Брак по расчёту

Раздражающая удавка, обёрнутая вокруг шеи, слишком плотно прилегает к плоти, создавая ощущение удушья, из-за чего юноша вынужден каждые десять секунд оттягивать её и поправлять, дабы насытить лёгкие порцией весьма спёртого воздуха, пропитанного запахами еды вперемешку с ароматом дорогого парфюма, исходящего от посетителей довольно приличного, дорого заведения, где уже второй час ведутся деловые беседы и серьёзные разговоры, всегда предшествующие самому главному событию во всех переговорах — подписанию нужного компании Чон контракта с одним крупным японским магнатом. Чонгук все два часа буквально извивался как уж на сковородке, ненавязчиво и спокойно подбивая клинья к будущему партнеру, и вынужденно поддерживал довольно скучную беседу, давя вежливую улыбку. Маску учтивости и заинтересованности хоть в чём-нибудь, кроме выгодного соглашения, удавалось с успехом удерживать на лице, несмотря на пульсирующие виски и слипающиеся глаза. С момента прилёта в Японию Чонгуку не удалось сомкнуть веки больше чем на три часа, потому что огромная кипа дел свалилась на него, как лавина, и погребла под собой, не оставив даже одной свободной минутки. Он либо мотался по городу по делам, либо просиживал дни и ночи в своём номере в гостинице или в кабинете, разгребая даже то, что требовало его малейшего внимания. Чонгук очень устал за последние дни, вымотался физически и морально, но расслабляться себе не позволял. Ему хотелось доказать и отцу и себе, что он может справиться даже с самыми непосильными задачами, что он достойная ему замена, а потому нещадно выматывал себя и жёстко гонял помощников, придираясь к любой мелочи и устраивая разнос из-за малейшей несостыковки. Его педантичность приобрела просто колоссальные масштабы, отчего работники его шугались и недовольно роптали, но рты держали на замке и выполняли все поручения, ведь мало кто хотел лишиться работы. Чонгук прекрасно знал об отношении своих подчинённых к себе и своему поведению, но значения никакого не придавал и упорно и кропотливо продолжал выполнять поставленную отцом задачу, требуя такой же отдачи и от своих людей. И мало кто мог хотя бы догадаться, что такому деспотическому поведению есть причина, и только уход в работу с головой помогал загрузить голову парня и вытеснить лишние мысли из воспалённого мозга. А они появлялись там каждую ночь вот уже почти неделю с того дня, как один очень любезный человек посчитал своим долгом влезть туда, куда совсем не нужно было, и затронуть слишком болезненную и личную тему. Та фотография, которая и стала источником вечного плохого настроения и глубоких, болезненных размышлений, до сих пор была среди сохраненных и каждую ночь являла себя хозяину, который так долго и пристально рассматривал изображённых на снимке молодых людей, что потом в глазах рябить начинало. Он много дней ломал голову, строил догадки, разубеждал себя в бредовых постыдных мыслях, но всё равно ни черта не понимал. Ему казалось, что его просто водят за нос, шутки шутят, пользуясь его бесконечным доверием к жене, а он наивно ведётся на это, идёт у кого-то на поводу и упорно не замечает чего-то очень важного, всё время ускользающего от него, как склизкая извивающаяся рыбёшка из рук. МинДжи своими ядовитыми словами в тот вечер парню все уши прожужжала, прямо заявляла в неверности Джису, которая в отсутствии мужа якобы развлекается с другим, убеждала его в чём-то, пыталась найти хоть какую-то крохотную брешь в его железных убеждениях, но попытки были такими жалкими и тщетными. Чонгук ей, конечно же, не поверил. В тот момент, когда фото предстало перед его глазами, у юноши в голове не появилось даже одной мимолетной грязной мысли о жене. За целый месяц Чон досконально изучил Джису и слишком сильно сблизился с ней, а потому мысль о её подлости, распутности и измене казалась настолько абсурдной и в какой-то мере даже фантастической, что расхохотаться хотелось. Она просто не могла этого сделать. Не потому что боялась мужа, а потому что для неё самой этот поступок казался чем-то отвратительным, жалким и низким. Джису слишком чиста и искренна даже на фоне Чонгука, и поэтому мозг его напрочь отказывался воспринимать эту информацию всерьёз. Он был твёрдо уверен в том, что девушка сама ему поведает истинную причину её встречи с тем, который до сих пор вызывал неконтролируемую злость и вместе с тем горечь предательства. Однако ни в тот вечер, ни в следующий Джису ни словом не обмолвилась о встрече с Тэхёном. Чону удавалось выкраивать из своего графика только десять-двадцать минут каждый вечер перед сном или бессонной ночью, проведённой склонившись над бумагами, чтобы позвонить девушке и немного поговорить. Она всегда ждала его звонка: отвечала сразу же после первого гудка, и каждый раз Чонгук ждал, что она наконец признается, объяснит ему всё, успокоит томящееся в волнении сердце. А она молчала. Разговаривала и вела себя как обычно, будто ничего такого не утаивала от человека, с которым теперь должна быть абсолютно честна. И с каждым днем эта странная ситуация всё больше напрягала юношу, давила на голову тяжёлыми неправильными догадками, отравляла пылкое сердце обидой. С каждым проведённым в дали от Джису днём, наполненным возрастающим напряжением и злостью, скользкая, ядовитая змея, сотканная из его страхов и настойчиво рождающихся где-то на подкорках мозга подозрений, подкрадывалась к сердцу, обжигала до мелкой дрожи своим холодом, сворачивалась гигантскими кольцами и ждала, нашёптывая ему и сверля страшными немигающими глазами с едва заметной вертикальной линией зрачков. Почему она молчит? Неужели Чонгук не заслужил её доверия, не достоин услышать правду? Или он в её глазах до сих пор кажется не взрослым разумным мужчиной, а неуравновешенным, вспыльчивым мальчишкой, готовым взорваться от беспочвенной ревности, как фитиль пушки от малейшей искры? Возможно, Джису боится затрагивать эту тему, ведь знает, насколько она запретна и тяжела для Чонгука; не хочет расстраивать и ещё сильнее расковырять ещё не затянувшийся кровавый рубец? Но ведь он не деспот и не монстр, которого следовало бы бояться! Не тряпка и плаксивая девчонка, чтобы утаивать от него что-то только бы не расстроить и не ранить. Парень может принять от девушки любую правду, ему не в тягость выслушать её и понять мотивы её поведения. Чон верит своей жене, как себе, так почему она этого не делает и всё равно старается держаться на дистанции? Именно это его и злило: нежелание Джису быть с Чонгуком честной, её скрытность и, как бы неприятно это не было признавать, притворство. Эта близкая сердцу девочка, которая для Чона с самого начала их не очень удачного знакомства была каким-то воплощением невинности и искренности, притворялась перед ним каждый вечер во время их разговоров без каких-либо колебаний и дрожи в голосе, словно всю жизнь этим занималась. Когда в тот вечер Чонгук с зарождающимся волнением позвонил Джису и спросил, что нового, не осмелившись сразу же затрагивать тему друга, она беззаботно ответила, что ничего. Слукавила. Впервые солгала ему, не посомневавшись и секунды. Чонгука тогда будто по голове чем-то тяжёлым огрели. Именно в тот момент появился крохотный раскол в той самой непробиваемой стене его доверия и убеждений, которую и без того многие уже пытались пробить. Господи, да ему было плевать даже на то, что Ким вообще с Тэхёном виделась и куда-то с ним ходила. Ему было паршиво именно от её вранья. И если сначала юноша пытался как-то оправдать Джису и успокоить себя, то в последующие дни это становилось делать всё тяжелее и тяжелее. Он врал самому себе, что всё хорошо, поливая ложь девушки ещё и своим лукавством и самообманом, прессуя всю эту адскую, разбухающую, как почки на деревьях, смесь и концентрируя её в груди, несмотря на то, что гадость эта жрёт и плавит ему внутренности. Его душило что-то, грызло изнутри, кипело раскалённым смердящим дёгтем на единственном чистом и неприкосновенном участке его души, который принадлежал его жене. Она сама это место очистила и облюбовала, создав прибежище, тихую гавань для парня, где он мог укрыться в любой момент, почувствовать спокойствие, захлебнуться в нежности и перестать тонуть в грязи и похоти прошлой жизни. Он даже не ревновал, ведь для Тэхёна в эти дни совсем не осталось места в загруженной проблемами голове. Чонгук был разочарован и подавлен, потому что именно от неё такого не ожидал. Всё чаще он стал задумываться над тем, что девушка ещё в чём-то могла его обмануть, что-то скрыть, а поговорить серьёзно он не мог. Это был просто не телефонный разговор, хоть Чонгука и подмывало каждый вечер кинуться на Джису с расспросами и потребовать ответов. Однако он зажимал чешущийся язык зубами и заставлял себя остыть, чтобы не рубить с горяча. Чёрт подери, как же его разрывало на части от слепого гнева и резанувшего по сердцу заточенным лезвием разочарования, когда он слышал родной девичий голос, видел её улыбчивое лицо на экране ноутбука и понимал, что этот самый голос ржавым гвоздём медленно и болезненно ввинчивал ему в черепную коробку ложь, которую от любимых людей он ненавидел больше всего на свете; даже эта самая улыбка, ради которой он готов был пойти на что угодно, была лживой, пропитанной фальшью, искусственной. Чонгуку хотелось крушить и стирать в порошок все, что попадалось ему под руку; хотелось кричать, высказаться кому-нибудь, облегчить душу, да вырвать, в конце концов, эту мерзкую змееподобную гадину из груди, чтобы не слышать постоянно в голове её шипение и насмешки, насквозь пропитанные ядом ненависти и отчаяния к себе самому, потому что он... Чёрт подери, он Джису больше не верил. Это проклятое доверие с каждым днём испарялось по крупицам, иссыхало, как влага под жарящими лучами солнца, несмотря на то, что Чонгук отчаянно пытался этому помешать, прикрывая эту самую жалкую "лужицу" (все, что у парня осталось) собственным телом, сгорающим под ненавистным светилом. Он как мантру шептал себе, что всё не так, что лжёт МинДжи или даже его собственные глаза, но только не она. Чёрт знает, что на него так влияло: расстояние и проведённые вдали друг от друга дни или скверный характер и грёбаное хроническое подозрение ко всем, кто хоть как-то оступился и провинился перед ним. И от продолжающихся день за днём терзаний Чонгук был больше похож на забитую, озверевшую шавку, запертую в клетке и ожидающую очередные побои и издёвки от своих мучителей, чем на самого себя. Он сам бросался на своих подчинённых, как заразившийся бешенством пёс, срывался на них, перегружал себя и мучил до изнеможения только чтобы сил на злость не оставалось, чтобы он случайно не сорвался на Джису, чтобы отвратительные мысли о подлости и низости жены не вспыхивали в голове и не мучили взор ожившими картинами, потому что забитый, едва различимый слабый голосок в голове упорно и настойчиво твердил ему все эти дни, что девушка перед ним чиста. Чонгук сдерживал себя из последних сил, плевал на оскорблённую гордость и втаптывал её в грязь, готов был язык себе откусить только бы не вякнуть ничего лишнего. А Джису что-то подозревала: она видела как с каждым днём Чонгук мрачнеет, нехотя говорит, совсем не улыбается. Будто бы потухает на глазах, словно еле искрящий красным уголёк на пепелище. Ещё пару капель воды — и совсем погибнет. Девушка обеспокоенно взирала на него с экрана, пыталась разговорить, каждый раз спрашивала, в чём дело, а ему рычать и кричать хотелось от бессилия и её невинного взгляда, которому он верить хотел всем сердцем. Чонгук сходил с ума от разрывающих его на части противоречий: он впервые в жизни хотел проглотить чужую ложь, наступить на горло своим принципам, закрыть на всё глаза и позволить сделать из себя дурака, потому что слишком сильно любил. Больше чем самого себя и свою гордость. И это его убивало. Чон не привык к таким желаниям, не привык противиться самому себе, своей буйной натуре. Кем же он тогда будет, если притворится слепым и глухим первый раз, затем второй, третий и так до бесконечности? Парень сам себе будет противен и ненавистен. Своими руками запихнёт себя в тесную бочку да ещё и швырнуть в бурлящую реку попросит, чтобы бешено скачущие волны на огромной скорости понесли его до самого обрыва, по пути хорошенько приложив о камни. Нет, Чонгук так не сможет. Он готов сделать ради тех, кого любит, все, что угодно, может простить многое, но вранья и предательства не выдержит. И поэтому в развороченной и выжженной ядом отчаяния за ужасно долгие дни груди всё ещё упорно теплилась надежда на то, что серьёзные причины для молчания есть, что смердящая отравляющая гниль ещё не достигла самых глубин и не запятнала всё такой же до содрогания всего тела любимый образ. Чонгук сможет продержаться ещё один день, хоть и выдержка почти на пределе, а нервы уже давно сдали и лопнули так, будто юноша все эти дни на свой кулак их накручивали и тянул изо всех сил. Даже сейчас пальцы слегка подрагивали и сжимались в кулаки, чтобы посторонние не заметили и не прицепились с лишними вопросами. В ушах у Чона почему-то стоял невообразимый гул, будто в черепную коробку ему запихнули целый стадион скандирующей что-то хором толпы, отчего виски изнутри пульсировали и брови без конца хмурились, прорисовывая между собой глубокую морщину. Мужчина, сидящий напротив Чонгука, продолжал увлечённо трепать языком, не обращая внимания на болезненный вид парнишки и нездоровый бледно-серый оттенок кожи, и периодически взрывался громоподобным хохотом, заставляя юношу вздрагивать и морщиться. Ему хотелось заткнуть этого весельчака, огрев папкой с бумагами по улыбчивому лицу, а потом вернуться в свой номер в гостинице и завалиться спать. Сон теперь вообще был для Чонгука невообразимой роскошью, и не потому, что возможности не было: отключиться просто не получалось. Стоило закрыть глаза и попытаться расслабиться, как несчастную голову уже привычно заполняла всякая дрянь, и тогда нервы, поджигаемые бурной кипящей смесью, тоже начинали шалить. Помогала отвлечься только работа. Можно было бы прибегнуть к более радикальным мерам, но напиваться в хлам парню не хотелось. Его пьяное сознание творит ещё больше херни, чем трезвое. Чонгук за эти несколько дней понял, что чем больше свободного времени у него имеется, тем больше он думает о постороннем, а это уже привычно приводит к неконтролируемой агрессии. Ему уже так хочется вернуться домой, но юноша даже представить не может, как отреагирует на Джису. Что он скажет ей? Как начнёт разговор? Не слетит ли с катушек из-за многодневного напряжения и обиды как только взглянет в её глаза? Чонгук не знал. Просто понятия не имел, чего ему ожидать. Он просто всем сердцем надеялся, что жене есть что сказать, иначе... Блять, его самого пугают подобные мысли, потому что в самом настоящем гневе он куда страшнее и неуправляемее.

