2.
21 октября 2017 г., 19:44
Паркинсон пришла к Драко ещё вчера, как только узнала о том, что его избили. Блондин был мертвенно бледен, а на теле разводами растеклись синяки: голубые, алые, розовые, фиолетовые – целый космос на поверхности человеческого тела. Невольно девушка залюбовалась, тоскливым взглядом обводя контуры худощавой фигуры. Мадам Помфри смотрела строго, но не просила покинуть лазарет, а если бы и попросила, то Панси послала бы эту старую рухлядь куда подальше. «Глупый слизеринец – мёртвый слизеринец» – прошептала она севшим голосом, в конце концов уснув у его ног. Ночное небо затянулось тучами – ни единой звезды. Хогвартс погрузился в сон, чтобы проснуться с первыми лучами блядского солнца. Вот только солнце не заботят человеческие жизни – оно светит, не замечая чужих проблем. Мир полон солнца. Полон безразличия, потому что безразличие к другим залог собственного спокойствия.
Драко проснулся рано утром, занятия ещё не начались. Проснулся и не почувствовал боли, что, учитывая события последних долгих месяцев, было в новинку. Пошевелил рукой, глубоко вздохнул – не больно. Неужели он всё же вылечился и добрался до комнаты, но не помнит как? Недоверчиво и медленно разлепил веки, позволяя солнцу резануть по глазам. Как много белого. Белые шкафы, белое бельё, белый свет. Вчера он был в Аду, а сегодня в Раю? Но черноволосая голова, умостившаяся на лодыжках, возвращала в реальность. В пизду эти христианские теории магглов, вычитанные в маггловедении для общего развития.
– Съебись с моих ног, Паркинсон, – произнес сероглазый, не узнав свой голос: сиплый, сорванный. Прокашлялся. Девушка зашевелилась, вдохнув вздернутым носом запах медикаментов. Сонная, растрепанная, с синяками под глазами: совсем не по слизерински.
– Да пошел ты к хуям, ублюдок – зевнула она, всё же поднимаясь и мигом собирая короткие волосы в небрежный хвост. Будто бы можно. Будто бы за ширмой никто не увидит, не услышит, будто они совсем скрыты от внешнего мира. О, Панси, как жаль, что в Хогвартсе даже у стен есть глаза и уши. – Приходила команда, но Помфри запретила тебе играть ещё дней пять, так что матч со львами в пустую. Они волнуются о тебе, вот, яблоки принесли, – и хмыкнула. Драко сжал зубы так, что скулы свело.
– Это же Монтегрю побил тебя, Драко? Я не такая глупая, какой хочу казаться, тебе это прекрасно известно. Он смотрит на тебя, как кот на мышь. Что вы не поделили, Малфой? – спросила брюнетка через некоторое время, стараясь разглядеть хоть что-то в напряженном лице. Взяла зелье с тумбочки, откупорив крышку – запахло медом, полынью и, кажется, корицей.
– Я скажу тебе лишь одно... – с трудом просипел Драко, чувствуя привкус крови в разодранном горле. Сделал глоток на удивление вкусного пойла, раны будто успокоились и исчезли. – Иди нахуй со своей заботой. Для твоего же блага, Паркинсон, не втягивайся в это дерьмо. Как я сюда попал? Ты нашла?
Слизеринка поморщилась от накатившего раздражения, отчего милое личико-сердечко превратилось в озлобленную, откровенно пугающую гримассу.
– «Для твоего же блага, Паркинсон» – передразнила она. – Меньше всего ты думаешь о моём благе, Малфой. Знаешь, в чём наше различие? Да в том, что я ценю дружбу побольше собственного личного пространства. В том, что я, в отличие от некоторых непроходимых идиотов, помню те времена, когда ты, я и Тео...
– Заткнись, Мерлин, заткнись сейчас же или я, клянусь, ударю тебя – зарычал Драко, вцепившись рукой в собственные волосы и прикусывая нижнюю губу до крови, но Панси всё не затыкалась, а говорила и говорила, вызывая в голове болезненный огонь отвратительных воспоминаний.
– Я не знаю, что произошло между вами в прошлом году, – холодно продолжала она, смотря на однокурсника в упор, – но мне плевать. Не может быть ничего такого, что разрушит столь крепкую дружбу. Неужели, Драко, ты ничего не помнишь? Мы с Теодором Ноттом не были твоей охраной, как тупицы Крэбб и Гойл, мы были гораздо, гораздо ближе... Теодор заходил вчера, но не рискнул остаться. Он принес тебе...
– Я СКАЗАЛ ЗАТКНИСЬ, ЧЁРТОВА МРАЗЬ! – голова раскалывалась на кусочки. Казалось, он вот-вот взорвётся, подобно котлу Лонгботтома. Малфой чувствовал, как всё внутри выворачивается от болезненных вспышек прошлого, слишком ярких, почти иллюзорных, как внутренние органы будто смешиваются друг с другом, а мир уменьшается до размеров этого скрытого ширмой уголка и всё кругом белое, белое, белое... Не выдержав, аристократ Драко Малфой вырвал желчью на чистое одеяло, бешенно закашлявшись. Панси неверяще прижала маленькую ладошку ко рту, часто задышала и быстро выбежала из больничного крыла – лишь бы Слизеринский Принц не увидел её слёз.
