Брак по расчёту

Равнодушие — самое отвратительное и низкое чувство, которым человек может ранить и отравить своего ближнего. А когда это равнодушие ещё и напускное, то паршиво становится вдвойне. Ты нервничаешь, злишься, боишься, винишь себя и ненавидишь с каждым днём всё больше и больше, а один мимолетный, по-прежнему тёплый и пропитанный нежностью взгляд любимых глаз становится недостижимой мечтой и самым желанным подарком. Ночью засыпаешь с тяжёлыми мыслями и невыносимо дерущим до крови сердцем, надеясь, что завтра непременно всё изменится, что с восходом жаркого светила разбегутся и все омерзительные сгустившиеся тени обиды и нестерпимого колючего холода, но каждое проклятое утро все наивные надежды крошатся и грязными разводами въедающихся чернил оседают на обратной стороне век и на измученном, тоскующем сердце, потому что снова повторяется одна и та же пытка, готовая довести до помешательства. А после всё по заезженному, ненавистному сценарию: злость на неё за то, что строит из себя колючую льдинку, не желает подпускать к себе ближе чем на три шага, избегает и игнорирует, вынуждая всё настойчивее следовать за ней и собственные кулаки кусать от досады; потом как по расписанию накатывает ненависть на себя и на своё неумение держать язык за зубами. Просыпается порыв ненавязчиво и мягко подступаться к ней по маленьким шажкам, чтобы не спугнуть, а после неизменного провала разгорается дикое желание на зло девчонке ходить за ней хвостиком и без устали требовать нормально поговорить. Чонгук спятил за целую неделю упорного игнорирования. Он никогда в жизни в такие ситуации не попадал, из-за чего чувствовал себя так потерянно и некомфортно. Как только что родившийся котёнок, который и глазки-то толком не успел раскрыть и ничего совершенно не понимал, ощущая себя до омерзения беспомощно и жалко. Было стыдно, совестно и больно. Там, за грудиной, больно, потому что непривычно колючий и острый, как ядовитый шип, взгляд раньше тёплых карих глаз будто перекрывал ему доступ к кислороду и жестоко душил без единого шанса на помилование. Порой Джису даже этим его не удостаивала, превращая закипающего парня в пустое место. Но что было самое ужасное и по-настоящему разрывающее его несчастные нервы на хлипкие ниточки, так это её спокойствие. Убийственное спокойствие, присущее, наверное, сытому удаву, свернувшемуся кольцами на прогретой солнцем земле. Джису вела и держала себя так, будто не было никогда никакой ссоры, не было их криков и обидных, кинутых в сердцах слов, а старшие даже ни о чём не догадывались. Девушка намеренно вела себя с Чонгуком холодно, отрешённо и сдержанно, прекрасно зная, что его это злит неимоверно, ведь он-то тоже понимал, что Ким не так спокойна и равнодушна к нему, как кажется на первый взгляд. Она зла и обижена, но всё равно упорно скрывает истинные порывы оскорблённого близким сердца, выпячивая свою гордость, которая, как бетонная стена, принимает и поглощает горячие вспышки ещё не утихших раненных чувств. Не хочет ещё больше усугублять ситуацию, выстраивая фальшивые декорации их "нормальных" отношений, а Чонгук крушить готов эти муляжи, страстно желая, чтобы девушка выплеснула именно на него всё негодование, всю ярость и обиду. Он хочет, чтобы Джису сорвала, наконец, все замки, снесла чёртову стену непробиваемого хладнокровия, накричала на него от души, ударила, закатила скандал, сказала, какой он мудак и идиот — всё, что угодно, но только не осточертевшее молчание и хмурый тусклый взгляд обиженного ребёнка из-под насупленных бровей. Чон так соскучился по прежней Ким, так извёлся, что готов был волосы рвать на голове от бессилия. Она всё время была перед глазами: утром, когда парень отвозил её на учёбу по собственной инициативе, чтобы хотя бы так побыть с ней рядом и иметь возможность в любой момент начать разговор; вечером, когда брюнетка передвигалась по дому и каждый раз невольно попадала в поле его зрения; ночью, когда всё так же спала в его постели, пока Чонгук ютился на диване и как пёс неотрывно следил за ней и охранял её сон. И всё это так давило на него, душило и мучило. Буквально восставшая в его груди из мёртвых совесть гадким елейным голоском хрипела из своей заплесневелой ямы обвинения и скребла задубелой грязной косой по сердцу, лакая мерзким языком из раны кровь, упиваясь его отчаянием и гневом. Было до одури противно от тех ужасных слов, которые даже спустя неделю жгли ему кончик языка своей отравой, а ведь Джису было в сто, в тысячу раз больнее, потому что наговорил эти гадости не посторонний злословец, а именно он. Чонгук морально устал и отчаялся, но не собирался сдавать позиции и убавлять свою настойчивость. Не простил бы себе слабости и жалости к собственной персоне. Парень осознал свою ошибку в ту же ночь, когда даже глаз не сомкнул, валяясь на постели, пялясь в потолок и как наркозависимый упиваясь лишь оставшимся на подушках цитрусовым ароматом смоляных волос, и теперь старался добиться желанного прощения от брюнетки всеми возможными способами. Чонгук изо всех сил пытался вывести жену из себя, испытывая её нервы и самообладание на прочность, ведь говорить с айсбергом и что-то ему доказывать не было ни желания, ни сил, а другого способа "расшевелить" девушку он не мог придумать. Да и толку никакого, ведь Джису его даже не слушала: спокойно терпела выходки брюнета до конца, а потом без слов уходила к себе, оставляя разъяренного неудавшейся попыткой парня позади. А он хотел её распалить, оживить, отодрать присохшую к ней корочку льда, чтобы тепло и жар её чувственной натуры вновь поглотили его и дали заживо сгореть в ней. Юноша всегда добивался желаемого. Шёл напролом или по головам, подминал под себя, но никогда и никому не уступал. И Джису не уступит, воспользуется любой представившей возможностью и добьётся её, ведь однажды он уже это сделал. Потому что парню впервые не всё равно на чьи-то раненые им же чувства; впервые настолько хреново из-за девушки, которая невольно умудрилась сорвать с его лица приросшую за много лет маску и оголить его настоящего, такого неидеального, тяжёлого, ещё более странного и сложного, но несомненно искреннего и нежного только с ней одной. Ни с кем другим Чонгук никогда бы не стал так носиться, а сейчас никак не может плюнуть на всё, как делал раньше, и ждать, когда к нему сами прибегут. Такого не будет. Джису слишком горда и знает себе цену, поэтому не станет делать первые шаги в той ситуации, когда виновата не она. А Чонгук ей и не позволит, потому что он — мужчина. Он должен уметь признавать свои ошибки, даже когда это очень тяжело и неприятно, и обязательно исправлять, предпринимая новые и новые попытки, пока девичьи губы не тронет, наконец, мягкая улыбка и глаза не заблестят как прежде от одного зрительного контакта с ним. Чон хочет этого до премерзкого зуда под кожей и трясучки во всём теле; желает так сильно, как ничего до этого. Всего лишь один живой и яркий взгляд похожих на топлёный горький шоколад глаз, и ему больше ничего не нужно будет.