***

Ну вот какого чёрта глупая стрелка настенных часов так медленно ползёт? Зачем преподаватель так нудно бубнит эти несчастные лекции, если всё равно никто в аудитории не слушает? Всего каких-то десять минут осталось до конца последней пары, а Джису уже вся как на иголках ерзает, вздыхает и пялиться на часы, давно забросив тетрадь с конспектами по истории, чьи листы изрисованы эскизами и набросками, перекрывающими скучный, никому не нужный текст с датами и событиями, которые вскоре, к сожалению, придётся зубрить. Преподаватель и сам уже устал преподносить информацию из своих записей для вымотавшихся за день сонных студентов и вполне мог бы распустить их раньше времени, но этот вредный старичок скорее свои драгоценные старые тетради с пожелтевшими листами сожжёт, чем отпустит курс с пары раньше звонка. Обычно Джису из-за причуд преподавателей совсем не злилась и спокойно отсиживала оставшиеся минуты, однако сегодня ведь особенный день. Она даже подумывала ни на какие пары не ходить, ведь всё равно сосредоточиться не получается, но пропусков и без того было сверх нормы, а потому её отсутствие могло обернуться ей же боком. Нехотя всё же заставила себя посетить занятия и все долгие часы рассеянно пялилась в свои записи, так же отстранённо слушала бормотания преподавателей и только иногда пыталась вникнуть в суть темы. Только Дженни её и спасала. Отдёргивала девушку и приводила в чувства, когда нужно, или же помогала с конспектами, которые с недавнего времени почему-то начала записывать. Ким прилежной студенткой и отличницей никогда не слыла, но сейчас вдруг серьёзно взялась за обучение. Джису была не глупа и понимала причины, по которым подруга себя излишне нагружает и пытается отвлечь, но влезать всё-таки не решалась. Один раз попробовала и, естественно, встретила сопротивление и раздражённую просьбу оставить в покое. Ким была слишком упряма и горда, и бороться с этим было бессмысленно, поэтому Джису отступила. Наверное, всё же не должна была опускать руки, но, чёрт подери, девушка никак не могла сосредоточить на проблемах подруги внимание. Чувствовала себя из-за этого равнодушной эгоисткой, не желающей помогать ближнему, и эти болючие уколы строгой матушки-совести то и дело кололи её и пристыжали, стоило зацепить взглядом грустное и задумчивое личико шатенки или же встретиться с давящим из себя фальшивую улыбку братом, который только и делал вид, что всё хорошо. А Джису смотрела на них и жалела тайком, чтобы молодые люди не заметили и не разозлились, ведь жалость к себе люто ненавидели — одно из тех качеств, которые делали их похожими. Ким бессовестно сдалась и все оставшиеся дни витала в облаках, не слыша и не видя ничего вокруг себя. Ну что она могла с собой поделать, если голова последние десять дней была забита далеко не приближающимися зимними экзаменами, зачетами и оценками? Разве в её силах было заткнуть непослушное, безрассудно влюблённое сердце, столько дней томящееся в дали от своего обладателя. Джису скучала. Так сильно, что даже самой не по себе становилось. Однообразные серые будни проносились мимо, как в замедленной съемке, один за другим сменяя поблекшие кадры, и лишь долгожданные звонки по вечерам вновь на краткий миг скрашивали унылые дни, словно небрежно разбрызгивали живые, сочные цвета на пустом, безжизненном холсте. Одной мягкой и такой редкой улыбки Чона хватало, чтобы Джису оттаяла и вздохнула-таки полной грудью, подарив искреннюю радость в ответ. Этого, конечно же, было маловато брюнетке, привыкшей к Чонгуку, остро нуждавшейся в его присутствии, близости и постоянном внимании, но жаловаться она не смела. Тосковала, но терпела, отчаянно считая лениво тянущиеся патокой дни до его возвращения. И с каждым днём тоска эта пожирала всё быстрее, а ноющее неприятное ощущение в груди становилось сильнее. Девушка и представить не могла, что без кого-то может быть так одиноко и удручающе. И даже каждодневные звонки и разговоры её не спасали. Они были лишь жалкой пародией на живое общение, муляж. Ким была необычайно рассеянная и молчаливая, как и прежде, до замужества, днём, а ночью подолгу ворочалась в просторной постели, мучаясь от непривычного ощущения холода. Да, она просто не могла уснуть из-за треклятого холода, царившего вовсе не в комнате, потому что тёплое тело во сне к ней невольно не прижималось, знакомые руки её не касались и не обнимали, родной запах, чей расплывчатый отголосок за много лет всё же въелся в стены его комнаты, мебель и за месяц даже в каждую клеточку её тела, не забивал ноздри и не пьянил сознание своими особенными свежими нотками мяты вперемешку с едва уловимым дымчатым запахом сигарет, который оседал на коже, когда он ночью осторожно выбирался из постели и курил на балконе, наивно полагая, что девушка спит, а не ждёт его, нервно кусая губы из-за того, что табак чертовски вреден для здоровья. Но этот его аромат всё равно сводил с ума, заставлял прижиматься лицом к его горячей шее и дышать им, вместо кислорода. Джису скучала даже по такой странной привычке парня задирать во сне её одежду или откидывать одеяло и касаться её обнажённой кожи. Он, почему-то, не любил ощущать ткань под пальцами, когда по ночам трогал её, а она с недавних пор перестала так сильно ценить своё личное пространство, которое юноша на протяжении месяца нагло нарушал и заставил всё-таки привязаться к себе. Брюнетка всегда думала, что хорошо переносит одиночество, ведь столько лет с ним неразлучна была несмотря на старания брата, но на деле оказалась далека от истины. Острая нехватка чего-то очень-очень важного приносила дискомфорт и заставляла ненавидеть молчаливое одиночество сильнее с каждыми пройденными сутками. Так странно было ощущать эту незнакомую доселе зависимость от другого человека. Вроде не навсегда Чонгук уехал, каждый день выходил на связь, стараясь уделить Джису время, а внутри всё так и кололо от мороза и тянуло, не давая покоя. Будто под самой кожей что-то жутко чесалось и ныло, а достать никак нельзя было. После смерти матери Джису ни в чьём чужом обществе не испытывала острую потребность, поэтому и подзабыла то ужасное чувство неполноценности собственной души, оторванной от тебя и заброшенной за много километров, а сейчас всё вспомнила и разом ощутила, какого это. Будто без подготовки нырнула в ледяное озеро и задохнулась от острейших игл, глубоко впившихся в одеревеневшие конечности. Слишком ребячливо и слабохарактерно? Возможно, но Ким давно на это нет дела, потому что поняла, что свои чувства и позывы сердца, которые, казалось бы, обязаны подчиняться хозяину точно так же, как руки или ноги, просто невозможно взять под контроль. И непонятно, плюс это или минус. Легче бы было жить, если бы человек мог управлять не только своим телом, но и таким своевольным, чувствительным органом, как сердце? Или же душой, в чьё существование многие даже и не верят, но всё равно невольно признают её присутствие в нас? Наверное, да, ведь многих ошибок, разочарований и слёз тогда бы возможно было избежать. Сколько боли и внутренних терзаний можно было бы не испытывать, живя только по указке разума, холодного расчёта, блокируя яркие вспышки эмоций, от которых порой грудь разворотить собственными руками хочется то ли от горя, то ли от счастья. В таком случае пришлось бы похоронить и такое чудо человеческого существования, как любовь. Такая переменчивая, непонятная, безумная, часто очень болезненная и злая, но в то же время до дрожи нежная, преданная, страстная, внезапно появляющаяся и так же быстро испаряющаяся, если не ценить по достоинству и не оберегать до последнего вздоха. Ад и рай в одном флаконе — смотря к кому это изменчивое нечто будет благосклонно. Столько красок привносит она в жизни людей, возрождая и заставляя цвести ту самую загадочную субстанцию под названием душа, а потом сама же эти краски и высасывает, оставляя лишь гниющий кровавый, а цветы обрывает и сжигает, бросая их иссохшие лепестки на мёртвое пепелище да развалины когда-то казавшихся искренними, пьянящих разум чувств. Тогда в чём смысл этих издевательств? Всё ради мимолётного фантомного счастья, которое не сегодня, так завтра обратится в слезоточивый, смердящий туман и ускользнет из рук, наградив напоследок язвами? В чём смысл любви, суть которой даже не все понимают? Что она есть? И снова замкнутый круг, снова мысли о том, что лучше полный контроль над собой и серая, бессмысленная жизнь, чем присутствие рядом нечто необъяснимого и непонятного. Это в натуре человека: бояться того, чего не понимаешь и не можешь объяснить. Джису часто в последнее время такие мысли посещали. Ей действительно была интересна природа отношений между людьми, между мужчиной и женщиной. Девушка проникалась всеми этими интенсивными переменами в своей жизни, прислушивалась к своим желаниям, мыслям и не узнавала саму себя рядом с Чонгуком, потому что с ним не существовало таких понятий, как разум и границы. Он заставлял её забывать себя и собственное имя, заставлял терять контроль над происходящим, давать волю всему тому, что впервые ожило и расцвело ради него там, за грудиной, заставил плевать на весь мир, заменяя его собой; так нежно выворачивал ей душу наизнанку едва уловимым шёпотом на ухо, за руку вёл в потёмках и помогал не затеряться в петляющем, обманчивом лабиринте, которого он научил не бояться. Себя и своих желаний и чувств научил не бояться. Тонул вместе с ней в вязкой, похожей на душистую смолу, субстанции, утягивал туда, не позволяя, однако, захлебнуться и умереть, потому что сам для неё стал кислородом. Джису никогда не влюблялась, и ей не с чем было сравнивать, но почему-то она твёрдо была уверена в том, что именно сейчас любит. Ведь для того, чтобы это понять и осознать, не нужны пособия и строгие правила поведения. Ким просто это чувствует. Всем своим естеством. Пускай, возможно, ошибается. Это уже совсем неважно. Поздно искать спасение, когда погряз с головой. Ей же никто не объяснял с самого детства, что нужно любить маму, Намджуна... и даже папу или Дженни. Она просто любила их сколько себя помнит, ни секунды не сомневаясь в искренности и крепкости этих уз. И с Чонгуком сейчас то же самое, но чувства несут всего лишь иной характер. С ним так же ощущаешь себя нужной, защищённой, любимой, самой ценной. А ещё рядом с этим парнем всё обостряется в сотни раз, становится ярче, сильнее, чувственнее. Словно от воздействия наркотика, когда каждый нерв в теле, каждая клеточка сверх чувствительны и перегружены, когда всё время в каком-то напряжённом, но опьяняющем состоянии, когда из-за вакуума в голове не понимаешь, что происходит ни с тобой, ни с миром вокруг, абстрагируясь от всего лишнего. Джису сложно это объяснить самой себе, она в состоянии лишь чувствовать. Любить так, как может и как подсказывает нечто новое и в то же время такое привычное, обитающее слишком глубоко внутри, чтобы увидеть это или потрогать. Только слышать. Только ощущать.