***
Гарри Поттер тяжело пережил эту ночь. Он не понимал своих мотивов. Совершенно запутался, с трудом восстанавливая память о вчерашнем вечере. Вот он – немыслимо! – обнимает Драко Малфоя и чувствует что-то странное. Хочется защитить, прижать к себе, перемотать время назад, чтобы избежать этого случая любой ценой. Он гладит слизеринца по белым волосам, стирая белёсую отвратительную жидкость с осунувшегося лица собственными подрагивающими пальцами, будто это кровь, а сам Гарри нашел здесь не изнасилованного Малфоя, а мёртвого близкого друга. Он даже не заметил, что его враг потерял сознание, лишь прижимал его к себе и крупно дрожал, будто если отпустит – умрет. И не было неловкости от того, что слизеринец полностью обнажен, и не хотелось уйти. Был только шок и какой-то ненормальный страх. Их нашла профессор Хуч, проверяющая раздевалку перед закрытием. Едва увидев учеников в подобном состоянии женщина в ужасе вскрикнула, тут же прижав ладонь к тонкому рту. Дальше Гарри помнил смутно, будто оказавшись в вакууме. Кажется, Малфоя отправили в больничное крыло, а его... Его отвели к профессору Макгонагалл. Тогда она задала очевидный вопрос: «что случилось там, мистер Поттер?» и Гарри впервые не знал, как ответить, лишь смыкал и размыкал губы, из которых не вырвалось ни единого слова, а после почему-то лишь изрек подавленное: «Это был я. Мы перестарались, профессор». Он не знал, почему соврал. Почему не сказал правды о Малфое? Не хотел... позорить? А почему Малфой сам никому не рассказал об этом? Почему?... Слишком много вопросов, а ответов – ноль. Никаких поспешных решений. Нельзя. Гарри вернулся в спальню мальчиков далеко заполночь, выслушав от декана жесткое мнение о «подобных игрищах». Все уже спали, но Поттер заснул лишь под утро, с первыми лучами солнца. Он решительно не знал, что делать. Утром остался в постели, сославшись на недомогание – благо Рон опаздывал и времени на расспросы у рыжего не было. А Гарри думал. Думал о том, что будет делать дальше, но пришёл лишь к одному – с Малфоем нужно поговорить. К концу дня Гарри спустился в гостиную, но замер на лестнице, вслушиваясь в речь Симуса Финнигана. Несколько шестикурсников собрались в помещении, у остальных были уроки или дополнительные занятия, а может отработки. Ни Рона, ни Гермионы среди присутствующих не было. Финниган развалился на кресле, подобно хозяину всего мира. – Да точно тебе говорю! Я иду, слышу, наша деканша с Флитвиком разговаривает! Остановился, а она: «Нет, Поттер не мог. Если бы... кхм, если бы Поппи не подтвердила факт полового акта, я бы в жизни не поверила!». А он ей: «Ну, Минни, ситуации разные бывают... Вспомни времена нашей молодости». Она поджимает губы и такая: «У Малфоя полно гематом. Прости сейчас мои слова, Филиус, но как можно так трахаться, до синяков, как животные! Они дети, совершеные дети. Гарри не дал себя осмотреть. Вдруг у него тоже... Даже думать не хочу, как они развлекались!» . Сердце Поттера застучало быстро-быстро и рухнуло вниз. Гостиная зашелестела. – Выходит, наш герой педик? То-то Уизли всегда рядом с ним, а может и Грейнжер... Шведская семейка – насмешливо хмыкнул Дин Томас. – Прекратите! Симус, Гарри гораздо больший герой чем все вместе взятые, и ты не имеешь права... – Невилл, похоже, был один против большинства, но его быстро заткнул Финниган. Встал с кресла, подошел к Лонгботтому ближе, приподнял за подбородок и вдруг засмеялся. – А может, ты тоже педик? Небось с Поттером? И как он тебя называет? «Малыш Невилл»? – Я...? Я?! Нет! – Гарри показалось, что Лонгботтом задыхается. Кожа покрылась багровыми пятнами. И Гарри вышел из своего укрытия. Вышел, хлопая в ладоши, словно зритель, впечатленный представлением. Улыбнулся, обнажая ряд верхних зубов и были в этой улыбке все те эмоции, что тяготили сейчас душу. Симус хмыкнул и отошел от парня, который за год внешне возмужал, но внутри всё ещё оставался робким мальчишкой. – А вот и наша знаменитость! – Да, Симус, – хмыкнул Гарри, продолжая улыбаться и смотреть неверяще, чувствуя себя преданным своим же факультетом. В который раз.