***

Чонгук любил наблюдать за тем, как Джису работает. С недавних пор это стало его любимым занятием, благодаря которому юноша мог без препятствий и холодного игнорирования разглядывать девушку сколько угодно, ведь в работу она погружалась в прямом смысле с головой. Брюнетка переставала что-либо замечать, видеть или слышать, кроме представшего перед ней холста, кистей и красок; игнорировала любой шум, абстрагировалась от всего мира и со всей душой отдавалась любимому делу. В такие моменты Чон особенно пристально и долго изучал девичье лицо, потому что только тогда оно становилось невообразимо светлым, умиротворённым и расслабленным. Таким, каким парень никогда при других обстоятельствах не видел. Казалось, что только наедине со своим наполовину родившимся из-под кисти детищем, таинственными мыслями, шаг за шагом изливающимися на холст масляными красками и обретая там форму, и золотыми руками, творящими работу сами по себе, Джису было хорошо и легко. Будто бы исключительно этим способом она выплёскивала застоявшиеся как вода в заржавевших трубах чувства, переживания и боль на горький плод своих тяжких трудов, постепенно становившийся отражением её души, исцелением и успокоением. Девушка входила в какой-то глазом неуловимый экстаз, который и разглядеть-то толком можно было лишь в отражении тёмных, на миг вспыхнувших прежним жаром радужек, в трепещущих ресницах, чертах лица, крошечных морщинках и даже в чувственных губах, которые брюнетка неосознанно грызла и терзала, когда набитая за много лет и твердая, но вместе с тем лёгкая рука порхала перед мольбертом без остановки. На щеках цвел матовый нежный румянец, тёмные брови над горящими, подобно крошечным огонькам, глазами невольно хмурились, разделяемые появляющейся характерной складкой, пряди отросшей до подбородка чёлки игриво выскальзывали из высокого пучка и назойливо скользили по лицу, кое-где измазанному лёгкими, крошечными мазками красок. Иногда даже появлялся призрачный намёк на улыбку. Возможно, это Чонгуку просто мерещилось, ведь его супруга уже давно никого не удостаивала искренней, настоящей улыбкой, но он готов был поклясться, что пару раз видел, как брюнетка вздёргивала уголки губ, а возле глаз при этом появлялись полюбившиеся морщинки. И вот тогда у юноши у самого за костяной клеткой из рёбер что-то начинало шевелиться и дрожать то ли от облегчения, то ли от радости. Это было бесподобное, чарующее зрелище, которое Чон изо дня в день запечатлевал на подкорках своего мозга, чтобы никогда и ни за что не забыть. И она была невероятна. Даже с ним Джису не была такой. Он словно заново узнал её, но уже с другой, более необычной и таинственной стороны, такой околдовывающей и манящей своей загадочностью и туманностью, потому что в голове и на сердце у девчонки творилось что-то совершенно непостижимое для него. Впервые Чон Чонгук не мог безошибочно прочесть её мысли, предугадать следующее действие или слово, посмотреть в глаза и увидеть там ответы на все свои вопросы. Его не пускали туда, где раньше он был желанным гостем, а потому тёрся рядом с запертыми воротами, дрожа от холода и имея возможность лишь издалека наблюдать за своим трудолюбивым гением, который предпочёл утонуть с концами в работе, потому что нашёл в ней отдушину. С каждым днём, тайком проведённым возле её комнаты, Чонгуку становилось всё тяжелее продолжать удерживать дистанцию, которую наметила-то сама Джису и негласно заставляла и юношу её сохранять против своей воли. А ведь он не железный. Назревающий тяжелый разговор нельзя вечно откладывать в долгий ящик, а встреч с ним упорно избегать. Рано или поздно бомба замедленного действия просто-напросто разорвётся, и тогда последствия уже нельзя будет предугадать. К тому же эта ситуация больше стала походить на детскую забаву в песочнице, когда малышня пытается перетянуть лопаточку на свою сторону. Так глупо и наивно. Безрезультатно. Поэтому-то терпение парня уже на пределе. Все. Баста. Он проиграл этот молчаливый поединок, длившийся казалось бы сотни лет, а на деле всего-то неделю. Можно сказать, Чон нарочно сдался, наплевав на дурацкие непрошибаемые границы и стены, которые он сегодня намерен разнести к чертовой матери. И пускай потом на него будет сыпаться град возмущений и горькой обиды, пускай, возможно, получит по морде или ещё сильнее разочарует брюнетку, окончательно растеряв остатки доверия, но зато не будет бездействовать. Сегодня удача Чонгуку улыбнётся. Он это чувствует, а чутьё ещё ни разу не подводило. Парень разминает по привычке шею, попутно насыщая затрепетавшую от какой-то волнующей дрожи грудь, и заставляет себя взяться за ручку на приоткрытой двери жены. Сколько дней он провёл на этом самом месте, безотрывно следя за девчонкой? Чон и не помнит. Он даже не считал дни. Просто приходил и смотрел, радуясь хотя бы этой возможности, а сегодня он впервые с того самого дня перешагнет порог её крохотного мира, в котором девушка пряталась от него и от себя. Юноша больше не хочет мучить жену, которая из-за своей неожиданной упёртости, так долго скрывавшейся от его глаз, отталкивала его все эти дни. Она ведь тоже желает, чтобы всё было как прежде, правда? Чонгук очень хочет в это верить, он заставляет себя, а ведь доля сомнения всё же грызёт изнутри. И это злит и удручает одновременно. Неуверенность в себе, в ней, в их отношениях. Неужели у всех так бывает? Или только они такие счастливчики? Мысль о том, что всё было ошибкой и банальным мимолётным желанием обладать исключительно её телом, сурово гналась прочь, потому что парню было противно от глупого предположения. Он был уверен, что все его действия и слова были подкреплены