***

Чонгук ненавидел аэропорты. Слишком шумно, душно, суетно и надоедливо. Все носятся с этими громоздкими чемоданами, дрыхнут на стульях, мельтешат перед глазами, нервничая из-за посадки или вылета; кто-то кого-то встречает или провожает, и обязательно они при этом должны орать и пищать от восторга или ныть со скорбными лицами, будто на каторгу провожают. Раздражает. И гудящая от недосыпа собственная голова раздражает. И скручивающийся узел в животе от волнения тоже. Блять, он нервничал. С самого утра с этими сосущими спазмами в животе проснулся и никак не мог отделаться от них, хотя, стоит признать, что, оказавшись на родине, стало как-то легче дышать. Он был дома. Одинокая жизнь трудяги в Японии давила на него и душила. Ему не хватало семьи, друзей... Её не хватало. Чёрт, как же он по ней соскучился! Злился всё ещё, но скучать и думать о ней не переставал ни секунды. Полным придурком себя чувствовал и какой-то мандраж от этого испытывал. Странная смесь обиды, разочарования и оставшейся несмотря ни на что неизменной нежности к любимой девушке бурлила в нём, заставляла кипеть кровь и дышать чаще. Вот вроде и увидеть её до колик хочется, зацеловать до онемения любимые губы и в то же время ещё немного оттянуть момент встречи, чтобы всё в голове окончательно встало на свои места. И Чонгук всё больше склоняется ко второму варианту. Он сорвется. Черт подери, он слетит с катушек и наговорит лишнего, если только услышит голос Джису, взглянет на неё, поэтому пусть лучше он сейчас проветрит голову и выместит многодневное напряжение на ком-нибудь другом, чем на ней. Неудачный опыт достаточно вкрадчиво вдолбил ему в голову этот урок, и Чон его усвоил. Юноша поудобнее перехватывает висящую на плече сумку с вещами и, поправив кепку на помятой макушке, вяло плетётся к выходу, решая пару часов побродить по столице, и это ещё не считая затраченного времени на поездку из аэропорта до города. На циферблате наручных часов стрелки показывают седьмой час, и в это время небо уже начинает потихоньку темнеть, будто шприцем в него кто-то впрыскивает тёмно-синее и капельку серое из-за набухших свинцовых туч. Опять дождь со снегом намечается, а Чонгуку, почему-то, немного спокойнее становится от столь унылого, хмурого пейзажа искрящего ночными огоньками аэропорта. Прохладно и свежо, и хотелось бы, чтобы и в разгорячённой голове так же было. Юноша почти преодолевает разделяющее его с выходом расстояние, когда кто-то сбоку неожиданно пронзительно свистит, да так, что у мимо проходящих уши закладывает. Чонгук вздрагивает от отвратительного звука и поворачивает голову на шум, замечая, как люди и бродящий рядом патруль недовольно косятся и ворчат на нарушителя спокойствия, который подпрыгивает на месте и усиленно машет рукой, светя широченной белозубой улыбкой на пол-лица. Рядом с ним мнётся нечто маленькое, красноволосое и раздраженное, пытающееся успокоить взбалмошного чудика, покрывая его трехэтажным матом. А Чонгуку сквозь землю провалиться хочется, потому что эти два придурка, шумно переругиваясь, стремительно направляются в его сторону, привлекая всё внимание зевак к себе. Брюнет притворно хмурится, корчит недовольную мину, но искреннюю улыбку всё равно скрыть не может. Она, кажется, впервые за десять дней цветёт на его лице, и с непривычки даже мышцы слегка сводит. Чон фыркает устало, шутки ради разворачивается к ним спиной, притворяясь, что не знает этих хулиганов, и собирается броситься бегом к выходу, но друг в последний момент наваливается на него, улюлюкая и хохоча от всей души так, как только он может, и крепко стискивает его шею в захвате, срывая с парня кепку и взлохмачивая пушистые волосы. — Куда собрался, засранец, а?! — громкий возглас Хосока снова проносится над залом ожидания, и Чонгук слышит кроме возмущенного роптания присутствующей толпы ещё и детский смех, вызванный их симулированной дракой. — Кинуть нас вздумал? — Блять, хён, пусти! — ноет юноша, в ответ изо всех сил стискивая руками пояс старшего. — Да ты мне шею сейчас сломаешь, сучара! — Эх, как я соскучился по тебе, скотина! — Хосок кряхтит из-за стального захвата младшего, но улыбку всё равно не стирает с губ, слыша краем уха, как Суён взывает к ним и пытается успокоить. — А ты по мне соскучился? — Ну ёб твою мать...! — тянет брюнет, пытаясь вытащить голову из кольца и вновь терпя неудачу. — Я тебе сейчас руки оторву и в задницу запихну, если не отпустишь! Хосок хохочет над угрозами друга, подмигивает Мин и, схватив его за ухо, ещё раз громко повторяет свой вопрос, не щадя ушные барабаны парнишки: — Скучал или нет?! Отвечай! Знаешь же, что не выпущу. А у Чонгука уже откровенно ноет шея, потому что у Чона силищи немерено, несмотря на тщедушный вид. Да и представители органов на них уже косятся, а загреметь в полицейский участок за хулиганство не хотелось бы. — Да скучал я по тебе, скучал! — рычит брюнет, слабо пихая хёна кулаком в бок. — Отъебись от меня, наконец! — Другое дело, — удовлетворённо хмыкает Хосок и, в последний раз потрепав костяшками согнутых пальцев тёмную макушку, выпускает, наконец, запыхавшегося парня на свободу. — Вот же ебанутый! — беззлобно шипит Чонгук, потирая покрасневшую шею и ещё несколько секунд напуская страху разъярённым взглядом, потом сдаётся и всё же с улыбкой жмёт руку друга, специально со всей дури хлопнув его по плечу. Ну как можно злиться на "старшего" хёна, когда он скалится так по-дурацки, ребячливо и ярко. А Хосок и виду не подаёт, что больно было, потому что слишком рад встрече с мелким засранцем. Он правда скучал. А ещё прекрасно знает, что и Чонгук по всем ним тосковал, но ведь младший этого ни за что в жизни открыто не покажет. Мужик же, чего ему сопли распускать! — Ебать, коротышка, ты тоже здесь?! — в напускном недоумении восклицает Чон и забавно пучит глаза на обречённо вздохнувшую Суён, будто только сейчас эту мелкотню рядом заметил. — Тебя на буксире вытащили из дома? Девушка корчит нагло хихикающему парню рожицу и, нацепив ему на голову сорванную Хосоком кепку, шлепает ладонью по козырьку, мигом обрывая веселье. — Умолкни, крольчатина! — ворчит Су, отбиваясь от рук Чонгука, пытающегося потягать её за волосы. — Я ради тебя, между прочим, приехала! Мог бы быть и приветливее со своей нуной. Юноша шипит, когда подруга в очередной раз звонко шлёпает его по руке, и натягивает на лицо смазливую улыбочку послушного мальчика, чего Мин просто ненавидит и отторгает. Он мстит за это доставучее слово "крольчатина". — Ох, прошу прощения, нуна! — ехидно тянет брюнет, слащаво проговаривая последнее слово. Парню самому как-то противно, потому что он терпеть не может всю эту поебень с ласковыми нотками в голосе при обращении к друзьям, тем более к девушкам, — Джису не считается, — но наслаждается брезгливой гримасой на маленьком лице девчонки, а потом, когда она посылает его и выставляет ему прямо перед носом средний палец, смеётся победоносно и сгребает хрупкое тельце брыкающейся Су в медвежьих братских объятиях, приподнимая коротышку над полом. Чёрт, даже по своей доставучей, ворчливой нуне Чонгук соскучился. — Фу, как пошло звучит! — фыркает Хосок, наблюдая за друзьями, и приставляет два пальца к горлу, изображая рвотные позывы. Ему тоже хочется внимания, а как его получишь, если мелкая заноза всё на себя перетягивает? — Без жены с порнушкой развлекался, похотливая скотинка? Ладонь не натёр? То-то я смотрю, ты весь бледный и осунувшийся. Небось соскучился не только по нам, а? Хосок заливается смехом и чудом уворачивается от тяжёлого кулака младшего, прячась за спиной сдержанно улыбающейся Суён. — Нахуй пошёл, — бросает Чонгук, дергая бровью, и вздыхает тяжело, потому что Хосок, не желая успокаиваться, всё равно похабно ухмыляется и демонстративно разминает пальцы и трясёт рукой до тех пор, пока Мин не пихает его в бок локтем. — Ну пиздец! — шипит Хосок, потирая ушибленное место и пялясь на красную макушку девушки. — Опять ты на его стороне? Даже постебаться нельзя? Су шикает на него, словно мать на хулиганящего мальчишку, не замечая, как Чонгук за её спиной ухмыляется хёну и, показывая глазами на красноволосую, шепчет одними губами "Что, съел?" Хоби собирается вставить крепкое словечко, да младшенький его опережает, обращаясь к Мин: — Неужели ты бросила свою противную работу и вылезла из берлоги ради меня? Юноша улыбается так обворожительно и при этом совсем не заигрывающе и пошло, что Суён ну никак не может не ответить тем же. Слишком он бывает по-детски очарователен, когда не строит из себя горячего жеребца со стальными яйцами. — О, это такие мелочи, братишка, — небрежно машет ладонью Мин и дёргает головой в сторону трущегося рядом Хосока, растягивая губы в усмешке. — Твоя нуна ради тебя терпела это трепло всю дорогу и чуть не взяла грех на душу! — Йа! Я здесь вообще-то! — с возмущённым возгласом пытается вклиниться в разговор Чон и снова оказывается нарочно проигнорированным. — Он тебе опять про своих баб пиздел? — по-деловому интересуется брюнет, щуря глаза и сдерживая веселье из-за покрасневшего от раздражения лица хёна. Настроение за считанные секунды начало расти с невообразимой скоростью, и это именно то, что Чонгуку было нужно как никогда прежде. — Если бы, — Су успешно подыгрывает другу, на пару с ним игнорируя Хосока, уже готового оттаскать младших за уши. Ну не любил он, когда его игнорировали. Парень всегда нуждался во внимании всех окружающих, поэтому и занимался профессионально танцами ещё со школы. — Эта... ранимая натура целый час трахала мне мозг, потому что, видите ли, он пухнет со скуки без наших посиделок. Хосок опирается рукой на плечо девушки, используя её как подставку, а свободной ладонью затыкает ей рот. — Я всего-то хочу за шкирки вас всех притащить в одно место и напиться, наконец-то, до поросячьего визга! Когда там мой бро приедет, Су? Вот с кем можно набухаться! — таки влезает в беседу парень и вскрикивает, когда красноволосая цапает его за пальцы, ещё раз больно пихая в бок. Чон скулит тоненько, чередуя вой с матом, пока Мин, прячась за широкой чонгуковой спиной, откровенно потешается над ним. — Эх, хён, не все же такие бездельники и весельчаки, как ты. Нам не дано плясать на сцене и ещё кого-то этому обучать, — Чонгук хлопает пыхтящего и злобно пялящегося на Суён друга по плечу и приобнимает его. — Работу ведь в задницу не пошлёшь. И тебе вообще пить нельзя. Ты вырубаешься после первой же бутылочки соджу. Юнги-хён заебался тащить тебя на своей спине домой. И снова ехидный хохот младших, такой доставучий и раздражающий. Хосок бы прямо сейчас им по шеям надавал, да только злиться долго не умеет, тем более на них. Он безнадёжно машет рукой, показывая, что устал терпеть их детские выходки, и разворачивается к ним спиной, решительно шагая к выходу, а Чонгук с Су только и делают, что переглядываются, и послушно, без призыва идут за ним, нагоняя уже на улице. — Обиделся, — с издевкой тянет брюнет, одной рукой приобнимая хёна, а другой Мин. — Сто пудов обиделся, — поддакивает девушка, заглядывая Чону в лицо. — Так, если вы сейчас от меня не отъебётесь, то топать будете пешком! Хосок умеет угрожать и, когда надо, напускать на себя строгий вид, даже если смешинки из глаз готовы сыпаться без остановки, но по-другому со спиногрызами нельзя. Он же старше, в конце концов! И только таким способом их возможно заткнуть и приструнить. Безотказный метод. — Мы молчим, — Чонгук кидает сумку на заднее сиденье машины хёна и, нагло оттащив за руку Суён от места рядом с водителем, которое она хотела занять, сам туда плюхается, игнорируя недовольство подруги. — Шуруй давай назад, коротышка. Тут взрослые дяди сидят, малышам не положено. Мин пыхтит раздражённо, а юноша продолжает скалиться, провоцируя на разборки. Нет, всё же Чон Чонгук остался тем же ребёнком и драчливым болваном, готовым сцепиться с любым смельчаком, посмевшим позариться не то что на его место, а на всё, что принадлежит исключительно ему. Суён до сих пор помнит, как эта каланча требовала освободить парту Тэхёна, которую он ей любезно уступил. Хотя, она и не спрашивала даже, просто заняла свободную, ведь робкий и тихий Ким Тэхён со своей дурацкой, как ей тогда казалось, улыбочкой не стал возражать. А ведь Чонгуку непременно нужно было влезть и отвоевать место своего хёна, к которому припирался на каждую перемену и тёрся рядом. Мин ему тогда врезала именно так, как брат учил, чтобы не повадно было язык распускать. А что Чонгук? Чонгук только голосил, матерился и пыхтел. Ну не мог же он девчонку ударить! Даже такую вредную и наглую. Зато потом два месяца ей жизнь портил, отыгрываясь за позорный фингал от девочки по полной. И даже когда они более или менее подружились, Чон всё равно хамил и язвил, потому что по-детски ревновал своего друга к ней. До сих пор так делал. Мальчишка, что уж тут. Суён щёлкает брюнета по лбу и послушно садится назад, из вредности пнув коленкой его сиденье, пока Хосок не видит. Он свою тачку любит больше всего на свете и пылинки с неё сдувает, поэтому за такую выходку без раздумий может вышвырнуть на улицу. — Слушай, ты очень домой спешишь? — Чон садится на водительское место и, пристегнувшись, заводит мотор. — А что? — рассеянно бормочет Чонгук, пялясь в телефон, и задумчиво кусает губы, пролистывая пропущенные от Джису. Что-то острое снова больно колется внутри, напоминая о себе и вновь заставляя неприятно ныть внутренности. — Поехали посидим где-нибудь? Можем недолго, если хочешь. — Куда поедем? — глухо спрашивает юноша, убирая телефон в карман и игнорируя очередной поступивший вызов. Не сейчас. Пожалуйста, солнце, только не сейчас... Он ни за что больше не сорвётся на тебе и не обидит. Ты увидишь лишь его нежность и любовь по отношению к тебе, но только не всё то дерьмо, которое душит за горло и терзает сердце. Он так решил, и плевать уже на сраную гордость. — К Тэхёну можем, — воодушевленный согласием друга, предлагает Хосок, выезжая с парковки. — Я давно его не видел. Чонгук сразу же хмурится и мрачнеет хуже наехавших сейчас туч, — благо, тень от козырька кепки это скрывает, — и хочет уже отказаться, как Суён подаётся вперёд, светя своей красной шевелюрой в полутьме салона, и кладёт маленькую ладошку напряжённому брюнету на плечо: — Тэхёна уже несколько дней нет в городе. Он уехал к родителям, на днях должен вернуться. — Вечно он где-то шастает, когда нужен, — заметно скисает Чон и совсем не замечает, как младший растерянно смотрит на Суён, а она улыбается ему мягко и бережно хлопает по плечу, одними глазами заверяя, что всё хорошо и нервничать сегодня не придётся. Она знает. Откуда она вообще знает? Неужели Тэхён растрепал? Чонгук бы сейчас же расспросил Су, да перед хёном неудобно. Ему не хотелось, чтобы хоть кто-то, помимо него и Кима, что-то знал. Старшие обязательно вмешаются, а для Чона это уже будет слишком. Он сам прекрасно знал, что так скандалить с лучшим другом из-за девушки, хреново, но чьи-то нотации по этому поводу слушать не собирался. Сами разберутся. И Суён, кажется, и не планировала лезть в эти дела. Знала всё прекрасно, но молчала, и только иногда кидала на юношу виноватые взгляды. — Поедем в другое место, — коротко и мрачно кидает Чон и решительно выключает телефон совсем, запихивая его глубоко в карман. И даже сомнений нет никаких, потому что сейчас так лучше. — Я есть хочу. В самолёте какую-то хрень раздавали, не хотел давиться ею. — Окей, — Хосок поудобнее устраивается на своём кресле и прибавляет скорость, плавно лавируя среди других автомобилей. — Су, ты с нами? — Только если вы заплатите, — девушка отвлекается от созерцания угрюмого выражения лица юноши и натягивает улыбку, барабаня пальцами по обивке кресла. — Ну вот всегда так, — Чон закатывает глаза, поглядывая на подругу в зеркало заднего вида. — Юнги-хён сваливает, а тебя нам на шею сажает. Извёлся я из-за тебя весь! — Накормишь или нет? — Мин пропускает упрёки мимо ушей, испытующе сверля висок водителя недовольным взглядом. — Куда я денусь-то.

