Не хочу чтобы тебя продуло.        Фадеев кивнул, подбирая один из пледов и натягивая на макушку, немного неловко уселся в кресло, прикрыл ноги другим пледом и понял, что до перекуса не дотянуться. Не дожидаясь слов, Макс любезно подвинул стол ближе и скрылся в доме.        Словно они живут вместе пол жизни. Так легко.        Мир сужается до размеров террасы, подбитой потемневшим от влаги деревом, чей цвет теперь напоминает густой коньячный настой. Вокруг — стена леса, ставшая в сумерках глубокой, почти чернильной. Дождь здесь не кажется стихией; это мерная, бесконечная музыка, барабанящая по крыше и рассыпающаяся стеклянным бисером по перилам.       Воздух наполнен острым, пьянящим ароматом прибитой пыли и мокрой коры. Это запахи первозданной основы.       Здесь царит умиротворяющее одиночество, которое не тяготит, а наполняет. Гул далеких дорог и чужих ожиданий тонет в серой дымке тумана, ползущего между стволами деревьев. Остается только тактильное ощущение тепла в ладонях от кружки кофе и холодная свежесть, касающаяся щек.        Это мгновение абсолютной безмятежности, когда единственная твоя обязанность — просто быть. Тишина внутри становится такой же плотной и честной, как этот лес.        Кростини исчезает так же, как Голышев, мгновенно. Оставляя после себя лишь крошки, как воспоминания о ненавязчивой заботе и принятии.        Ночь превращает террасу в колыбель, подвешенную между небом и промокшей землей. Эта тяжесть ощущается так, будто само время обрело плотность и мягко опустилось на плечи, прижимая к креслу. Ноги и руки наливаются свинцовой негой, и эта истома лишает воли к любому движению. Больше не нужно никуда спешить, не нужно держать оборону — гравитация забирает все лишнее, оставляя лишь умиротворяющий покой.       В этом оцепенении есть нечто первобытное, как у столетнего дерева, чьи корни глубоко ушли в мокрую землю. Дождь методично выстукивает свой ритм по крыше, и с каждым ударом капли Дима чувствует, как погружается всё глубже в мягкую темноту, словно в толщу горького шоколада. Мысли текут густо и лениво, напоминая медный мёд, который медленно сползает с ложки. Они утратили острые углы и четкие очертания, превратившись в череду сонных, теплых образов. Именно в этот миг, когда сознание почти растворилось в шуме ливня, сквозь водяную завесу проступает иной звук — мерный, основательный скрип половиц. Это не резкий звук тревоги, а мягкая, едва уловимая поступь босых ног по  дереву террасы. Затем — движение, исполненное спокойной силы. Чужие руки — надежные и крепкие — мягко проскальзывают под спину и колени, легко отрывая Фадеева от кресла. Голова сама собой находит опору на плече, становится слышен глухой ровный стук сердца.        — Прохладно, — шепот Димы почти теряется в шуме дождя.       Шаги возобновляются, но теперь они звучат иначе: это уверенный рокот по дереву, уносящий прочь от сырой свежести леса в сухую, прогретую тишину дома.        — Так лучше? — спокойно уточняет Голышев, приближаясь к огромной дубовой кровати с постельным бельем, напоминающим симфонию изумрудного шелка.        Последнее, что фиксирует засыпающее сознание — это то самое мягкое касание подушки, окутывающей ещё малознакомым ароматом. Это не резкий запах, а мягкое, многослойное облако : нежная, сливочная нота молока, окончательно успокаивающая мысли, её дополняет едва уловимый шлейф мускуса, который придает атмосфере спальни основательную телесность и тепло, и над всем этим, словно тонкая золотистая нить, парит горчинка кофе.        Ночь стремительно проходит под звуки барабанной дроби перетекшего в буйный ливень дождя. Во сне Дима чувствует, как его дыхание навязчиво упирается в чужой затылок и раз за разом растекается в стороны прохладой. Осознание того, что Макс принёс его спать в свою кровать так и не достигает сонного мозга. Голышев же выжидает момент, когда сон Димы перейдет в глубокую фазу, чтобы потом быстро перекатиться на другой бок и невесомым взглядом очерчивать расслабленное лицо, растрепавшиеся, еще влажные смоляные волосы.        