неподдельным, простым и искренним чувством, а не зовом природы или похоти, ведь Чонгук прекрасно знал разницу. Они так отличаются друг от друга, но всё равно неизменно тянутся с неимоверной силой, потому что связаны чем-то неуловимым, невидимым, слишком драгоценным и важным. И Чон ни в коем случае не хочет это нечто терять. Пусть пока тяжело и даже, возможно, больно, но это того определённо стоит. Она того стоит. Юноша без шума открывает дверь и, неосознанно плотно сомкнув бледные губы, проскальзывает тенью в комнату, закрывая за собой с тихим щелчком. Под ложечкой неприятно засосало в ту же секунду, как глаза зацепили узкую девичью спину, освещенную ярким светом стоявшего рядом торшера, и высокий конский хвост из слегка вьющихся густых волос. Чонгук на миг замер, боясь идти дальше, и настороженно наблюдал за девушкой. Подметил, как плечи Джису едва-едва напряглись, а маленькая ладонь, сжимающая кисть, слегка дрогнула, чуть было не испортив аккуратный мазок. Как Чонгук и ожидал, его в очередной раз не удостоили вниманием. Эти крохотные детали в поведении девушки были единственной её реакцией на незваного гостя. А Чонгук наивно чего-то ждал, не мог заставить себя отлипнуть от двери и сделать хотя бы ещё один шаг. Он никогда не был таким неуверенным и робким, никогда и ни перед кем не испытывал подобное волнения, и это по-настоящему пугало его. Впервые не хватало смелости просто подойти к человеку и выложить как на духу всё, что накопилось огромным грязным комком, склеилось и засохло. Возможно, юноша боялся вновь быть отвергнутым? Но ведь не в новинку же! Чонгук привык, но приевшееся глупое беспокойство всё равно никуда не исчезало, появляясь каждый раз, когда брюнетка оказывалась в зоне видимости. И это настолько осточертело парню, что захотелось хотя бы самому себе доказать, что он не трус и не слабак, пасующий перед девушкой и не способный признавать свои ошибки. И в эту самую секунду это маниакальное желание так забурлило и взыграло в нём, что распаленный юноша, усилием воли заткнув галопом скачущее сердце, без колебаний подошёл к напрягшейся ещё больше Ким и встал у неё за спиной настолько близко, что его мерно вздымающаяся грудь упиралась ей в выделяющиеся лопатки. Девчонка испуганно вздрогнула и не удержала шумного вздоха, когда её личное пространство так неожиданно и нагло нарушили. Она попыталась поскорее подавить волнение, задержав дыхание и больно прикусив изнутри щёку, чтобы хотя бы боль помогла ей отвлечься от шумного тёплого дыхания в макушку и собраться с силами. Так непривычно и странно было ощущать его близость спустя столько дней. Чужое тепло, чужой запах, чужое дыхание страшно кружили голову и подавляли голос разума, призывающего оклематься и перестать растекаться, как тряпка. Джису успела отвыкнуть от него, поэтому так бурно реагировала на внезапный пылкий порыв с его стороны. Вновь остро ощущались прежние уверенность, подавляющая властность и решительность парня, которые с самого начала до чертиков пугали её, а после привлекали и невольно подчиняли, заставляя чувствовать себя как за каменной стеной. Признаться, Джису скучала по тем временам и порой одинокими вечерами ностальгировала, борясь вместе с тем с желанием сию же секунду плюнуть на собственную гордость и кинуться в желанные, мягкие и горячие объятия. Девушка каждый раз отдёргивала себя, насильно заставляя перестать думать о нём, и холодно игнорировала ноющее сердце — самую важную её частичку, которая и вовсе ей не принадлежала. Упорно тянулось к хозяину, раскурочивая насиженное место, отрывая себя с кровью и болью, категорически отказываясь слушаться глупую, жестокую бывшую хозяйку. И сейчас, в такой непозволительной близости от упёртого, не желающего отставать от брюнетки барана надоедливый орган был настолько счастливым и взбудораженным, что с неистовой силой колотился в своей слабеющей клетке, перекрывая барабанной дробью в висках и гулом крови все посторонние звуки. К нему рвался, предпочитая биться или же затихнуть именно в его руках, обливаясь рубиновой кровью, вместо того, чтобы мучиться в опостылевшей обители из рёбер. Ноги Ким вдруг ослабли, задрожали, и она непременно позорно упала бы, если бы всё же не взяла под контроль неслушающееся тело. Что-то внутри настойчиво орало, как сирена, и приказывало опереться на позади стоящее тело, а Джису не слушалась, прожигая помутневшим взглядом рабочий стол и откладывая на него нездорово трясущимися руками принадлежности. Нужно бежать! Скорее бежать, чтобы не быть пойманной! Если только Чонгук сейчас ещё немного продвинется за "границу", если только проявит большую настойчивость, то она пропала. Джису, как самый мягкотелый и бесхарактерный человек на свете, поддастся и забудется в нём, вновь добровольно доверяя юноше себя и свои неутихающие, рвущие её из-за отсутствия какого-либо другого способа высвободиться чувства. Кровь, как бурлящая от постепенно увеличивающейся температуры вода, клокочет, плавит щёки и ощерившуюся мурашками шею, в которую доверчиво ткнулся носом юноша, жадно, как безумный, глотая её запах и топя собственный разум в утягивающем на беспросветное дно тепле. Чонгуковы теплые пальцы осторожно прошлись по тыльной стороне маленькой ладони и нежно огладили девичьи, холодные пальчики, перелетая их со своими, подавляя нервную дрожь. Чонгук не верил своей удаче, до конца не понимал, как сейчас близок к своей цели. Он боялся спугнуть свою птичку очередным неосторожным движением, но остановиться сейчас не мог, сколько бы сил не приложил. Вся непомерная нежность к взбалмошной девчонке порывалась вылиться на предмет своего обожания, сжимая сердце в сладких тисках. Она не