***

— Ну резвимся мы с ней в кроватке, охренительно так резвимся, знаете ли, а потом вдруг слышим — ключ в замке поворачивается. Она меня спихнула с себя в самый ответственный момент с жёстким таким... Э-э-э... Ну, неважно! Так вот, спихнула, подскочила и шмотки мне мои в лицо швыряет! Шипит, что муж её раньше времени домой вернулся и чтобы я сейчас же уносил ноги, потому что он копом оказался и вполне мог превратить мою голую задницу в решето! А мне, блять, задница моя дороже была, поэтому я только и успел трусы натянуть и с брюками в руках вылететь через чёрный ход из дома! Чёрт, я последний раз так быстро бегал в школе, когда мы с Чонгуком разбили лобовуху на машине нашего учителя физкультуры. Взрыв звонкого девичьего смеха и мужского гогота раскатывается над заставленным всевозможной едой и напитками столиком в уютном ресторанчике, расположенном в Каннаме, привлекая внимание посетителей и работников заведения, поглядывающих на шумных клиентов с некоторой усталостью и капелькой белой зависти, потому что прерогатива выпить и отдохнуть в кругу друзей кажется слишком заманчивой для заработавшейся молодежи. Они столько часов торчат в этом месте, что и считать уже давно перестали, набивая животы вкусной едой и разбавляя поздний ужин дурацкими историями о любовных похождениях старшего, у которого в запасе ещё целая куча таких небылиц. Да он всю ночь готов языком чесать, только бы младшие продолжали так же хохотать и веселиться. Ему просто до чёртиков нравится такое времяпрепровождение в кругу друзей. Никакие свидания и девчонки с этим не сравняться. — А как ты до дома без штанов добрался? — хихикая и держась за покалывающий от смеха бок, интересуется Суён, потягивая безалкогольное пиво из бутылки. — Да я такси еле поймал! — Хосок трёт покрасневшую щёку ладонью и изо всех сил удерживает на лице серьёзное выражение, ещё больше веселя подругу. — Водители все как один принимали меня за извращенца и не хотели останавливаться. — Они не сильно-то и ошибались, — поддел друга молчавший до этого Чон, барабаня палочками по столу, имитируя барабанщика рок-группы. — Ой, кто бы говорил, — с хитрющей улыбкой тянет Хосок, а Чонгуку уже не нравится подобный тон, всегда говорящий лишь об одном — хён откопал из своего запаса идиотскую историю теперь уже с участием друга, и она на сто процентов выставит героя посмешищем. — Не тебя ли на первом курсе молоденькая учительница как огня шарахалась, потому что ты при всей группе заявил, что дрочишь на неё? Бедняжка целый месяц не могла лекции нормально проводить, потому что ты пялился на неё, как на кусок мяса, скотина! И кто из нас извращуга? — Да я шутил, — юноша швырнул в ухмыляющегося хёна шариком из фольги. — Ну ты видел её вообще? Как на этого одуванчика можно было... — Чонгук невольно осекся, поглядев на Суён, и прикусил язык, не решаясь договорить фразу. Всё же девушка, почти сестрёнка, а он не Хосок-хён, чтобы сыпать при ней гадостями, которые при девчонках говорить не очень красиво. С недавних пор как-то начал над этим задумываться. — А чего ты тогда её мучил? Прямо глазами пожирал на каждой лекции! — Она мне зачёт отказывалась ставить, мол я недостаточно хорошо знаю материал, — Чонгук хмыкнул скептически, будто сейчас самую большую глупость на свете сказал. — Да я охренительно хорошо знал материал и поэтому весь семестр не ходил на эти бесполезные лекции, а училка мстила за пропуски. — И чего, сдал? — Мин сложила локти на столе и подпёрла ладонями подбородок. — А как иначе-то? — знакомая всем за много лет дружбы привычная самодовольная улыбка расцвела на губах парнишки, будто он только сегодня сессию закрыл. — Она бы после моих выходок даже под дулом пистолета со мной наедине не осталась. Легче было швырнуть мне зачётку с оценкой в лицо и выставить из кабинета. — Всё равно ты скотина, — посмеиваясь, заявляет Суён, выхватывая из тарелки друга кусочек жареной свинины. — Я бы на месте той девушки указку тебе в одно место засунула, чтобы свои повадки в узде держал. И чего только девчонки на тебя вешаются? — Красавцем уродился, — Чонгук спокойно следит несколько секунд за тем, как Су тащит из его тарелки еду, а потом тычет палочкой в её ладонь, отгоняя от своей порции. — А вот почему парни к тебе липнут — вопрос. Что они находят в тебе? Так, как ты умеешь отшить и унизить, не может никто, а мужики всё равно подкатывают. — Как ты и сказал, уродилась я такой, — ёрничает девушка, самодовольно вздёргивая аккуратный носик. — Точно! — Хосок, до этого присосавшийся к бутылочке с пивом, хлопает по столу ладонью и со светлым от посетившей его голову гениальной идеи лицом тычет пальцем в Мин. — Эй, Су, а давай и тебе мужика найдём? Ну сколько можно посылать всех неугодных, а? Тебе сколько лет-то, уже пора бы. Оглянуться не успеешь, как превратишься в сорокалетнюю одинокую аджуму с десятью кошками. Тебя так и похоронят в твоей квартирке под эскизами и кошачьей шерстью. — Вот же балабол! — хмыкает красноволосая, недобро щуря глаза на подвыпившего друга. Ей совсем не нравится видеть своих друзей в качестве сватов. Да и не нужны они ей ни с какими женихами и парнями. — Чего вы пристали ко мне со своими мужиками? — Да я на свадьбе твоей погулять хочу! — Хоби придвигается ближе к девчонке и приобнимает её за плечо, прижимаясь щекой к её макушке. — На своей гуляй! — бурчит недовольно и отталкивает от себя парня, хватая его за покрасневший нос и под вскрик отворачивая ему голову в другую сторону. — Дурочка, что ли? — Хосок трёт несчастный нос и с неподдельным ужасом пялиться на сболтнувшую глупость Су. — Да чтобы я под венец девку тащил?! — он нервно хихикает, загребая пятернёй волосы, и никак не может подавить вспыхнувшее в его холостятском сердце возмущение, указывая подбородком на Чонгука. — Ну нет, увольте! У нас уже есть один окольцованный, влюблённый петух, и этого достаточно. И без того большие и слегка помутневшие от выпивки глаза брюнета расширяются, а по лицу его видно, что сейчас грядёт словесная баталия с употреблением нецензурных выражений. Но снова ему затыкают рот, не дав даже выговориться и пресечь безобидные издёвки друзей на корню. — Зря отказываешься, оппа, — Суён наклоняется к Хосоку и, лукаво поглядывая на сглотнувшего Чона, заговорщически бормочет. — Ну женился Чонгук, и чего, плохо ему, что ли? Ты погляди на его довольную морду! Да у него халявный секс теперь в любое время суток. И никакие чужие мужья-копы твою задницу за мишень не примут. Для тебя это рай. Чонгук подскакивает со своего места и под смех Мин пытается дотянуться через стол до обоих весельчаков, в обнимку вжавшихся в диванчик, подальше от опасных кулаков младшего. — Вот придурки! — шипит юноша и от безысходности кидает в них шариками из салфеток, а они всё хихикают без остановки, улюлюкают и показывают на него пальцами, заражая всеобщим весельем, в конце концов, и его. — Блять, коротышка, не выводи меня, иначе за шкирку тебя на крючок повешу, так и будешь там до конца жизни болтаться. А твоего дружка за язык его длинный. — Ой, какие мы строгие, — сюсюкает Хосок, теснее прижимая к себе Су, будто пытается защитить её от праведного гнева младшего. — Не разговаривай с ним, Суён, он теперь женатый серьёзный дядька. Оу... Старший отвлекается от своего развлечения, достав вибрирующий телефон из кармана, и расфокусированно пялится на экран, через секунду, однако, стирая улыбку с лица и поднимаясь на ноги. Он извиняется и отходит подальше от столика, с непривычно серьёзным лицом ведя с кем-то беседу. Младшие несколько мгновений следят за ним, затем теряют интерес и отводят глаза. Чонгук задумчиво пялится в тарелку, гоняя палочками листья салата по поверхности, а Су — на него. Улыбка медленно сползает с её миловидного лица, уступая место привычной серьёзности и некой напряжённости. Вина — вот что она сейчас испытывает. Её налёт много дней скапливался за грудиной, оседая на сердце, лёгких, рёбрах и превращаясь со временем в затвердевшую каменную корку, которую и киркой-то не отдерёшь без крови. Чонгук был чем-то ужасно подавлен — это было заметно, хотя по поведению и не скажешь, а вот по глазам... Они каждый раз выдавали с потрохами. Чон всегда и для всех был какой-то закрытой, нечитаемой книгой, скрывающей на своих страницах столько загадок, странностей и чудных мыслей, что и за всю жизнь не разберёшь и не вникнешь, но если очень-очень постараться, то вполне возможно приоткрыть это грузную завесу тайны. Да и то если хозяин сам разрешит. — Ну говори уже, хорош пялиться, — Су вздрагивает от голоса Чонгука и как-то сконфуженно глазеет на него, не до конца вникая в происходящее. Опять слишком крепко задумалась и прозевала тот момент, когда парень поймал на себе её взгляд и пару секунд безуспешно играл в гляделки. — Чего? — неловко переспрашивает девушка, стараясь скорее взять себя в руки и поймать нить разговора. — Ты же сказать мне что-то хочешь, разве нет? Я же вижу, — брюнет откладывает столовые приборы в сторону и делает приглашающий жест, призывая начать беседу. — Давай, коротышка, облегчи душу. Он всё шутит, а Мин совсем не до шуток. У неё кошки на душе скребут и обида за лучших друзей уже который день пилит не хуже пилы кости. Ей бы выговориться да спихнуть с себя неподъемный груз вины, наконец, но... Что-то мешает будто бы, узлом язык завязывает и душит. Суён никогда не боялась признавать своих ошибок и просить за них прощение, а сейчас впервые трусит, как школьница перед кабинетом директора, и боится рот открыть. Кого страшится? Чонгука? Да ни в жизнь! Этот устрашающий иногда своим поведением парнишка на неё точно не нагоняет страху. Он, на самом деле, невероятно добр, хоть и разглядеть это качество порой бывает сложновато за образом толстокожего мужлана. Тогда чего боится? Разочаровать друга? Вполне возможно. Чонгук ранимый, когда дело касается семьи и друзей, и расстроить его ничего не стоит, однако даже этого он не покажет и потом будет терзаться в одиночестве. Схоронит обиду так глубоко в себе, что после ни за что не откопаешь. Он просто не любит с кем-то делиться своими проблемами, предпочитая решать самому. Но и молчать нельзя ни в коем случае. Это будет слишком подло по отношению к нему, поэтому Суён больше не думает. Затаив дыхание, набирается смелости и на одном дыхании выдаёт: — Я знаю всё! Это я виновата, я Тэхёна послала к ней, из-за меня вы чуть ли не перегрызлись! Он и не думал во всём сознаваться, правда, но это я надоумила, — девушка тараторила без умолку, изливая всё, что копилось и воспалялось и в груди, и в голове почти две недели, и даже не собиралась утаивать ни крупицы информации, нервно теребя пальцами вязаную кофту и не осмеливаясь поднять глаза на парня. — Но, клянусь, я ничего не знала, Чонгук... Я даже не представляла, что эта девочка так много значит для тебя. Чёрт... Прости меня, кролик, твоя нуна облажалась по полной. Мин прерывисто выдыхает и поджимает губы, ещё ниже опуская голову от стыда, когда спустя минуту безмолвия ей в лоб прилетает слабый щелбан. — Дурочка ты, Су, — Чонгук с особой братской заботой глядит на забавную девчонку и по-мальчишески взлохмачивает ей волосы, не скрывая улыбки и усталости в глазах. — Столько херни себе напридумывала! Ну и чего ты нос-то повесила? Посмотри на меня, я бить тебя не собираюсь. Девушка неуверенно поднимает голову и с сожалением смотрит на друга, впервые за вечер улавливая в непробиваемой дежурной маске уверенного и крепкого мужчины крохотные бреши. Их там столько, что и пересчитать нельзя. Он не заслужил их. — Не говори, что я не виновата, — Суён говорит тихо и от этого её и без того низкий голос становится ещё более хриплым и грубым. — Я прекрасно знаю, что к случившемуся и я руку приложила... — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — Чон беспардонно