Он привнес с собой, на своей одежде и коже, в тишину этого дома острую, почти электрическую искру розового перца, дразнящую чувства подобно внезапному порыву осеннего ветра, но тут же смягчающуюся кисло-сладкой сочностью грейпфрута. Завороженный яркостью этого вихря, Макс едва сдерживал себя от поспешного сближения, за которое точно схлопотал бы по морде.        Утро наступает не с резким светом, а с постепенным проявлением контуров в комнате. Дима открывает глаза, но не спешит отрывать голову от шелковой наволочки. Сквозь панорамное окно виден окутанный плотным туманом лес, а с первого этажа доносится тихая возня. Не взглянув на часы, Фадеев неторопливо поднимается с постели и спешит вниз по лестнице, влекомый пряным запахом еды. Врываясь в комнату сонным и растрепанным, Дима очень жалеет, что не побывал тут вчера. Кухня выглядит как воплощение современной роскоши – строгая и притягательная в своей драматичности. Сочетание глубокого винного бургунди и холодного графита создает одновременно камерный и очень просторный интерьер. Матовый кухонный гарнитур вдоль стены имеет насыщенный «пьяный» оттенок, гладкие поверхности без ручек подчеркивают минимализм.       Напротив монолитный и величественный островок. Его основание – темный графит, а столешница выполнена из цельного куска серого камня с тонкими вишневыми прожилками, почти в цвет гарнитура. Со стороны гостиной к островку приставлены высокие барные стулья на тонких черных ножках.       Иронично, но гармонично посреди гарнитура выглядит массивный холодильник в стиле ретро насыщенного горчично-жёлтого цвета. Его округлые формы и сверкающая хромированная ручка эффектно контрастируют с острыми углами графитового острова и матовыми фасадами бургунди.       — Как спалось? — голос Макса, хозяйски устроившегося по другую сторону островка, собирает рассыпавшееся внимание парня в кучу, вынуждая подобрать опустившуюся челюсть.       — Хорошо, — ещё хриплым от пробуждения голосом тянет Фадеев, наконец позволивший себе сдвинуться с порога к центральному барному стулу.       — К сожалению вчера ты не дождался ужина, а поскольку у нас ещё есть немного свободного времени, без завтрака в китайских традициях я тебя не оставлю, — Голышев заискивающе улыбнулся, отворачиваясь к плите. — Хочешь чтобы я объяснил тебе составляющие завтрака по мере их подачи или ты искушенный гость с багажом знаний на эту тему?       — Хочу, — поудобнее устроившись на стуле, Дима уже без всякого стеснения отодвигал со своего пути баночки со специями и бутылки с соусами, только бы лучше разглядеть и прочувствовать магию этого утра.       — Что ж тогда… — загадочно протянул Макс, медленно поворачиваясь, чтобы поставить перед парнем кружку чая и глубокую пиалу из матового черного фарфора, внутри которой белоснежно жемчужная масса, напоминающая очень густые сливки, буквально «светится» изнутри. — Сегодня я, ваш шеф-повар Максим, посмею заметить как чудесно вы выглядите этим ранним солнечным утром. Самое время для того, чтобы разбудить свои сосочки, разумеется, вкусовые, первым блюдом меню Чжоу и идеально подходящей Железной Богиней Милосердия.        — Чего? — смесь испанского стыда за классические двусмысленные шутки и смущения от извечных комплиментов накрыла лицо Фадеева легким розовым румянцем.       — Чжоу это традиционная рисовая каша на курином бульоне, прошу оценить, как виртуозно она сварена, не найдешь ни одного комка, рис практически растворился, дав каше бархатистую основу, на поверхности вы можете наблюдать подобранный мной вкусовой декор, а именно ломтики яйца Пидань, тонкие нити маринованного имбиря, зеленый лук и наши графичные акценты в виде капель кунжутного масла и соевого соуса, — нагнувшись над столом, уперевшись в каменную поверхность локтями, Макс обводил тарелку ладонью, демонстрируя всё её содержимое. — Перед употреблением советую перемешать.       — Очень забавная ролевая модель для приема пищи, но слишком сложная для только что проснувшегося человека, — оторвав взгляд от тарелки, Диме предстояло легонько столкнуться лбами со сделавшим тоже самое Максом. — Извини. Эти глаза напротив точно настоящие?       Ощущение, словно попал вглубь тропических джунглей. Это не просто зеленый, это живая стихия в смешении оттенков сочного дикого лайма и влажного темного папоротника. У самого зрачка вспыхивают дикими орхидеями золотистые искры, этот цвет обволакивает и освежает, в нём чувствуются отблески лиан, омытых ливнем, и таинственная зелень глубоких заводей. На фоне аристократично темной кухни глаза Голышева выглядят как драгоценные камни – ярко, вызывающе и непосильно притягательно.       — Ничего, я уже истратил весь свой запас умных слов, — Макс произносит это тихо и вкрадчиво, словно кто-то посторонний мог подслушать их в стенах дома.       Он чувствует на своих губах теплое дыхание, чувствует уютный запах чужой кожи, согретой недавним сном. Никогда не пришло бы в голову Богомола, что его может так завести что-либо, кроме обнаженного тела. С каждым взглядом, с каждым вдохом держать себя в руках, а руки при себе кажется все более невозможным. Будто сквозь все его тело пустили непрерывный электрический разряд, слишком маленький чтобы убить, но мучительно колющий каждый сантиметр кожи.       Солью на раны становится миг, когда дрожащие длинные ресницы Фадеева опускаются, скрывая черные омуты его глаз бледным веком. И Голышеву невыносимо, кошмарно сильно хочется расценить этот жест за приглашение, но он лишь протягивает указательный палец, чтобы осторожно долгим движением смахнуть упавший на щеку волосок. А после отстраниться на безопасное для них обоих расстояние, от греха подальше.       — Ешь пожалуйста, пока не остыло, — коротко прочистив горло, Макс снова отвернулся к плите. Сколько выдержки на самом деле скрывает в себе этот человек?       Дима, в отличие от него, не мог похвастаться такой железной силой воли, даже не получилось сохранить зрительный контакт. Он просто снова переложил груз ответственности за заискрившийся вокруг воздух на Макса, закрыв глаза в нетерпении. И ничего. Неожиданно.       После каши удалось побаловать свои рецепторы ещё цзяоцзы и димсамами, а завершить столь восхитительную трапезу посчастливилось танъюанями в имбирном сиропе.       — Что-то из вещей ты с собой брал или отправишься налегке? — Голышев устроился у гарнитура, облокотившись поясницей о посудомоечную машину и флегматично потягивал фильтр-кофе.       — Стас упаковал мои вещи вместе со своими, так что они уже на месте, — Дима допивал свой чай, мысленно прикидывая варианты благодарности за завтрак, которые не покажутся кринжовыми.       — Хорошо, тогда нам пора одеться и отправиться в аэропорт, буду ждать тебя в машине, — Макс не дожидался благодарностей или похвал, оттолкнувшись от посудомойки просто ушел на улицу. Вот тебе и взаимопонимание…