отталкивала, не пыталась убежать, не дергалась, намеренно показывая, как неприятны ей его прикосновения, принимала до одурения ласковые и желанные касания, прислушиваясь к шумному дыханию юноши, что водил кончиком носа по девичьей шее, продвигаясь выше, к острой линии челюсти, бархатной, пунцовой щеке, чувствительному месту за ухом. Так чувственно, до неприличия близко, мучительно медленно и горячо. Чонгук ничего неприличного не делал, напротив, — в его поведении и намерениях не было и капли чего-то порочного, подкреплённого плотскими желаниями. Он лишь едва ощутимо касался трепещущего тела в весьма приемлемых местах и целомудренно целовал девушку в висок, непринужденно и мягко призывая её положиться на него, снова довериться и открыться, ведь он больше никогда и ни за что не обожжет. Чон обещал самому себе, поклялся, заклеймил себе на сердце, чтобы в критические и тяжёлые моменты боль от назойливых, навсегда въевшихся в мозг воспоминаний не давала забыться и вновь утонуть во мгле и забвении. Чонгук запечатлел очередной мягкий поцелуй на девичьей горячей щеке и, ободряюще сжав её нервно дрожащие пальцы, не спеша повёл ладонями вверх по рукам, останавливаясь на худеньких голых плечах. Джису сглотнула вставший в горле ком и прерывисто выдохнула, плавясь как воск под язычком пламени от ощущения его рук на обнажённой, пылающей коже. Невыносимо сильно хотелось, чтобы он прижал крепче к себе, чтобы подчинил, заставил сладко умирать у себя на руках, потихоньку вытягивая из неё всё живое и присваивая себе. Какие нездоровые желания вспыхивали в одурманенной будто опиумом голове, как сильно они волновали, подстёгивая из без того млеющую и соскучившуюся за много дней по простой ласке девушку уступить и отпустить последние спасательные ниточки, держащие её на плаву, не дающие утонуть в обманчивом, ужасающе глубоком океане вспыхнувших в одночасье, как сухой хворост, чувств. Эти волны страшно колыхались за грудиной, вставали на дыбы подобно необузданным жеребцам, раскрывали перед ней тёмные, манящие своей опасностью и таинственностью глубины, непременно обещая утопить и похоронить на самом дне без малейшей возможности сохранить при себе свою жизнь и рассудок. И к своей радости Джису поддавалась. Медленно и с трудом, но поддавалась, прощаясь с самой собой с каждым судорожным поцелуем, с каждым осторожным и вместе с тем уверенным касанием, с каждым шёпотом сказанным словом. — Нам нужно поговорить, — тихо, но твердо и настойчиво заявил Чонгук, чуть сильнее стискивая пальцами худые плечи жены, что с каждым томительным мгновением топила корочку присохшего к ней колючего льда, позволяя ему согреть себя. Девушка устало выдохнула и слабо дернулась, силясь сбросить с себя оковы чужих горячих ладоней. Хотела позлить? Помучить ещё немного? Показать, что не глупышка, готовая отдаться ему из-за малейшего проявления несвойственной юноше нежности? Возможно, всё и сразу. Ким точно не знала, но этот неожиданный порыв предотвратить не сумела, улавливая безрезультатные отчаянные возгласы здравого смысла, едва-едва прорывающиеся сквозь непрекращающийся гул в голове. Ситуация стремительно накалялась с каждой ускользнувшей секундой, температура с завидной скоростью повышалась, заставляя дышать чаще и тяжелее, что каждый из молодых людей мог истолковать совсем не так. — Нет, — совершив над собой и своими желаниями самое настоящее насилие, Джису как можно твёрже и увереннее выдавила это ненавистное, но спасительное в данный момент слово и с огромным трудом отстранилась от парня, настойчиво убирая его ладони со своих плеч. Брюнетка стрельнула недовольным, глянцево блестящим от затопивших обычно карие радужки желанием крепко обнять и сказать, наконец, как сильно и безрассудно любит, взглядом из-под ресниц и уверенно шагнула в сторону выхода. Чонгук разочарованно выдохнул, поспешно ухватил запутавшуюся в самой себе девушку за запястье и потянул на себя, для надежности обхватив второй рукой жену под грудью. Она больше не сбежит от него; больше не проигнорирует и не оттолкнет. Парень не позволит. Слишком долго он метался и давился собственной горькой неуверенностью, которая посетила его впервые в жизни в самое неподходящее время, когда, напротив, нужно было с самого начала проявить стойкость и твёрдость. Чонгук всё исправит. В лепёшку расшибётся, но добьётся своего. Хмуро взирая на девчонку, юноша сместил ладонь чуть в сторону и бережно прислонил свою добычу к стене, перекрывая все пути к отступлению. Джису ахнула от неожиданности, почувствовав широкую горячую ладонь на животе, и возмущённо воззрилась на строго хмурящегося брюнета, который бесцеремонно развернул её к себе лицом, расположив для надёжности руки на чувствительных боках брюнетки. Девушка раздражённо зашипела, порываясь заполучить свободу и оградить себя от потенциальной опасности, которая сейчас находилась в непозволительной близости и буквально тёрлась об её кончик носа своим, сверкая стальным, холодным взглядом глубоких ониксовых глаз из-под заметно отросшей, пушистой чёлки тёмных волос. Юноша просто смотрел на неё и без особых усилий умудрялся заполучить всё её внимание и заставлять себя слушаться. Эта властная, подавляющая и не признающая отказа аура парня накатывала на Джису даже сквозь смягчившиеся черты лица и бережные объятия, ни разу не ставшие из-за её бесконечного сопротивления грубыми, болезненными или пугающими. Одного взгляда было достаточно, чтобы Ким Джису поняла, что чаша терпения переполнена и все границы уже уничтожены. Чонгук на пределе своего терпения и больше послушно ждать и бездействовать не станет. Он предоставил ей достаточно времени для размышлений, слишком долго