перебивает красноволосую и всё с той же слабой улыбкой изучает лицо напротив, даже не думая серьёзно подступить к этой проблеме. — Ничего, — пожимает плечами, — я хотела, чтобы ты просто это знал. — И злился? — дернув бровью, уточняет юноша, в душе дивясь тому, как эта девчонка может быть его нуной. — Было бы хорошо. — Ты — чокнутая, знала? Парень смеётся заливисто и, притянув подругу за руку ближе, прижимает её буйную красную голову к груди. — Эй, ну перестань, — она толкается и пытается всё ещё быть серьёзной, собираясь всё-таки докончить разговор по-взрослому и разумно, но о каком разуме может идти речь, когда эта здоровенная каланча тискает её, как плюшевую игрушка, грозясь сломать рёбра. — Я тут прощение вымаливаю, а ты дурью маешься! — Хрен тебе, а не прощение, — Чонгук без труда скручивает бойкие ручки, не обращая внимание на тонкий писк, и откидывается вместе со своей добычей на спинку дивана. — Ты ни в чём не виновата, ясно? Ещё раз услышу от тебя подобный бред — расскажу Юнги-хёну, что ты сигаретами всё ещё балуешься. — Ты не посмеешь, — Суён с трудом поднимает голову и недоверчиво и испытующе сверлит в друге дырки. — Ещё как посмею, ты же знаешь, — парень злорадно ухмыляется и ещё раз, для профилактики, награждает щелбаном. — И всё-таки больше не кури. Увижу — всю пачку заставлю сожрать. — Прости, но кроличьи угрозы мне нипочём, — Суён так едко давит эту колкость, что у Чона больше не остаётся сомнений в том, что к неприятной теме они больше не вернутся. Девушка больно щипает парня за бок и, воспользовавшись секундным замешательством, высвобождается из живого капкана, пиная в придачу ещё и его ногу. Маленькая ядовитая змейка! Чонгуку так и хочется как-нибудь отомстить ей за эту пресловутую кличку "кролик", которой она донимает его со школы. По началу он, конечно, злился и распалялся не на шутку каждый раз, когда Мин с ядовитой ухмылкой тянула это слово, даже сам девчонке прозвища старался придумать, чтобы хоть как-то насолить, а потом привык и как-то обжился с этим. Кроме Су, его так больше никто не смел называть, даже хёны, потому что получить по зубам не многим хотелось, а Чонгук вполне мог это устроить. От Мин Суён дурацкая школьная кличка казалась даже какой-то родной и домашней, детской, навевающей слишком хорошие и тёплые воспоминания. — Так ты не злишься? — поправляя волосы, снова осторожно интересуется Су, косо поглядывая на стоящего поодаль Хосока. — Сказал же, нет. — А на Тэхёна? — девушка невольно кусает кончик языка, опасаясь всё-таки задеть Чонгука, и, кажется, ей это всё же удаётся. Он мрачнеет на глазах при упоминании этого имени и поджимает тонкие губы, срывая с них плёнки кожицы зубами. — Сама как думаешь? — угрюмо вопросом на вопрос отвечает брюнет, уже без прежних смешинок в тёмных глазах глядя на подругу. — Прости, — лепечет на выдохе и ободряюще гладит по крепкому плечу, укладывая на него следом голову. Они молчат всего несколько секунд, а кажется, пару часов. Хосока всё нет и тем для разговоров тоже, хотя они, наверное, и не нужны вовсе. Тишина порой бывает намного приятнее. — Познакомишь с ней? — Суён и не собиралась это говорить, но вопрос сам собой с языка сорвался, когда она разглядывала обручальное кольцо на пальце юноши. Надо же, ни разу за месяц его не снял. — А хочешь? — Чон почти шепчет, чувствуя, как от усталости глаза невольно слипаются и мягко утягивают за собой в небытие, и незначительное количество алкоголя никакой роли не играет. — Хорошо бы было, — потому что действительно хочется увидеть ту, которая навела столько шуму в и без того буйной душе парнишки. А ведь Суён всегда знала, что Чонгук предпочитает далеко не тех девушек, которые всегда вились рядом. Ну сами они предлагали ему себя, а брюнет и не отказывался. Он слишком порывистый, стремительный, вспыльчивый, своенравный и несдержанный, а для такой палитры необходима та, что без раздумий всё это примет и разделит с ним; та, что не сбежит при первой же возможности от сорвавшейся невольно грубости и колкости. Охладит и приведёт в чувства, когда нужно, и распалит до шипения и кипения крови, когда совсем уж заскучает. — Как-нибудь познакомлю, — Чонгук соглашается и думает, что это не такая уж и плохая идея. Джису им понравится. — Вы тут заснули без меня, что ли? — Хосок, закончивший свои важные переговоры, шумно приземляется рядом с младшими, звонко шлёпнув парня по коленке, дабы привести в чувства. — Малышня, подъем! — Господи, какой же ты всё-таки громкий! — подмечает девушка, недовольно косясь на парня. — Молчи уж, — фыркает и небрежно машет в её сторону ладонью, будто назойливую муху отгоняет. — Так, на чём мы там остановились? — Да мы... — Мин отчаянно пытается перевести тему и не дать другу снова начать говорить о поисках жениха для неё, да только Чон сам вспоминает, щелкнув пальцами, и испытующе глядит на стушевавшуюся девчонку. — Я вспомнил, можешь не продолжать. Итак, ответь мне честно, коротышка: почему ты не хочешь себе парня? — издевается: даже невооружённым глазом видно. Под этой напускной серьёзностью черти пляшут и неистово веселятся от вида сбитой с толку Мин. Не часто такое происходит, однако, поэтому вдвое приятно. — Издеваешься? — шипит девчонка и недобро поблескивает глазами, угрожающе вертя в руках опасную в определённых ситуациях палочку для еды. — Сам моему первому ухажёру в школе зад надрал, а теперь ещё и удивляешься чему-то? — Ты тогда слишком маленькая была для парней. — Тогда давай представим, что я всё ещё школьница, и никто мне не нужен, а? — Су уже совсем раздражённо выплёвывает эти слова, изредка косясь в сторону забавляющегося Чонгука, одним взглядом прося того заткнуть хёна, пока ему не оторвали что-то очень важное. Юноша быстро смекает и прекрасно видит, что девушке некомфортно от каверзных вопросов, поэтому спешит вмешаться, забавно подмигнув красноволосой. — Что за херню ты несёшь, хён? — Чонгук слабо бьёт кулаком старшего по плечу, отвлекая от издевательств над подругой. — С чего тебя начала волновать её личная жизнь? — Да мне интересно просто что у вас, у баб, в голове? — Хосок тычет в недовольную Суён пальцем, обворожительно и обезоруживающе улыбаясь. Чёртовы ямочки! Почему они настолько милые? — Вот я без девчонок не могу и дня прожить! Мы с моим младшим братом всегда нуждаемся во внимании, — утрирует, конечно, ведь нужно же обязательно драму раздуть из всего. — А ты... — Фу-у-у, — Чонгук кривится так, будто ему старшие хёны впервые рассказали о том, для чего ему причиндалы нужны. Он зажимает привыкшей за много лет дружбы с парнями к подобному непотребству Суён уши под довольный хохот Чона и пинает его ногой, призывая перестать нести чушь при ней. Если бы это был кто-то другой, брюнет бы и сам с удовольствием на пару с другом посмущал пошлятиной, но это же Мин Суён! С ней так нельзя. — Умоляю тебя, заткнись! Что за грязь?.. А Хосоку хорошо и приятно на сердце. Отомстил за проделки младших в аэропорту, заодно и повеселился. Ну любил он всё опошлять и сводить к одному месту, весело ему было смотреть на реакции людей на подобные разговоры, ведь представлялась прекрасная возможность высчитать степень испорченности, а потом шутливо попрекать этим, забавляясь с нервишками. Приятнейшее времяпрепровождение, чёрт подери! А Суён злится и хочет, естественно, ответить так колко и хлёстко, чтобы шуточки такие прижечь на корню. Она спихивает со своей головы ладони Чонгука и мило так, по-девчачьи, улыбается, заставляя Чона прервать смех и настороженно на неё покоситься. Мин Суён и образ пай-девочки? Да хрен он на это купится! Грядёт буря... — Ну, оппа, тебе нужно сейчас объяснять, чем мальчики от девочек отличаются? — удивлённо округлив глаза, девушка искусно изображает замешательство. — У меня, в отличие от вас, — она тычет пальцем на внимательно слушающих её парней, — просто между ног не болтается ненасытная херня, которую нужно постоянно удовлетворять. Я прекрасно живу и без похотливых мужиков. — Это мысли всех одиноких аджум, — спустя секунду притворно-серьезного молчания всё же ляпает Хосок и едва успевает увернуться от прилетевшего в плечо маленького кулачка. А вот во второй раз не везёт, и парню всё же заслуженно прилетает по ребрам. Что-что, а бить девчонка умеет колюче и довольно болезненно, до синяков. — Вот сволочь! — шипит Мин и ещё раз хорошенько пихает болтуна, пока Чонгук, зажатый между ними, пытается прикрыться от возможных порций побоев. — Ай, уйди, уйди от меня! — смеясь и отбиваясь, Хосок подскакивает со своего насиженного места и садится на безопасном расстоянии от драчуньи, потирая ушибленные места. — Да я тебя брату с потрохами сдам! Мигом опять в шёлковую девочку превратишься! — А я тогда расскажу ему, что ты мне проводил тут урок полового воспитания да ещё и на практику отправить хотел! Как думаешь, что он тебе сначала оторвёт? — Вот же засранка! — Чон разочарованно качает головой, обиженно косясь на ябеду, и, не желая проигрывать стычку колкостями, выпаливает самый главный вопрос. — Ты вообще откуда такие подробности знаешь? Маленькая ещё! — Не по наслышке знаю, — Су ухмыляется так хитро и при этом говорит настолько убедительно, что Хосок замолкает и ошарашено пялится на довольную подругу. — Чего? Как... Как это? — парень хмурится и уже серьёзнее и осознаннее оглядывает собеседницу, а когда до него доходит, то ахает возмущённо, нагоняя на себя такой беспомощный вид, что в пору и милостыню пойти просить — из-за такого лица точно никто мимо не пройдёт. — Так, кто этот мудила? Кто посмел? — Ну опять ты за своё, — Су устало вздыхает и хмыкает, отстранённо разглядывая вдруг ставшие интересными ногти, не обращая ровным счётом никакого внимания на покрасневшее лицо парня напротив. — Да чего мне столько братьев-то привалило? За какие заслуги? — Ты не ответила, мелкотня! Не переводи тему! — А чего ты занервничал? — Мин откровенно потешается, и по лицу её невозможно сказать: лукавит она или говорит серьезно, и это не может не раздражать. — Сам же мне молодого человека хотел найти. — Я... Я это... — Хосок стушевался и чуть поубавил пыл строго старшего брата, сконфуженно опуская глаза. Маленькая манипуляторша, язык бы ей укоротить! — Пошутил я, ясно! И ты ведь тоже, да? Снова улыбка. Да такая невинная и вместе с тем заговорщическая, что нервы уже нешуточно шалят. О, да, месть всё-таки сладка и приятна! — Подумай об этом на досуге, — девушка поднимается на ноги и, прихватив телефон, удаляется в дамскую комнату. — Что? Эй! — Хосок приходит в себя только когда её красная макушка исчезает из зала. Он зовёт её шёпотом, потому что голосить в общественном месте не принято, а она игнорирует, явно испытывая удовольствие от взвинченного состояния друга. — Вернись! Вернись, зараза, разговор не окончен! Как об стенку горох! Чон откидывается сердито на диванчик, скрещивает руки на груди и хмуро смотрит перед собой, крепко задумавшись над словами девчонки. А Чонгуку теперь тоже весело. Он барабанит ладонями по бёдрам, отбивая ритм, и поёт себе что-то под нос, впервые, кажется, забывая о своих проблемах. И это так приятно, чёрт подери! Легко и беззаботно. И даже голова уже не такая тяжёлая, в сон не клонит и (о, чудо!) прежний перемалывающий мозг в кашу гнев поутих и прикорнул, не зудя так отвратительно под кожей сотней снующих туда-сюда муравьев. Хорошо. — Она же пошутила? — озабоченно подаёт голос старший, неопределённо кивая головой. Видно, что всерьёз принял шутку Су и теперь волнуется. Всё же провоцировать маленькую занозу лучше не стоит. По щелчку пальцев может извести и мозг выгрызть, как червячок яблоко. Чонгук пожимает плечами и тихонько хихикает, когда хён, неудовлетворённый ответом, фыркает и мечет в него молнии, пока жертва его временно отсутствует. — Вот и как после такого верить женщинам?!