***

      Как они выбрались из вертолета известно одному лишь Господу Богу. Если он существует.       Стас не помнит ничего из дороги до дома, кроме горячих и мягких губ, которые стирали в пепел все зарождающиеся в голове мысли. Ни метель, ни колючий ледяной ветер не могли оторвать их друг от друга. Как только захлопнулась за ними входная дверь, Игорь рывком подхватил его под колени, заставляя обвить ногами свой торс, прижал крепче прежнего. Поцелуи превратились в отчаянный диалог, где слова были не нужны. Это походило на падение в пропасть, где страх исчезает, оставляя только ослепляющее доверие и неутолимый голод. Терять время на то, чтобы подняться по лестнице Босс счел неразумным, поэтому завернул в ближайшую спальню справа от входа – это была смесь триумфа и томительного ожидания.       Вопреки логической структуре движения людей, охваченных страстью, сдерживаемой годами, Игорь не бросил Стаса на кровать, а, подойдя вплотную, осторожно уложил на спину, отрываясь от опухших под укусами губ, чтобы выпрямиться во весь рост и начать наконец раздеваться.       — Не трогай свою одежду, просто ляг так, как тебе будет удобно, — команда прозвучала не грубо, но властно настолько, чтобы Стас ощутил внизу живота новую волну умопомрачительно приятной тяжести.       Он отполз ближе к изголовью и глухо дыша лишь наблюдал, как оголяется рельефный крепкий торс, затем соблазнительно блеснувшая ровным загаром грудь. Оставшись в боксерах, Игорь навис над Конченковым скалой с горящими холодным огнем глазами.       — Если тебе станет плохо или больно сразу скажи мне, не вздумай терпеть ни секунды, ты понял? — голос его стал ниже обычного на пару тонов, но все же не настолько хриплым как в образе Босса.       — Игорь, всё нормально, — не веря в собственные слова, но желая незамедлительно продолжить, Стас потянулся к мужчине руками.       — Я не шучу, обещай что скажешь, если тебе станет некомфортно, мы оба должны получить удовольствие от того, что задумали, — Лавров поднял брови, давая понять, что на компромисс в этом вопросе рассчитывать не стоит.       — Обещаю что скажу, если почувствую треск своей жопы, — Пимп недовольно поджал губы, безвольно раскидывая руки в стороны.       — Я очень постараюсь, чтобы ты его не почувствовал, — Игорь давно уже реагирует на его недовольства смешками.       Наконец склоняется ближе, подцепляет кончиками пальцев тонкий свитер, чтобы нырнуть под него с головой, не теряя ни секунды впивается жгучими поцелуями в натянутую как струна кожу живота, подползая всё выше, подобно коварному питону, гипнотизирующему своими движениями бедолагу суриката.       У Стаса уже нет ни сил ни желания вести себя тихо, он выгибает поясницу навстречу, помогая Лаврову стягивать свитер к шее, руками Игорь гладит его бока, сминая как свежее тесто, медленно и тягуче, чувствуя каждый бешеный стук сердца под пальцами. У Стаса оно колотится так, что самого его аж немного потряхивает и накрывает мурашками. Налившийся кровью член трется о ложбинку под грудью мужчины сквозь ткань спортивных штанов.       — Раздень меня уже, сколько можно, — сбивчиво шепчет Конченков, глядя на чужую макушку сквозь топорщащуюся горловину свитера.       — Ты такая заноза, просто пиздец, — фыркнув, Лавров торопливо расправляется с верхом и уже тянет треники Стаса к щиколоткам вместе с трусами. — У тебя глисты что ли? Чешется?       — Ты единственный глист на сотню миль отсюда который у меня имеется, — в тон фыркает Конченков, порываясь дотянуться и до белья Босса тоже.       — А через сотню миль ещё есть парочка? — отпихнув чужие руки, Игорь порывисто встает с постели, направляется обратно в коридор к входной двери.       — Я имел ввиду не это, — кричит ему вслед Сутенер. — Куда ты ушел?       Несколько минут тишины, затем хлопок закрывающейся двери и звуки шагов в направлении спальни. Босс появляется в комнате с небольшой коробкой, проходит обратно к постели и ставит её на тумбочку.       — Это что? — Стас кивает на коробку.       — Повернись на бок ко мне спиной и подогни к себе одну ногу, — Лавров игнорирует вопросы ровно до того момента, пока его просьба не будет исполнена. — Знаешь, когда мы собирались сюда, я не оставлял надежд, что мне что-то перепадет, я сделал огромную ставку перед самим собой на эту поездку, потому что чувствовал как сексуальное напряжение между нами буквально бурлит.       