бегал за ней и терпел её невыносимый арктический холод. Сейчас же пришёл за своим. За ней пришёл, ясно давая понять, что намерения его никто и ничто не изменит. — Джису... — парень предпринял новую попытку заговорить и не успел даже докончить, как сопротивление в разы возросло, а миниатюрное тельце в руках начало извиваться с большей прытью, уступая в гибкости лишь змейке. Джису поджала губы, злясь на то, что щёки на зло хозяйке предательски заалели, пульсируя жаром в одном ритме с набухающим в груди сердцем, и прогнулась в спине, упершись ладонями в мужскую грудь. Глупая, зачем же продолжаешь играть эту совсем не смешную комедию, если твои болезненно горящие глаза блестят ярче, чем вся бесконечная туча звёзд на черничном небе, и выдают с потрохами? Почему продолжаешь слабо толкать, если неосознанно жмёшься теснее, ища привычного тепла и катастрофически необходимой изголодавшейся душе нежности? Он же всё видит, чувствует и улыбается, бескорыстно отдавая по частичкам весь запас скопившихся за много дней чувств, беспомощно бившихся о плотину чужого равнодушия. Приевшаяся сердцу грубо сколоченная маска слетела с уставшего лица в ту же секунду, как Джису почувствовала присутствие супруга в комнате, и сейчас больше никакая граница, решётка или стена не защищала мягкой, пораненной, нуждающейся в лечении души, намертво привязавшейся к тому, что поклялся оберегать и любить. Большие, повлажневшие и преданно глядящие глаза взирали на юношу снизу вверх и буквально топили его, зажигая спасительные, тёплые огоньки даже в самых дальних и промёрзших до основания уголках его мира, в очередной раз рушащегося с оглушительным треском из-за неё. Чонгук задышал чаще и тяжело сглотнул, осознавая лишь сейчас, как тесно вжался он в тёплое, женское тело, чувствуя, как чужое горячее дыхание оседает на его губах и подбородке. Голову неистово кружило от неожиданной близости, каждую мышцу в теле сводило судорогой и дрожью, а потому и объятия становились крепче, потому и расстояния между ними больше не было. — Нет, я сказала! — залепетала Джису, искренне не понимая, как так получилось, что оба в одночасье потеряли голову от одного невинного и нёсшего совсем иной характер действия. Будто по щелчку пальцев кто-то швырнул их друг к другу и сейчас с сардоническим хохотом наблюдал за тем, как два дурачка, напрасно и упорно мучивших один другого столько в пустую потраченных дней, в данный момент чуть ли не до синяков вжимаются друг в друга и делят разогретый из-за них же воздух на двоих. — Пусти сейч... Джису захлебнулась собственным неразборчивым лепетом, когда неестественно горячие как от повышенной температуры губы заткнули ей рот, а сильные руки грубо вжали её в стену, буквально выдавливая из груди всхлипы вместе с крупицами воздуха. Так невыносимо страстно и сладко их уста терлись друг о друга до лёгкой, стыдливой красноты, вбирая, кусая, лаская изо всех сил, будто этот поцелуй был последним в их жизни. Влажный язык разогнавшегося юноши извращенно и увёртливо вылизывал девичьи губы и мягко тыкался в стиснутый ровный ряд зубов, вымаливая ответной реакции, которую брюнетка в себе безжалостно душила. Ослабевшие и дрожащие ладошки Ким вяло давили на крепкие плечи, в жалкой попытке прекратить безумие, которое и не началось-то толком, но девушке уже было страшно, потому что такой поцелуй способен был свалить её с ног в считанные минуты. Колени уже подрагивали и подгибались, но руки Чонгука надёжно удерживали её на месте, пока яростно целующие губы до саднящих ранок вкушали её и никак не могли насытиться. Юноша был настойчив. Настолько, что уже спустя полминуты разжал челюсти беспомощно мычащей жены и протиснул ей в рот язык, боясь, однако, что Джису в состоянии аффекта просто откусит его. Переживания были напрасны, потому что брюнетка, кажется, сдалась и обмякла в любимых руках, послушно сплетая свой бескостный орган с чужим и позволяя ему вести этот изощрённый "танец". Чон вспыхнул, как спичка, когда долгожданная ответная реакция проявила себя, наконец, в полной мере. Он замычал довольно, оплёл руками талию девчонки и, прижав к своей груди, приподнял над полом, чувствуя потеплевшие девичьи ладони на своих щеках. Юноша замурлыкать готов был от удовольствия и сладкого вкуса победы, которым был пропитан их жадный, отчаянный поцелуй. Его объятия заметно ослабли, движения языка и губ стали более ленивыми, медленными и мягкими, ведь ярость растаявшей на его руках девушки удалось усмирить и прогнать. Джису вмиг стала настолько покладистой, что Чону верилось в свою удачу с трудом. Он немного другую реакцию предсказывал и, признаться, до сих пор чего-то настороженно ждал, пытаясь заподозрить неладное и не в силах полностью забыться в девичьих ласках. И чутьё юношу в очередной раз не подвело. Чонгук даже не удивился, когда его нижняя прокушенная губа вспыхнула от боли, а щёку обожгло хлёсткой пощечиной. Их солоноватый от привкуса крови поцелуй резко разорвался от того, что голова парня из-за удара машинально повернулась в сторону да так и замерла, прожигаемая гневным взглядом брюнетки. Он стиснул зубы, стараясь игнорировать жарко пульсирующую, горящую щёку, тяжело дышал и... улыбался. Совсем слабо и почти незаметно, но изнутри его распирало от облегчения. Эта пощёчина была эмоциональнее всего, что происходило между ними последнюю неделю, эмоциональнее и горячее даже состоявшегося сейчас поцелуя, чей вкус всё ещё ясно чувствовался на губах. Чонгук медленно повернул голову и посмотрел на пылающую супругу уже без тени веселья или радости. Только предельная серьёзность и сожаление читались в каждой морщинке его лица, в плотно сжатых, налившихся красным