***

Ночные прогулки — лучшее времяпрепровождение для уставшего от многодневной, напряжённой работы и рутины молодого парня. Прохладный и свежий после дождя воздух такой отрезвляющий и в тоже время пьянящий, что и в помещении от холода не хочется прятаться, позволяя ему тайком пробираться под слои одежды и колоть ледяными иголочками кожу. Столица даже в ночное время суток выглядит живой, более яркой, чем днём, и пульсирующей жизнью. Как разросшийся до гигантских размеров улей, в котором круглые сутки без перерыва жужжат "пчёлки". И опять так много воспоминаний о школьном и студенческом времени, долгих прогулках всей шумной компанией, подростковых шалостях, когда приходилось уносить ноги от взрослых, а иногда и от полиции. Тогда не нужно было заморачиваться из-за трудностей на работе или в личной жизни, думать о насущных проблемах; тогда затруднение вызывал лишь один единственный вопрос: как в очередной раз улизнуть из дома, чтобы родители не узнали, и в каком интересном местечке пошататься сегодняшней ночью. Это давно забытое когда-то юношеским сердцем ощущение свободы и вместе с тем каких-то внешних ограничение от взрослых сейчас вызывало ностальгию и лёгкую грусть. Тогда всё это воспринималось так эмоционально, ярко и опьяняюще, что сейчас остаётся испытывать и смаковать в воспоминаниях лишь отголоски того времени, светлые тени прошлого, бальзамом оседающие на сердце. У Чонгука чувство, будто он уже дряхлый старик, хотя ему всего ничего лет. Однако... Однако давно перенасыщенный всеми прелестями, он всё в таком свете и видит, и ничего с этим не поделаешь. Это тоже неплохо. Взросление совсем не плохо, ведь это незыблемая и неотъемлемая часть жизни. Нужно просто смириться, принять и иногда позволять себе похулиганить, чтобы просто вспомнить и улыбнуться. Вот у Хосока это прекрасно получается. Он не заморачивается по этому поводу и до сих пор ведёт себя так, будто шкодливый мальчишка в нём никогда и не исчезал. Ни капельки не изменился. И ему хорошо и легко живётся в своём немного безумном мирке. Чонгук это ценит в друге, хотя сам так же не может. А хотелось бы. Даже сейчас Чон, медленно вышагивая по тротуару, дурачится, смеётся и плюёт на косые взгляды в свою сторону, намеренно веселя своими выходками больно тихого и задумчивее обычного младшего. Оставив машину Хосока на парковке возле ресторанчика, они проводили Суён до самого дома, помучив её напоследок дурацкими шутками и вопросами, а теперь гуляли вдвоём, пешком бродя в неизвестном направлении. Изредка о чём-то пустяковом заводили беседу и снова умолкали. Старший уже обо всём расспросил друга, и сейчас, полностью удовлетворенный хорошим вечером, даже говорить больше не хотел. Да и не мог он. Понял по лаконичным сухим ответам, что Чонгук не настроен на беседы, а Чон Хосок всегда хорошо читал людей и чувствовал их настроение. И у брюнета оно было, мягко говоря, хреновое, несмотря на то, что несколько часов он старался это скрыть. Парни проходили мимо какого-то светящегося крошечными огоньками фонтанчика, когда решили присесть на скамейку. Чонгук, шмыгнув покрасневшим носом, полез в карман, вытащил пачку сигарет и зажал одну в губах, роясь в поисках зажигалки. Хосок внимательно следил за тем, как младший прикуривает и делает глубокую затяжку, с прикрытыми глазами смакуя сизый бесплотный яд, кольцами выдыхая его вместе с тёплым паром на мороз. Старший ничего не говорил, но недовольный, расстроенный взгляд скрыть никак не мог. Ему было тревожно за него, но спросить, в чём дело, парень не решался. Хотел бы, сам бы рассказал, а так получается, что в его дела насильно нос суют. Чонгук этого очень не любит. Но у него явно случилось что-то, а иначе почему он такой... Печальный? Усталый? Нет.... Чем-то очень озабоченный и разочарованный. Точно. Именно это Хосок сейчас наблюдал. Глаза парнишки, едва показывающиеся сквозь отросшую густую чёлку, тускло и матово блестели, изучая мокрый асфальт под ботинками. Его младший братишка был непривычно тих и мрачен, и это волновало и вызывало неприятную тяжесть в области груди. — Бросал бы ты уже, парень, — тихо заявляет Чон, когда брюнет до едва слышного шипения крепко втягивает в организм отраву, а после тушит бычок об асфальт и метко кидает его в урну. — Да я не прочь, — юноша пожимает плечами, глотая горькую от дыма слюну, — но в последнее время что-то слишком часто на них тянет. Хосок ненавидел сигареты и никогда в жизни в рот их не брал, сторонясь всегда курящих. Он совсем маленьким стащил у отца одну и зачем-то сожрал. С тех пор его выворачивало наизнанку от одного их вида и запаха. Старший не одобрял этой вредной привычки и любил читать нотации, а поэтому не следовало ему знать, что за последние дни Чонгук уж слишком к этой гадости пристрастился. Только они взвинченные нервы и успокаивали: окутывали дымом болезненные думы, расслабляли. — Проблемы какие-то? — Хоби, ухватив зацепку за хвостик, напрягается тут же от посетивших догадок и обеспокоенно разглядывает друга. — Помощь нужна? — Херня, ничего такого. Однако это "ничего" так жрало его много дней, что сейчас Чонгук чувствовал себя растерзанной, старой тряпкой, которой дорога только на помойку. И ведь не расскажешь никому, чтобы легче стало. Это только их с Тэхёном дело, но проблема в том, что парень теперь и не знает, что делать. Как поступить? Забыть? Он бы и рад, правда, да только стирать определённые воспоминания ещё не научились. Они так и будут выжженными уродливыми шрамами гореть на стенках черепной коробки и на сердце. А там ведь больнее всего. Припекает и изводит так, что можно и богу душу отдать. Даже на языке чувствуется мерзкая горечь, отчего в глазах мутнеет и... кажется, влажнеет. Нет, херня это всё! Ничего у него не болит и не сгорает, всё чушь! Он мужчина, в конце концов, а не размазня — переживёт. Переболеет этой заразой и снова на ноги встанет. Всё это ерунда... — Чонгук, у тебя случилось что-то? — вот так сразу, как гром среди ясного неба. Чонгук и не ожидал подобного прямого вопроса, поэтому как-то растерянно посмотрел на хёна, на секунду сбрасывая наплывшее оцепенение. — Нет, с чего ты взял? — твёрдо и уверенно — как и нужно было. А Хосок не верит. Улыбается маленькой лжи и качает головой, пронзительно заглядывая через глаза в саму душу. Как он это делает вообще? Смотрит так, что Чон будто снова несмышлёным ребёнком становится. Этого хитреца ни за что не проведёшь: он даже малознакомых людей видит насквозь. — Тогда почему ты всё ещё не дома после перелёта? — тихо, глаза в глаза, заботливо. Юноше то ли врезать ему хочется за проницательность, то ли сдаться в угоду испытующему рентгеновскому взгляду и выдать всё как на духу. — И, кажется, даже не собираешься. — Да просто... Просто не хочется. Жалкие попытки оправдаться и убедить, но попробовать стоило. — А жена тебя разве не ждёт? — Чонгук сглотнул и нервно тряхнул чёлкой, упрямо смотря в другую сторону, пока друг продолжал молча препарировать его, как дохлую лягушку, и копаться в голове. — Кончай, ты думаешь, я не видел сколько раз она позвонила тебе в аэропорту? Волнуется, наверное. Чёртов Чон Хосок и его любопытный нос! Всё всегда видит и замечает, но никогда без нужды в лицо этим не тычет. Он бестактный и наглый, — никогда это не скрывал, — но очень чуткий, для парня, и внимательный. Хороший друг, мать его, в отличие от самого Чона и даже Тэхёна. Им бы поучиться у старшего. — Волнуется, — неуверенно повторяет брюнет, впервые за день позволяя мыслям о жене заполонить голову. И их бесконечное количество, целый океан, готовый пробить ему макушку и хлестать оттуда, как из фонтанчика. Они с такой скоростью носятся там, что утихшее сердце оживает и, вопреки боли, неистово скачет в унисон с ними. — Понравилась всё-таки? Чонгук вздрагивает еле заметно и сжимает кулаки. Друг так взволновал его этим допросом, что снова захотелось жутко курить, чтобы успокоиться... И не сорваться с места сейчас же, чтобы нестись на всех парах домой, к ней. Блядь, даже в груди зудело от желания увидеть её. — Люблю её, хён... — на выдохе, с сокрушённой улыбкой проигравшего в битве воина. Нет горечи поражения, потому что победа была отдана добровольно и причем давно. — Пиздец как сильно. Чон Хосок не на шутку удивлён. Да что там юлить, он, чёрт подери, оглушён, как камнем, смелым и уверенным заявлением, раздавлен, пришиблен. Он догадывался, но даже своим доводам поверить не мог, а сейчас... А сейчас смотрит на младшего, и глупая улыбка сама по себе расползается на лице. Любит? Ха, Хосок охотно в это верит, потому что видит сейчас душевно обнажённого парнишку насквозь, как на ладони. Рад ли он? Пока непонятно, но на душе абсолютно точно спокойно, а это, несомненно, хороший знак. — А какого хрена ты тут со мной шастаешь тогда?! — он ощутимо пихает Чонгука в плечо и прижимает его лохматую голову к своей. — Вали домой, дурень! — Не могу я... Чёрт, ну не могу я сейчас пойти к ней! — Расскажешь, что стряслось-то? — ещё одна попытка, и опять безуспешна: надежды разбивает твёрдое решение юноши молчать и его отрицательные покачивания головой. — Все настолько плохо? — Не знаю я, — на этот раз честно, без лукавства, отвечает брюнет, пожимая напряжёнными плечами. — Может, накручиваю себя? — Накручиваешь, — Чон насмешливо приподнимает брови, недовольно дёргая верхней губой. — Сопли на кулак. Я не знаю, что там у вас приключилось, но шляться непонятно где в час ночи и на звонки не отвечать, пока тебя дома девушка ждёт, очень хреновая затея. Ты же не мудак какой-то, да? — А ты когда таким знатоком женщин стал? — Чонгук всё старается перевести в шутку, но, как ни странно, старший сейчас шутить не намерен. — А я всегда им был, брат, — Хосок встаёт на ноги и тянет друга за собой, расправляя на его груди кожаную куртку. Ну ей-Богу, как мамочка. — Иди давай, продолжи ночное веселье, но уже более приятным способом. Пошлая шуточка даже в такой момент не смогла оставаться в испорченной, но светлой голове Чона. Он подмигивает Чонгуку, вытягивая из тёмных недр плохого настроения его улыбку, и играет бровями, получая нехилый удар в бок. — Пошёл ты, дурак! — Это ты иди! Давай-давай, шевелись! — парень пихает в плечо брюнета и сам отходит от него, на прощание помахивая рукой. — Хорошо поработай там, не разочаруй девочку! Чонгук делает обманный выпад, дёргаясь в сторону чокнутого дружка, но всё же шагает в противоположную сторону, показывая хёну напоследок средний палец. Спустя секунду Хосок наблюдает лишь стремительно удаляющуюся широкую спину младшего, а после, с чувством выполненного долга, довольно улыбается и, припрятав подмёрзшие руки в карманах, шагает к остановке. Он всё ещё погружён в размышления, всё ещё озадачен и сбит с толку, ведь не думал, что "потеряет" лучшего друга так быстро. Всё-таки, опасная эта влюблённость штука. Не зря её Чон сторонился! Нужна она ему со своими капризами! Это для парнишки всего лишь гадкая, приставучая болячка. Нет, от неё по началу, может быть, и хорошо, но потом непременно плохо. И отдирать её уж слишком больно. Он-то знает. Не вчера родился и тоже этой хернёй болел. И слава Богу, что переболел! Но для несмышлёного в этих вопросах друга Хосок этого не очень хочет. Пускай себе болеет, ведь всё же, что бы он не говорил, как бы ни ругал, есть в этой лихорадке что-то потрясающее. Парень хмыкает себе под нос задумчиво, не глядит по сторонам и поэтому не сразу замечает боковым зрением, как на него несётся нечто большое, двухколёсное, бренчащее и... вопящее? Последнее, что пострадавший успевает увидеть, это два большущих перепуганных глаза, а потом следует ощутимый такой удар по всей правой стороне тела чем-то железным, смачный поцелуй с асфальтом и темнота. Да и она-то продлилась недолго. Хосок оклемался, кажется, спустя пять минут, потому что кто-то осторожно шлёпал его щёки и легонько тряс за плечо. Голова у него так трещала и кружилась, что весь ужин к горлу подкатывал, а боль... Блять, он готов ещё раз вырубиться, только бы в затылке так больше не жгло! Парень стонет тихонько, часто-часто моргает, пытаясь сфокусировать зрение и разглядеть, наконец, хулигана, посмевшего разъезжать по тротуару. Если бы не его несчастная голова, Чон бы без промедления отделал придурка так, чтобы тот больше никогда в жизни ни на машину, ни на велосипед, ни на мотоцикл не сел. Плывущие перед глазами яркие пятна и крутящееся волчком небо отвлекают и будто бы сильнее давят ему на желудок, мечтая поглядеть на то, как он будет его прочищать, но разглядеть всё же что-то удаётся. Из-за ярких в этом районе фонарей ему видна лишь объятая светлым "нимбом" голова и волосы. Длинные такие, вкусно пахнущие и, кажется... розовые. Да, точно, бледно-розовые, почти выцветшие, но от этого более красивые. Хосок аккуратно трясёт головой, матерясь из-за кольнувшего в затылок жала, и ошалело пялится на склонившуюся над ним девушку, чей лик, наконец, предстаёт перед его взором благодаря всё тому же пресловутому фонарю. Круглое лицо, аккуратный нос, по-настоящему лисьи глаза, подведённые карандашом, детские пухлые щёки, создающие вкупе с нежным овалом лица совершенно невинный образ, и идеальной формы губы, намертво приковывающие к себе взгляд. Только они эту "невинность" и разрушают: уж слишком соблазнительные. И Хосок вообще не понимает, почему он, валяясь на земле с раскалывающейся на части головой и устроившим бунт желудком, разглядывает незнакомку и до сих пор не может ни слова сказать. Будто язык к нёбу присох, а то и вовсе исчез. Да и зачем ему говорить что-то, если чудо это так глядит на него с такого близкого расстояния?.. Да, всё же ощутимо он головой приложился. — Господи, вы в порядке? — высокий, девичий голосок плавно втекает ему в уши, а тёплые ладони на груди заставляют чаще дышать и сглатывать. — Слышите меня? Скажите, где болит? — Пиздец, — вместо адекватного ответа внезапно выдаёт парнишка, вгоняя перепуганную девчонку в ступор, — я всё же попал в рай... А иначе и не объяснишь, что перед ним самый настоящий обитатель неба с примитивным таким нимбом из фонаря над головой, но поистине прекрасным ликом, способным излечить его даже от головной боли.