Тихий шорох открывшейся коробки, щелчок крышки и влажный хлюпающий звук одновременно интригуют Стаса и не дают ему повернуть головы.       — Поэтому я заранее практически наизусть изучил все нюансы сея процесса, чтобы доставить тебе удовольствие и сделать эту ночь особенно запоминающейся для нас обоих, ведь мы взрослые люди, — размеренный голос Игоря был бальзамом на душу нервничающего Сутенера. — И собрал в этой коробке то, без чего по моему мнению нам не обойтись сегодня.       Секундное молчание и разрезавший тишину громкий вдох Конченкова.       — Дыши медленно и глубоко, вот так, — успокаивающий тон Игоря вкупе с осторожным массирующим движением сразу двух пальцев внутри, хлюпающие звуки использованной с щедростью смазки. — Чувствуешь дискомфорт?       — Ага, немного непривычно, — Стас пытается не напрягаться, но проще сказать чем сделать.       — Начни массировать головку пальцами, это отвлечет тебя от дискомфорта, — Лавров говорит это совершенно серьезно, не чувствуя ни доли смущения или неловкости, в то время как Пимп готов сгореть на месте. — Давай-ка на спину.       Стас переворачивается, обнаруживая, что под его поясницу подложена вытянутая круглая подушка, он медленно разводит колени в стороны горизонтально насколько это возможно и расслабляет бедра, смотрит на Игоря непонятливо.       — Хочешь чтобы это сделал я? — Игорь понимает этот взгляд по-своему. — Тогда мне будет сложнее сосредоточиться, не стесняйся.       Он склоняет голову и возобновляет долгие поцелуи на груди, облегчая Конченкову задачу по мастурбации. Без внимательного взгляда, Стас неуверенно кладет руку на член и начинает поглаживать подушечками головку в такт движениям пальцев внутри себя. Это определенно действенно сглаживает все имеющиеся углы, по телу постепенно разливается приятная нега, кожа под губами Игоря становится пульсирующе горячей.              — Сейчас хорошо? — осведомляется мужчина, уже чувствуя как мышцы под пальцами стали расслабленными и упругими.       — Сейчас хорошо, — утвердительно вторит ему Сутенер.       — Славно, не пугайся, — едва закончив фразу, Лавров заменяет пальцы чем-то более крупным и теплым.       В его руках анальная пробка из черного матового силикона, отдаленно напоминающая по форме примитивный штопор, она довольно вытянутая, предусмотрительно липкая от смазки.       — Ну охуеть, — Стас нервно и тихо смеется. — Я рассчитывал не на эту бутыль. Игорь сперва поджимает губы, а затем тоже смеется, не сдержавшись.       — Если не прекратишь меня смешить, я всерьез задумаюсь спуститься в погреб, — медленно продолжая вводить пробку, Лавров следил за чужим выражением лица.       — Она трехметровая что ли? — Стас начал дышать гораздо глубже и тяжелее, пытаясь не напрягаться и не паниковать.       — Нет, всего-то четырнадцать сантиметров, почти всё, — свободной рукой Босс поворачивает голову Сутенера к себе и целует того почти осторожно, будто ища способ унять дрожь.       Дискомфорт на грани тянущей боли не исчез совсем, но отодвинулся на задний план, превратившись в глухой шум на фоне, пока горячие губы выжигали в сознании новую, пульсирующую точку притяжения.       — Ну вот, — отстранившись с улыбкой, Игорь показал обе свободные руки. — Теперь иди сюда.       Подвинувшись к изголовью кровати, Босс подложил под спину подушки и потянул Конченкова к себе, усаживая поверх своих ног вплотную. Не успел Стас опомниться, как широкая ладонь уже ласкала его член, методично и ловко, а губы накрыли сосок. Всё что ему оставалось — лишь откинуть голову назад и отдаться накрывающим тело волнам удовольствия.       — Я так скоро кончу, — напряженно прошептал Сутенер, обвив шею Лаврова руками и устроив подбородок на его макушке.       — Даже если я не ускоряюсь? — оторвавшись от груди с дразнящим чмокающим звуком, Босс поднял глаза.       — Да, — выдохнул ему в губы Пимп.       — Я тебя услышал, — Игорь тянется к основанию пробки для того, чтобы лишить Сутенера ощущения заполненности. — Приподнимись вот так.       Избавившись от белья, Босс одной массивной ладонью придерживает Стаса за бедро, не позволяя сесть, а второй направляет головку к растянутому кольцу мышц. Стас жует губы, крепко цепляясь руками за широкие плечи перед собой, он не напряжен, он знает что Игорь удержит весь его вес даже одной рукой, просто предвкушает.       В голове Игоря нет абсолютно ни одной приличной мысли с того самого момента, как он почувствовал эту горячую влажность и тесноту, в ушах он услышал грохот собственного сердца, постепенно опуская ладони, в которых держал миниатюрные ягодицы, к собственным бедрам. Они оба одновременно глубоко и сдавленно вдохнули, плечи Стаса мелко задрожали, когда Лавров приподнял его обратно до середины.       — Двигаться буду я, — объяснил Босс, начиная неспешно раскачивать бедрами на упругом матрасе. — Блять… пристегнитесь.       Первый стон, сорвавшийся с губ Сутенера, звучал настолько вульгарно, что совершенно выбил Игоря из колеи, вынудив зверски сжать пальцами его ягодицы и, наплевав на изначальный план постепенности, начать нещадно вытрахивать из него подобные звуки снова и снова. Это продолжается буквально несколько минут, после чего резко прервавшись, Босс ссаживает с себя разгоряченное тело Пимпа на грани исступления и утыкает лицом в те же подушки, заводя его руки за поясницу, фиксируя их там намертво хваткой одной своей ладони.        Устроившись прямо позади, Игорь не дает сделать ни глотка воздуха, продолжая вбиваться в податливую задницу, словно ощутил себя копром.       — Сука, какой же ты горячий, — под неразборчивое мычание Стаса в подушки Игорь решает не скупиться на комплименты.       Под другим углом проникновения, каждое движение члена Босса внутри разливается электрическим током по всему телу Конченкова. Как хорошо, что его лицо находится в подушке, он бы не вынес услышать от самого себя сейчас эти блядские мольбы не останавливаться.       Наконец Игорь выпускает из плена его запястья и сосредоточивает всё своё внимание на покрасневших ягодицах, стремясь сделать так, чтобы на рождественском ужине Пимп не смог присесть. Сутенер же приподнимается на локтях, жадно втягивая ртом воздух, чтобы на выдохе звучать точь-в-точь как порноактрисы с пониженным тембром голоса, он подминает подушку под грудь, перенося весь свой вес на правый локоть, а левой рукой стремится к своей ноющей от трения о постель головке. Она сочится смазкой, потому что Стас чувствует себя слишком хорошо сейчас, несмотря на затекающие конечности и горящие ягодицы. Игорь наотмашь лупит по ним ладонью, смешивая удовольствие с болезненным жжением.       — Игорь, я… — Сутенер бормочет сбивчиво, не поспевая за собственными мыслями.       — Я тоже, — рычит Лавров, до белых костяшек впиваясь в багровеющую кожу пальцами.       Еще несколько сильных толчков и он обильно кончает прямо на чужие ягодицы, спустя секунды Сутенер пачкает одеяло и валится там же от бессилия.       Вытерев со лба выступившую испарину, Игорь плюхается задницей на матрас и в комнате раздается оглушительный треск ламелей под ним. Вместе с матрасом Босс проседает в углубление сломанной кровати и тяжело вздыхает.       — Ради такого секса не жалко и всю мебель в доме расхуячить, — успокаивая и себя и Пимпа, Босс поворачивается на бок и кладет взлохмаченную голову на прохладную голень своей жертвы. — Ты как там?       — Не чувствую булок, — вымученно мычит Стас, даже не пытаясь пошевелиться.       Если отныне каждый их секс будет таким, Конченков предпочел бы застраховать свою жопу на неприлично круглую сумму.