губах, в бегающих желваках и темных глазах, глядящих с не присущей им теплотой. Только на неё они и способны так смотреть даже без разрешения хозяина. А Джису почти задыхалась от непонятного давления в груди. У неё горели щеки, горела ладонь, плавилось сердце и всё тело от его взгляда. Томного, глубокого, обжигающего, как топленый шоколад, распаляющего взгляда, способного заглянуть и увидеть то, о чём даже сама девушка не подозревала. Эта пощёчина была абсолютно спонтанным действием. Рука сама взметнулась и от всей души наградила наглую физиономию этим "подарком". И вмиг стало невообразимо легко. Всё напряжение, вся печаль и горечь, вся боль от раненных чувств, доводимых до точки кипения много дней, пробили барьер из напускной невозмутимости и спокойствия и вылились в этом одном ударе, оставив после себя долгожданное облегчение и опустошение. В первый раз Джису не сорвалась, потому что просто не в состоянии была заменить горячностью то пугающее оцепенение и отчаяние, а сейчас вот разорвало как бомбу замедленного действия. Девушка была так зла на Чонгука все эти нудные, до тошноты надоевшие дни, потому что он, несмотря на все старания Ким, не хотел терять надежды и отставать, добиваясь её в сотни раз настойчивее, чем прежде. А теперь брюнетка глядит на супруга без прежнего раздражения, так виновато и ласково, и рука всё тянется к его лицу, чтобы приласкать ушибленную щёку и утереть кровь с пораненной губы. Однако вместо этого Джису с брезгливым выражением лица по-детски демонстративно трёт тыльной стороной ладони влажные губы, не видя, как уголки губ Чонгука приподнимаются в едва заметной, призрачной улыбке. — Давно бы так, — хмыкнул Чон, с лёгким прищуром разглядывая супругу и облизывая кончиком языка кровоточащую ранку в самом уголке рта. Юноша морщится от колющей боли в разорванных тканях и довольно наблюдает за тем, как обеспокоенный взгляд давших трещину потеплевших глаз осматривает лёгкие царапинки на красной скуле брюнета. Для Чонгука подобные жалкие отметины сущий пустяк, но реакция сердобольной девушки на них просто верх ожиданий. Сначала бьёт с таким запалом и без раздумий, принося облегчение не только себе, но и измучившемуся мужу, а потом сокрушается и жмёт нервно кулачки, борясь с желанием пожалеть и принять в свои объятия, — в этом вся Ким Джису. И другой ему не надо. — Долго ты держалась, — снова выводит из себя, снова распаляет, подбрасывая дрова в затихающее пламя. И парень вовсе не боится обжечься и покалечиться. Эта боль приятна ему настолько же сильно, насколько сладостна и её ласка. — Ревнивый придурок! — шепчет Джису, гневно хмуря брови и стараясь утихомирить участившееся сердцебиение. — Козёл! Видеть тебя не хочу... Девушка несдержанно бьёт кулачком по мужскому плечу и вновь порывается сбежать от Чонгука, пытаясь выскользнуть из кольца его рук. Попытки жалкие, потому что желания оттолкнуть его вовсе нет. Слишком приятно греться его теплом. Слишком хорошо и спокойно в его надежных объятиях. Юноша перехватывает холодную руку супруги и без стеснения целует кончики её подрагивающих пальцев, прижимая после её ладонь к своей саднящей щеке. У девушки предательски перехватывает дыхание, и она покорно замирает, удивлённо глядя на Чона. — Ударь ещё раз — полегчает, — шепчет так тихо, что брюнетка и не расслышала бы, если бы парень не стоял настолько близко. — Сволочь, ещё и издеваешься, — лепечет, дёргается, пытаясь высвободить согревшуюся ладонь, и изо всех сил старается не смотреть в до ужаса проницательные глаза. — Посмотри на меня, — просит юноша, не обращая на старания девушки ровным счетом никакого внимания, и, не добившись желаемого, приподнимает бледное лицо за подбородок, прижимаясь к её лбу своим. — Посмотри. Перестань так делать. Я заебался терпеть этот твой пустой взгляд всю неделю. Устал от твоего фальшивого равнодушия. Да, я виноват, но... — Ты всё такой же собственник и хам, Чон Чонгук! — сдавленно и хрипло, прямо в губы жарким дыханием. Самообладание держится буквально на соплях, а потом и вовсе рушится к чертовой матери, позволяет намучившейся девушке устало прикрыть глаза и доверчиво прижаться к своей вечной головной боли. Девичья ладонь, до этого покоящаяся на щеке Чона, соскальзывает вниз; пальцы бережно касаются крошечной ранки, проходятся по четко выраженной линии челюсти и замирают на мужской шее, чувствительными подушечками ощущая учащённую пульсацию сонной артерии. — Избалованный, наглый, невыносимый... — Ты перегибаешь, — хмурится Чонгук, обводя большим пальцем овал подбородка и нижнюю губу брюнетки, и старательно прячет улыбку, прислушиваясь к каждому чуткому касанию женской ладони. — Лучше замолчи сейчас, иначе... — Иначе что? — девушка хмыкает и позволяет себе горько улыбнуться, осмеливаясь поднять на мужа внимательный, всё ещё печальный взгляд. — Снова начнёшь сыпать гадостями? У тебя унижать морально очень хорошо получается. Кем ещё меня выставишь? Юноша морщится и хмурится так, будто кто-то хорошенько ударил его под дых. Правду слышать противно и неприятно, но никуда от неё не денешься. Хуже всего то, что Чонгук эту правду признает. Ему, действительно, легче морально раздавить человека, чем попытаться его понять и не осуждать, но он старается исправиться. Изо всех сил старается, потому что Джису такого отношения к себе не заслужила. Кто угодно, но только не она. В её глазах он хочет выглядеть лучше, чем есть на самом деле, хочет доказать, что такую девушку заслужил видеть рядом с собой. И в первую очередь хочет показать это самой Джису, чтобы больше никогда в её голове не рождались сомнения в искренности Чонгука. — Я не хотел этого говорить, клянусь тебе... — эта