***

Родной дом встретил Чонгука тишиной и темнотой. Даже комариного писка слышно не было, так всё застыло и затихло. Привычные запахи давно знакомых стен жилища объяли его, изученный за годы интерьер каждой комнаты бросался в глаза и даже слегка скрипнувший под подошвой обуви паркет в прихожей приятной мелодией скользнул по ушам. Всё ему буквально кричало о том, что он, наконец, дома. Родители его не встречают, потому что сегодня они не ночуют здесь; старого доброго дворецкого тоже не видно, ведь уже слишком поздно для бодрствования. И Джису нет. Наверное, заснула уже, ведь последний пропущенный от неё был час назад — он видел огромное количество звонков от девушки, когда включил в дороге телефон. И, признаться честно, было стыдно за игнорирование и напускное равнодушие. Она, наверное, и вправду переживала и извела себя догадками, а он... Ладно, чего уж сейчас сокрушаться. Что сделано, то сделано. Чонгук разувается, скидывает с плеч куртку и, подхватив сумку, неспешно бредёт к своей комнате. С каждой ступенькой на кажущейся сейчас ужасно длинной лестнице, он замедляется, прислушиваясь к стучащему в груди и висках сердцу. Гулко и сильно, слишком быстро и жарко. Лицо у юноши горит, как под паром от кипящей воды, живот крутит и страх вместе с вернувшейся на свой пост обидой змеиными кольцами сворачивается и ждёт. Что с ним сейчас будет? Чёрт, он не знает! Впервые в жизни оказался не в ладах с собственной головой, которая сейчас сдала позиции и уступила бразды правления самому глупому и неуёмному органу в человеческом теле — сердцу. Оно обезумело, кажется, и едва не выбило хозяину рёбра, когда Чонгук замер перед своей приоткрытой дверью, из щели в которой лился жёлтый свет торшера. Ноги подвели — стали ватными; дыхание подвело — зашлось и оборвалось так, будто Чон сейчас не по лестнице поднимался, а целый кросс навернул; всё его тело подвело в ту же секунду, как он робко заглянул в комнату и остолбенел, до хруста сжав в пальцах несчастную ручку. Она не спала. Сидела на постели, подогнув под себя ноги, и упёрлась подбородком в острые коленки, не мигая глядя на погасший экран телефона. Ждала. Его ждала целый день и почти всю ночь, не смыкая глаз, не выпуская телефон из рук. Чонгук глядел на девушку и не верил собственным ощущениям. Обида, боль, страх, разочарование - всё ушло, испарилось, сгинуло. Яд шипящей от ненависти чешуйчатой гадины, засевшей на несколько дней в груди, прожигал ему кости, мясо и кожу, но выходил наружу, избавляя отравленную кровь и поражённый слепой яростью глупый орган. Всего этого мусора и уродства в нём не было, всё сгорело дотла, стоило только один раз взглянуть на невольную виновницу всех мучений. Что с ним сейчас творится? Он так злился и по крупицам разрывал собственную душу, стегая её розгами, а сейчас смотрит на неё, такую родную, тёплую и нежную, и понимает, что ему уже на всё насрать. Она не могла его предать. Не опустилась бы до такого, просто не в силах бы была это сделать. Чонгук это знал, твёрдо был уверен. Пошло всё к чёрту, все его принципы и хвалёная гордость, его обида, которая теперь и гроша не стоила. Парень позволит ей молчать и не станет ничего выпытывать, если Джису сама не захочет рассказать. Ему плевать на причины того поступка, плевать на ложь, на которую его девочка не способна. Чонгук невольно подмечает, что брюнетка сидит в его футболке, на его постели, в его комнате — и это сейчас кажется самым правильным и настоящим. Будто так всегда было и будет впредь. Одна эта картина поливает его истерзанную душу бальзамом, исцеляет его. Он хочет её сейчас. Не в физическом плане, нет, немного в другом: хочет заполучить её мысли, пропитанные только им, хочет коснуться её и дотронуться тем самым до сердца, чтобы почувствовать и понять, насколько сильно она скучала, хочет вгрызться в губы и утонуть в их мягкости и податливости, хочет её всю целиком, как помешанный. Девушка так близко, всего в нескольких шагах, и ничего не мешает подойти к ней, явить себя, взглянуть прямо в глаза самому, чтобы после почувствовать, как она доверчиво жмётся к груди и шепчет на ухо, что любит. А ещё ему страшно хочется заснуть, наконец, не в одиночестве, а под боком с ней. Джису удивительным образом умудрялась быть причиной его бессонных ночей и вместе с тем самым лучшим для него снотворным. Чонгук нервничает слегка, но всё же открывает дверь и тихой поступью входит в комнату. Закрывает за собой, опуская сумку к ногам, и приваливается к стене, скрещивая за спиной руки. Она не пошевелилась, даже глаз не подняла, пока Чонгук свои от неё не мог оторвать. Чёрт, какая она красивая... Он, кажется, и позабыл за десять дней, насколько. Эти нежные, женственные изгибы тела и мягкие черты лица сводили его с ума, манили и учтиво шептали на ухо, что всё это его. Ким Джису всё такая же чистая, неосквернённая враньём в его глазах... и любимая. Чонгук не осмеливался подойти ближе и смиренно ждал, а когда брюнетка пошевелилась и медленно поднялась на ноги, он сглотнул и невольно чаще задышал. Сердце его радостно взбрыкнуло, как конь на привязи, словно порывалось к ней, но в следующую секунду сорвалось и рухнуло вниз, затихая там совсем. Она посмотрела на него, а юношу передернуло второй раз. Что за взгляд у неё такой был, что умудрился словно отвесить ему хлёсткую пощёчину за сегодняшнее свинское поведение? Ким сверлила парня своими чудными, слегка покрасневшими глазами и будто раскраивала ему этим череп, заставляя нервничать и снова мрачнеть на глазах. Чон провинился, да, но... Так смотреть на него из-за одного проступка? Это раздражало. Чёрт, снова!.. — Где ты был? — девичий глубокий голос прошелестел какими-то сухими листьями и оцарапал Чонгуку всё что можно и нельзя. Он такой измученный был, что сердце, всё ещё валяющееся где-то у ног, в тиски сдавило. Парень стиснул зубы, чувствуя неладное, чувствуя уходящее мимолётное облегчение, и его это пугало. Он так не хотел. Только не сейчас. — С друзьями, — спокойно и тихо, пока сдержанно. Допрос с пристрастием? Что-то новенькое от внешне тихой и покладистой Ким Джису. — С друзьями... — повторила девушка и внезапно улыбнулась, однако без капли веселья и радости. Грустно и разбито, устало. И это снова больно кольнуло, пристыжая Чонгука, тормоша его нервы и едва-едва затихшую бурю. А она снова рокотала, бурлила, набухала и наливалась всеми теми отрицательными эмоциями, которые он с трудом вытравил из себя. Она росла и рвалась наружу из железных пут стального самоконтроля и напускного спокойствия, ведь Чон Чонгук пообещал. — Что-то не так? — сухо интересуется юноша, теряя по капле тепло и мягкость в глазах. — Нет, всё просто прекрасно, — давит из себя брюнетка, а Чонгук не может скрыть за толстым слоем серьёзности удивление. Она ещё ни разу так с ним не говорила и не смотрела. Юноша всё время видел лишь её мягкую и податливую сторону, и только иногда наружу вылезал раздраженный царапающийся котёнок с характером, а теперь наблюдает неподдельные эмоции совсем другой Ким Джису, более упёртой, возможно, капризной и, как оказалось, легко выводимой. Они будто отмотали время на месяц назад, когда терпеть друг друга не могли и огрызались из-за любой мелочи. Чонгуку это совсем не нравилось, эти перемены настораживали. — Мне не нравится твой тон... — строго заявляет парень, а Джису едва заметно дёргается, улавливая его недовольство и растущее в комнате напряжение. Ей бы успокоиться, но волнение, сжирающее её целый день, даже не собиралось отпускать, подстёгивая к необдуманным действиям, перерастая во что-то более горячее и агрессивное. Девушка считала, что гнев её был праведным, потому что она сегодня извела и измучила себя до такой степени, что накатившее сейчас, при встрече с Чонгуком, облегчение перемешалось с досадой и обидой, кипя в ней, разрывая, и обжигая. Мысли, слова и действия невозможно было контролировать, они не подчинялись здравому смыслу, которого в данный момент и в помине не было. Хотелось плакать, но это бы выглядело слишком жалко и по-детски. Хотелось уйти и привести себя в чувства, чтобы пока безобидная перепалка не приобрела более серьёзные масштабы, однако ватные ноги не слушались, не желали уносить хозяйку прочь. Ей оставалось лишь любоваться его лицом, захлебываться в горечи и говорить глупости. — Правда? Не нравится? — взгляды скрестились, и будто бы кто-то подлил ещё больше бензина в разгорающийся с каждой секундой огонь. — Ну прости, не хотела быть грубой... — Перестань! — жёстко, но в меру спокойно обрывает Чонгук, отрываясь от стены и уверенно приближаясь к девушке. Его превосходящая в несколько раз по комплектации высокая фигура могла бы нагнать страху раньше, но только не сейчас. Джису с места ни на сантиметр не сдвинулась и не пошевелилась даже, когда парень встал впритык, почти коснувшись её груди своей. — Что на тебя нашло? Он не понимал или просто не хотел понимать, и это злило только сильнее. Бурлящую смесь чувств можно было сравнить с натянувшейся тугой резиной рогатки: тяни и измывайся до тех пор, пока она изо всех сил не швырнёт снаряд в мишень. И в её мишень попали. Метко, сильно, больно и до вмятины. Возможно, девушка потом очень пожалеет о содеянном, но сейчас ей хочется выговориться, а там будь, что будет. — Мы не виделись десять дней, Чонгук, — тихо, почти шёпотом шелестит брюнетка и едва не задыхается, когда её обоняния касаются два запаха: родной и давно знакомый мятный и лёгкий, цветочный... девичий. Он почти выветрился, но всё ещё слабо чувствовался, настолько он был инородным для девушки, неприятным, зудящим в носу до слёз. И это как отрезвляющая пощёчина для неё, как ещё одна канистра топлива, спровоцировавшего взрыв. Да, Джису была спокойным и неконфликтным человеком, рассудительным, но когда она срывалась и расстраивалась, то к разуму взывать было бессмысленно. Другие шальные эмоции сравнивали всё остальное с землёй и били в ней ключом до тех пор, пока всё внутри не перегорит и не иссякнет. В таком состоянии Ким могла наговорить лишнего, и недавняя ссора с братом тому подтверждение. Брюнетка поджала задрожавшие губы и неверяще поглядела на возвышающегося над ней Чонгука, не желая верить склизким шепчущимся подозрениям. А проклятый запах всё щекотал ноздри, дразнил и вдавливал кулаком её сердце в свою костяную клетку. Так, что дышать становилось тяжелее с каждой секундой. — Я ждала тебя весь день, как дура, звонила столько раз, а ты просто забил на меня и даже не удосужился ответить хотя бы на один звонок и сказать, что нормально долетел. Я чуть с ума не сошла, потому что не знала, где ты и что с тобой, и даже связаться ни с кем не могла, чтобы убедиться, что с тобой всё хорошо! — Джису чуть было не всхлипнула от предательски закравшихся слёз, но сдержалась, не в силах вынести направленного на неё взгляда тёмно-карих глаз. — Ты даже не захотел предупредить, что едешь веселиться с друзьями. Я не ханжа, Чонгук, я всё понимаю, но ты просто взял и плюнул на свою семью... — она замешкалась, опуская голову и вперившись в медленно вздымающуюся мужскую грудь, — на меня плюнул, будто я ничего не значу для тебя, будто мне всё равно где ты пропадаешь ночью. А сейчас я вижу, что ты очень хорошо провёл время в компании... своих друзей. Девушка больно прикусила язык после вырванных насильно последних слов и хотела обойти Чона, чтобы выйти, но он ухватил её за запястье и вернул на место, требовательно сжимая пальцы и заставляя посмотреть на себя. — Это что за намёки? — едва ли не рыча проговорил юноша, склоняясь к девичьему лицу. Он не верил, что Джису осмелилась предъявить ему подобные обвинения, хотя ещё не совсем был уверен, в верном ли направлении текут его мысли. Парень пока держался относительно холодно, чтобы не взорваться к чертям, но кое-кто уже ходил по тонкому льду и провоцировал. Грань была почти достигнута, потому что одобрительное шипение буквально восставшей из пепла змеи вновь заполнило пространство в голове и стремительно вытесняло всё остальное. — Нет никаких намёков, — прошипела Джису и дёрнула рукой, сбрасывая с себя тиски холодных пальцев. — Я прямо тебе заявляю... — Я же сказал, что был с друзьями, — чётко, резко, холодно, со звереющим и темнеющим постепенно взглядом. Она не поверила. Покивала головой и отмахнулась от него, будто Чонгук сейчас дёшево и грязно лгал, а она видела истину перед собой. Господи, как это раздражало... Парень выпустил воздух через стиснутые зубы и устало растрепал волосы, на секунду прикрывая глаза, а потом вдруг взял и улыбнулся. Насмешливо, иронично и недобро, теперь-то уж точно настораживая Ким, которая безуспешно искала пути побега. В комнате становилось некомфортно, душно и слишком тесно. — Что за допрос, а? — руки в карманах брюк сжались в кулаки, а развязавшийся язык стал проводником неконтролируемого потока слов, идущего из самого тёмного и заплесневелого уголка души. Словно только и ждали своего часа, накапливали яд, точили жало, чтобы в нужный момент ужалить жертву до паралича и гниющей раны. — Мне не пять лет, я не намерен отчитываться о каждом своём шаге, ясно? Не веришь — твои проблемы. — Тогда дай пройти, если тебе всё равно! Развлекайся и дальше, — Джису снова попыталась добраться до двери, пряча покрасневшее лицо в упавших тёмных прядях, стараясь сбежать уже от ненавистного запаха, превратившегося для неё в слезоточивый газ, а Чонгук просто не смог ей этого позволить, не захотел отпускать, вновь загораживая дорогу. Глупит, знает, что сейчас что-то гадкое скажет, но пересилить себя не может. Её разъярённый тон был последней каплей в бездонной чаше терпения. Лёд под ними всё-таки проломился, опасная грань была безрассудно пересечена, и плотину с неистово бушующей рекой прорвало так, что все отчаянные вопли разума потонули в этом шуме и разбились о подводные камни. — Куда? — Чонгук подавил в себе желание вновь схватить девушку за руку и ограничился лишь повелительным тоном, подействовавшим, как всегда, безотказно. — Я не закончил. — Ничего не хочу слышать!.. — Джису боролась с собой и заставляла терпеть зрительный контакт с совсем чужими глазами, не родными и тёплыми — страшными. — Зато я очень хочу послушать о твоих "приключениях" в моё отсутствие, — так ядовито сказано, будто он сейчас горькую гадость сплюнул ей под ноги. — Что за чушь? Джису не понимает ничего, не может разобрать, куда Чонгук клонит. Она совсем не может сосредоточиться на колючих репликах, ведь глаза его колют куда больнее и глубже. А парня уже всего трясёт изнутри от невообразимой херни, разрывающей ему голову. Что-то подкатывает к самому