въевшаяся в голову намертво фраза уже столько раз слетела с кончика языка, но сегодня она звучит как-то по-особенному. Так, что брюнетка вся обращается в слух и жадно внимает его словам, откладывая каждое под сердцем. — Но сказал, — немного разочарованно и печально, будто невыплаканные слёзы пропитали одну эту фразу своей горечью и привкусом разбитых вдребезги надежд. Чонгук кивает и вдруг смотрит так уверенно и прямо, что даже дыхание перехватывает. Он отлипает от Джису, вновь даруя возможность дышать и двигаться, и ненавязчиво сжимает её плечи, скользя после по девичьим рукам вниз, к запястьям. — Я не буду оправдываться, — удивительно приятный для слуха голос совсем не дрожит и плавно течёт, внушая собеседнице желанное спокойствие и невольно заставляя внимать с предельным вниманием. — Я действительно виноват перед тобой, но... Блять, я даже не знаю, что сейчас сказать. Мне так хреново было там, без тебя, — сказано так горько, с глубочайшей досадой и неумолимым отчаянием, будто дни, проведённые в другой стране, действительно были невыносимы и противны для Чона. Впервые он ненавидел своё одиночество и ту пугающую тишину, которая сопровождала его несчастное, вывернутое наизнанку сознание каждый вечер. Как измученный, заклёванный хищной птицей Прометей со смирением и усталостью ждал своего пернатого палача изо дня в день, так и он с замиранием сердца поджидал той минуты, когда в груди не останется ничего, кроме алчно грызущей кости и внутренности боли и жестоко разрывающей его печали. — Я столько дерьма себе напридумывал, а ты ещё и молчала, ничего мне не говорила, и я... — Было бы лучше и правильнее, если бы я всё рассказала? — неверие, приправленной капелькой неушедшего страха потерять этого драгоценного человека из-за одной глупости, сквозит в сухой, режущей горло фразе. Джису боится услышать ответ, боится убедиться в том, что тогда поступила глупо, скрыв от супруга мелочь, ставшую после капканом для неё самой. — Да, — честный, уверенный ответ не заставил себя долго ждать, вот только возымел совсем другой эффект, отличный от того, на который рассчитывал Чонгук. Девушка едва заметно побледнела и отвела пристыженный взгляд в сторону, отчаянно жуя изнутри щёки. И почему ей теперь так паршиво? А потому что стало противно от своей лжи. Ким соврала из лучших побуждений, наступила себе на горло, а в итоге, как выразился бы Чон, они оба вляпались в какое-то дерьмо. Слишком всё глупо получилось, а последствия из-за такой мелочи разрослись в целое цунами, которое и погребло их под собой, но всё же заставило задуматься о некоторых важных вещах. — И как бы ты отреагировал? — после шумного вздоха слабо проговорила брюнетка, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Откуда мне было знать, что я не сделаю только хуже? Чонгук пару секунд испытующе пялился на жену, обдумывая её слова, а потом вдруг расплылся в успокаивающей улыбке и, заправив девушке несколько прядей за ухо, как-то обречённо и печально ответил: — В этом вся проблема, солнце. Ты всё ещё боишься меня и моих "тараканов", страшишься непредвиденной реакции, не уверена во мне и даже не отрицай этого — я всё прекрасно вижу. Так не должно быть, — Джису буквально обомлела от его слов, хотела возразить, всё опровергнуть, но, к собственному удивлению, ничего сказать не смогла, потому что в глубине души была с ним согласна. И как ни старайся разубедить себя в этом, как ни пытайся заставить себя поверить в выдуманные своим же сознанием доводы, правда всё равно остается правдой. Девушка действительно ещё многого о своем супруге не знает, а пробовать углубиться и хотя бы попытаться разобраться в шифрах его сложной натуры пока не может и банально боится того, что он оттолкнет. Это изначально был совсем неправильный путь, но Ким всё равно слепо шла по нему, оступаясь и падая на каждом шагу. Не догадалась, глупая, что нужно просто остановиться, сойти с этих адских троп и попробовать снова, избрав верную, прямую дорогу. Только Чонгук и додумался развязать неопытной девчонке глаза, чтобы повести за собой и научить не бояться. — Я не хочу, чтобы между нами было столько лишней чепухи вместо доверия. Я не монстр и не сожру тебя, если ты будешь посвящать меня даже в самые ебучие проблемы, — юноша усмехнулся и погладил обескураженную подобными заявлениями супругу по голове. — Ты должна верить мне. А я... я буду делать то же самое и обещаю, что больше такого не повторится. Перестань бояться и просто узнай меня. Поверь, там, — Чонгук приложил ладонь жены к своей груди, — всё не так запущено, как ты думаешь. Джису сглотнула и растерянно глядела на парня перед собой, не зная, что сказать и как вообще себя вести. Его слова были настолько просты, очевидны и понятны, но девушка, почему-то, сама до них не додумалась. Возможно, просто не хотела этого и действительно боялась, веря в то, во что желала верить. Брюнетка осмелилась поднять глаза и посмотреть на супруга уже более осмысленно и трезво. Значит, ему всего лишь нужно её доверие. А сможет ли он оправдать его и взять такую ответственность на себя? Видимо, сможет, раз столько дней пытался достучаться до жены, чтобы донести до неё такую простую истину, а сейчас глядит на неё с пылающей решимость в глазах и этим в брюнетку вселяет чуть больше уверенности в том, что они и их странно начавшиеся отношения не безнадежны. — А ты позволишь? — мягкая ладонь трепетно проводит по смоляным волосам, трогает щёку, а после руки обвиваются вокруг мужской шеи, и Джису доверчиво жмется к Чону, облегчённо выдыхая тому в шею. — Только тебе, — шепчет с улыбкой, ткнувшись губами ей в плечо, и обнимает в ответ, удовлетворенно прикрывая веки.