горлу, скребется там, проводит когтями борозды, стараясь вылезти и ударить морально теперь уже изо всех сил. Хочется откусить себе язык, потому что бескостный орган совсем не слушается и, подчиняясь слепому гневу, выдаёт то, что Чон старался в себе убить и закопать. Тщетно. — Зачем ты с ним виделась? — первый удар, пробивший ему грудную клетку и обнаживший всю подноготную с прогнившими от яда корнями. — С кем? — второй удар по ней, и округлившиеся пока ещё в подкрадывающемся страхе глаза. Очень зря. Страх сейчас неприемлем, ведь свернувшаяся кольцами тварь может учуять и задушить их обоих. — Подумай, солнце, — впервые Джису пробирает холодок и отторжение от полюбившегося прозвища. Его нельзя осквернять подобной гадкой интонацией. — Я уверен, что ты и без подсказки догадаешься. Отвечай. Что ей ответить? Что она боялась, переживала, нервничала и посчитала правильным на время утаить правду, ведь ничего плохого ни она, ни Тэхён не сделали? Он не поймёт. Уже слишком поздно закидывать обозлившегося юношу оправданиями. Чон просто брезгливо отпихнёт их ногой и сам всё додумает, если уже этого не сделал. А Джису так стыдно! Перед ним, перед собой. Этот взгляд теперь еще более невыносим и мучителен: он выворачивает, режет, бьёт наотмашь, пускает кровь. Словно кара небесная для грешника. Чонгук разочарован... в ней разочарован, и это самое ужасное. — Как ты узнал? — лепечет побледневшая Джису, часто сглатывая застрявший поперёк горла горький ком. — Какая нахрен разница?! — Чонгук взрывается, потому что девушка даже не пытается что-либо отрицать, не желает оправдываться, принимая все обвинения. Это просто невыносимо! — Я спрашиваю, какого чёрта? Почему, блять, кто-то заявляет мне, что моя жена шастала по городу с другим мужчиной? Почему ты молчала столько дней? — юноша уже хрипит от бессилия и отчаяния и, не сдержавшись, осторожно сжимает хрупкие плечи, заставляя поднять глаза. Даже такой разъярённый, пугающий и резкий в обидных словах он умудряется вести себя деликатно и не распускать руки. — Почему ты сама мне ничего не рассказала? — Прекрати... Джису качает головой, пытаясь высвободиться, но пугливо вздрагивает, когда слышит взбешённый, звучный рык: — Зачем?! — Он приходил просить прощения, ясно! — то ли от страха, то ли из-за сдавших нервов Ким срывается и выкрикивает это парню в лицо, сбрасывая с себя его руки. — Я собиралась обо всём рассказать, клянусь, но... Я боялась. Я не хотела тебя расстраивать, пойми меня, пожалуйста! — она почти скулит от безысходности, печальная гримаса, приросшая к ней, совсем не красит миловидное лицо, а Чону делает только больнее. Он не желает продолжать это безумие, хочет всё прекратить сию же секунду, потому что им обоим слишком плохо и непривычно испытывать подобное на себе. — Почему после всего, что было, ты всё ещё в чём-то меня подозреваешь, даже не узнав подробности? — её шёпот оглушает, а взгляд из-под покрасневших век расщепляет на атомы. — Разве я не дала тебе понять, что люблю только тебя? Почему ты не желаешь доверять мне и своему лучшему другу, который столько лет был рядом с тобой? — О каких подробностях я должен был знать, когда ты, чёрт подери, молчала?! Я каждый вечер ждал... — голос предательски срывается на жалкий хрип, с потрохами выдающий всё ужасное многодневное состояние постоянного напряжение. Он разрезает тишину спальни тонким лезвием и вонзается аккурат в свою мишень, нанося третий удар. — Каждый грёбаный вечер, Джису. А ему я верил. И посмотри, что он натворил. Сам все просрал... — Все имеют право на ошибку. Нужно уметь прощать, Чонгук. Он очень сожалеет, я видела, как тяжело ему и плохо... И снова Тэхён. Тэхён, Тэхён, Тэхён! Везде, чёрт подери, он! Снова она выставляет его несчастным, страдающим бедолагой, который, между прочим, заслуженно получил по морде за отсутствие мозгов и слишком длинные руки. Джису пыталась убедить его в том, как он страдает и мучается, и ей, видимо, было глубоко наплевать на самого Чонгука, который готов был волком выть от безысходности грёбаных семь дней, хотел головой биться об стенку и раскроить череп только бы мозг перестал выставлять его жену лживой двуличной стервой. Господи, как же он себя тогда ненавидел. А сейчас ненавидит ещё больше, потому что с ужасом осознаёт, что ни слышать, ни видеть её не хочет. Он бы закрыл уши, вырвал глаза, язык узлом завязал, сбежал бы, в конце концов, только бы больше не мучить себя. Та змея в груди ликовала. Добилась всё-таки своего. Она шипела, извивалась, обильно поливала капающим из отвратительной разинутой пасти ядом, обжигая и разъедая, как кислотой, грёбаное ноющее сердце. Чонгук уже не соображал. Воспаленный многодневными измывательствами, недосыпом, напряжением и немногочисленным количеством алкоголя мозг просто отключился, позволив заполнить пустую голову этим чудовищным, громким шипением, заставляющим отчаянно зажимать уши и рычать от злобы. — Ох, какой бедняжка, — ухмыляется юноша, настораживая и пугая умолкнувшую Джису. Она, как напуганный крольчонок, зачарованно глядит в его лютые волчьи глаза и боится даже пошевелиться, внимательно следя за ненавистной ей с первого дня гримасой на родном лице. — Плохо ему было, да? Может, ты ещё и пожалела его потом? Как меня в ту ночь, а?! Последние слова он буквально проорал ей в лицо, совершенно не контролируя себя и всё то дерьмо, которое он изо всех сил старался подавить, а спустя секунду вздрогнул всем телом, в полной мере осознавая сказанное. Бах! Будто часовая бомба, тикающая несколько дней в голове у Чонгука, разорвалась с чудовищной силой и выжгла ему всё внутри, не оставив ни миллиметра уцелевшей плоти. Сердце его зашлось в последний раз в безумной скачке и ухнуло куда-то в желудок, заставляя ноги ослабеть и чуть ли не подкоситься. Её глаза... Господи, вырвите ему кто-нибудь душу, ослепите, лишите дара речи, потому что он и доли секунды больше не вынесет её взгляда. Он словно живьём расчленял парню тело и тоннами высыпал соль на развороченное нутро, и даже закричать от боли, разрывая связки, не было возможности и сил. Гнев и обида, так неистово вспыхнувшие минутами ранее, будто утонули под непробиваемой коркой льда, и в нём ничего больше не осталось. Ни одной эмоции, кроме страха. Что он сделал? Что он сказал только что? Чонгук не помнил. Не понимал, хотя эхо вопило у него в голове, перекрывая теперь любой внешний шум. Он её не оскорбил — он ей в душу плюнул да ещё и ногой брезгливо провёл, раня слишком нежную поверхность. Она тогда себя ему совершенно искренне отдала, доверила не столько тело, сколько сердце и душу окончательно, чтобы он заботился и оберегал и получал ещё больше в ответ. А Чонгук испоганил всё, наизнанку вывернул, заляпал грязью и изодрал всего парой жалких, но пропитанных ядом до невозможности слов. Тишина в эту ночь была по-особенному зловеща и отвратительна. Она загустела в комнате, как желе, и ни двинуться не позволяла, ни вздохнуть, ни моргнуть. Молчание Джису убивало в прямом смысле этого слова. Безжалостно, жестоко, кровожадно и адски болезненно. Пускай она накричит на него в ответ, ударит по лицу изо всех сил, оскорбит, да хоть слово одно жалкое вымолвит, но только не молчит! В её всегда невероятно эмоциональных и чистых, как отполированные зеркала, глазах плещется столько океанов боли и обиды, что Чонгук тонет в них. С концами, на самое дно, захлебываясь солёными волнами её слёз, так и не брызнувших наружу. Она не заплачет перед ним. Ни слезинки не обронит, не станет добивать окончательно. Хотя он уже, кажется, раздавлен так, что и по кусочкам не соберёшь. — Джису... — присохший к нёбу язык слушается с трудом, из горла вырываются лишь хрипы, будто кто-то наждачкой всё перетёр там до образовавшихся обрубков мяса и крови, а дрожащие пальцы неуверенно тянутся к побледневшему до невозможности девичьему лицу. Он хочет хотя бы пальцем коснуться её, чтобы не сдохнуть на этом же месте, хочет переловить сорвавшиеся с языка слова, как разлетевшихся воробьёв, и расплющить собственными кулаками, чтобы Джису забыла о них, стёрла, вырвала из памяти. "Пожалуйста, только не отталкивай... " — этот молчаливый призыв сейчас можно прочитать в полных отчаяния глубоких глазах Чонгука, да только Джису этого вовсе не замечает. Впервые оказывается слепа из-за душащей обиды и без лишних раздумий резко отпихивает от себя чужую руку, едва удерживая в груди жалобный всхлип. — Не прикасайся ко мне! — шепчет девушка, пятясь к двери, и повторно шарахается в сторону, когда Чонгук пытается ухватить её за руку и притянуть ближе. — Не пачкай руки о такую шлюху! — Не говори так... — юноша как заведённый качает головой и пытается удержать брыкающуюся брюнетку на месте, боясь, однако, такими действиями сделать только хуже. Он прижимает её к двери собой и, стиснув горячие щёки ладонями, приподнимает лицо. А она даже смотреть на него не хочет. Глазеет остекленевшим взглядом куда угодно, но только не на него. Моргает часто, дышит слишком тяжело и жуёт несчастные губы, глотая слёзы и хороня под бетонной плитой безмолвия разрывающие грудь всхлипы. У Чонгука руки дрожат до невозможности, когда он гладит её щёки и скулы и смазано целует в лоб. Господи, пусть всё-таки ударит, но не сбегает от него... — Пожалуйста, посмотри на меня! Клянусь, я не хотел... — Пусти меня! — девушка уворачивается от его губ и перехватывает спустившиеся к шее мужские ладони, стараясь совсем убрать их, и делает только хуже, потому что Чонгук обнимает её так крепко, как только может, и смиренно опускает голову ей на плечо. Боже, она так нужна ему на самом деле... Вот только сейчас, когда девушка изо всех сил пытается оттолкнуть его, осознал это. Понял, что собственная обида и рядом не стоит с ранеными чувствами родного человека, никаких слёз её не стоит. А они готовы вот-вот сорваться с повлажневших ресниц и обагрить солёными ручейками её лицо. Чонгук бы все переловил, сам бы её щёки осушил и впредь сделал бы так, чтобы больше ни одна грёбаная капелька не блеснула у её глаз, но... Но Джису и не плачет вовсе. Не при нём. Пообещала же себе, что больше не станет из-за кого-то лить слёзы, даже если ей всё тело измельчат в кровавую кашу и высушат. Она успокаивается и перестаёт толкаться, позволяя Чону прижаться к ней ещё плотнее, вот только сама не обнимает. Вытягивает руки по швам и тихонько тянет носом его запах, бессильно опустив голову ему на грудь. Всё такой же, каким она его запомнила: мятный, дымчатый, домашний... До ужаса приятный, но перебитый чужим. На нём должен быть только её запах точно так же, как на ней его, и никакому лишнему нет места. Ким чувствует его пальцы в своих волосах, чувствует ладонь на спине и губы на шее. А ещё мурашки. Господи, тысячи мурашек, бегающих вдоль позвоночника и по рукам, и их становится ещё больше, потому что он не перестаёт целовать. До чего же приятно, нежно, особенно чувственно после их криков и разгоревшегося пожара, оставившего сейчас лишь угольки и пересыщенный горьким дымом воздух. Настолько хорошо и в то же время пусто внутри, что ноги уже не держат и гомон сердца в ушах стихает. Вот бы и слова эти он сейчас так же легко стёр ей из памяти и выскоблил из груди, куда они въелись почти до основания. — Отпусти, — шепчет так тихо, что Чонгук и не слышит сразу. Она не требует и не кричит. Просит, почти отчаянно, но всё ещё мягко. Потому что парень только ласку в свою сторону и принимает. Он будет упрямиться, как баран, и делать только хуже, если грубить и провоцировать его, но на простую человеческую нежность он беспрекословно отзовётся, всегда будет тянуться к ней и желать, отдавая в сто раз больше. И вправду как волчонок. Кусачий, рычащий, дикий, но до чёртиков ласковый и мягкий. Чонгук качает головой на просьбу жены и только сильнее к груди прижимает, заставляя слушать выстукивающее дробь сердце. Джису глубоко и медленно втягивает кислород в лёгкие и проводит ладонями по крепкой спине снова и снова, заставляя юношу подобными касаниями расслабиться. Она отстраняет голову, слегка задев его щёку своей, и замирает в каких-то миллиметрах от лица парня, поднимая абсолютно сухие глаза вверх. Неприлично близко и блаженно тепло в его руках. Никакого личного пространства — как того и хотела Ким. Их зрительный контакт слишком сильно затягивается, настолько, что и мыслей никаких в голове не остаётся, кроме одной: до чего же у него красивые глаза. И они становятся ещё невероятнее и глубже, когда Чонгук вот так смотрит на неё: виновато, мягко, пылко и несомненно влюблённо... По уши. Дурачок. Его чувства настолько же переменчивы, насколько надёжны и тверды. Он любит самозабвенно и ревностно, горячо и нежно, порой грубовато и неумело, но несомненно искренне. Это можно ощутить и увидеть, хоть глаза для этого совершенно не нужны. Они познают сейчас всё это вместе, учат друг друга, несутся на всех парах вперёд, несмотря на то, что впереди ещё слишком долгий и тернистый путь, готовый встретить их твёрдой поверхностью, когда они упадут, разобьют в кровь колени, а потом в очередной раз поднимутся, если только хватит сил. И сегодняшняя ночь превратилась в один из тех камней, о которые они ещё не раз споткнуться, но обязательно преодолеют. А иначе какая это к чёрту любовь? Подростковые хлипкие чувства, не иначе. — Отпусти, пожалуйста, — шепчет Джису, опуская, наконец, голову, и устало прикрывает глаза. Она вымоталась, измучилась, извелась и впервые за десять дней почувствовала на плечах этот груз. Просто хочется спать. Закрыть глаза и забыться настолько крепким сном, чтобы и сновидений никаких не было. И слёз не было. Они затаились там, под веками, и нещадно припекают своей солью, порываясь на свободу против воли хозяйки. А Джису бы спрятаться от этого взгляда хотя бы на одну ночь, подумать, потому что с ним рядом не получится. Ещё хотя бы минутка в таком положении, под прицелом этих глаз, и она на всё наплюёт и всё простит сейчас же. Ведь только он такой привилегии удостоен, и плевать на кинутые с горяча хлёсткие слова. Джису аккуратно, но настойчиво убирает руки Чона и под его расстроенный, озадаченный взгляд открывает чуть дрогнувшей рукой дверь, выскальзывая наружу. Не оборачивается, не тормозит, не колеблется, хотя спиной чувствует, что он смотрит. Пожалуйста, только не иди следом... Только не хватай за руки и не прижимай к себе с недюжинной силой... Девушка в голове без остановки повторяет это, задыхаясь, хочет сорваться на бег, но заставляет идти прежним темпом. А Чонгук не двигается. Глотает вставший в горле склизкий ком и бездумно пялиться на то место, где секунду назад стояла она.