***

Тишина и спокойствие — это то, чего супругам остро не хватало, то, по чему они так изголодались, а сейчас с удовольствием наслаждались секундами, не омрачёнными напряжением, грустью, унынием и переживаниями. Сгущающиеся сумерки за окном и тихое завывание промозглого ветра, играючи носящегося меж скрюченных, голых ветвей старой вишни в мрачном, осеннем саду, к удивлению, не нагоняли хандру, а, напротив, — каким-то образом делали обстановку в спальне чуть более уютной и тёплой. Ненастная погода и наверняка приближающиеся осадки, которые обещают растерзать за ночь весь город, веяли чем-то мистическим, умиротворённым и немного меланхоличным. Такие вечера брюнетке всегда хотелось коротать в компании мрачных произведений Стокера или же Стивенсона, баюкая и расслабляя свое усталое сознание под рокот и шум природной стихии. Собственно, это она сейчас и делала, устроившись в глубоком кресле у самого окна и размеренно поглощая строчки раскрытого перед ней готического романа о румынском исчадии ада и кровопийце. Иногда девушка ненароком отрывалась от чтива и исподлобья поглядывала на распростершегося на кровати Чонгука, который с сосредоточенным выражением лица штрудировал потрепанный, старенький сборник сонетов. Молодые люди с часу назад с трудом улизнули от членов семьи и, обворовав библиотеку старика Мухёна, заперлись в спальне, намереваясь хотя бы один спокойный вечер провести без назойливых родственников. Джису, конечно, возмутилась, высказавшись по поводу того, что их запертая дверь может натолкнуть не на те мысли, а Чон лишь ухмыльнулся и заявил, что подобными подозрениями они точно выбьют для себя спокойные часы. А ещё наглец очень недвусмысленно намекнул на возможный приятный исход их тихого вечера, поэтому заранее запертая дверь будет очень кстати. А девушка ведь правда приняла шутку супруга за чистую монету и крайне удивилась, когда он завалился на постель с книгой и уже почти час листает её с особой медлительностью, пристальное внимание уделяя каждому четырнадцатистрочному чуду поэзии, игнорируя жену и не замечая её озадаченных взглядов. Не то чтобы брюнетке как-то неприятно из-за отсутствия внимания к своей персоне, совсем нет, просто настолько увлеченным и забывшимся она видела Чонгука только во время работы, а сейчас... Так непривычно видеть его таким. Видимо, у Джису изначально было слишком предвзятое мнение об этом юноше, раз она поражается таким обыденным, невинным деталям и увлечениям своего мужа. Девушка задумчиво теребит уголок страницы в книге, пока глядит на парня, затем хмыкает как-то иронично и опускает глаза вниз, отчего-то расплываясь в умилительной улыбке. Её взгляд, поначалу рассеянный, постепенно светлеет и уже более резво и осмысленно скользит по бегущим друг за другом словам, вновь втягивая Ким в сюжетное повествование романа, но тихо захлопнувшаяся книга и глубокий вздох со стороны постели похищают её внимание, и она вздергивает голову, заинтересованно взирая на Чонгука. Он откладывает книгу на тумбочку, заводит руки за голову и бездумно смотрит в потолок, слегка хмуря при этом брови. Не замечает уставившихся на него темных глаз, думает о чем-то своем, витает в облаках, впервые показывая жене свою крайне невнимательную и немного заторможенную сторону, а потом вдруг ухмыляется и совсем тихо, будто никого, кроме него, в спальне нет, бубнит: "Люблю, — но реже говорю об этом, Люблю нежней, — но не для многих глаз." * И прежде чем юноша успевает докончить начатые строчки, Джису, вопреки нахлынувшему оцепенению и непониманию, как на автомате полушепотом декламирует продолжение: "Торгует чувством тот, что перед светом Всю душу выставляет напоказ." * Чонгук удивлённо моргает и поворачивает к супруге голову, пялясь на неё так, будто она только сейчас возникла в комнате прямо из воздуха. Он даже не понял, что сказал что-то в слух. Был уверен, что отчего-то зацепившие его строчки шекспировского сонета крутились у него в голове, но никак не на языке. И уж точно юноша не ожидал, что Джису услышит его лепет и, более того, продолжит. Они не произносили больше ни слова и не смели разорвать щекочущий нервы, томительный и настойчиво затягивающий зрительный контакт. Словно мысли у них были на двоих и непонятное ощущение стеснённости в груди, будто лёгкие невыносимо сильно раздуло и вдавило в трещащие рёбра, побуждало дышать чаще и глубже. Такие моменты абсолютного понимания и душевного единения между супругами были редкостью и оттого обладали особенной прелестью, чувственным трепетом и ни на что не похожим теплом, когда кажется, что ещё одно сердце, горячо бьющееся в другой груди, подстраивается под ритм твоего и разгоняет алую жидкость под пылающей плотью настолько, что само твоё тело превращается в один большой, оголенный нерв, взрывающийся вспышками всевозможных ощущений от малейшего воздействия из вне. Их тянуло друг к другу с какой-то необъяснимой, настойчивой силой, и всё же они не двигались со своих мест, предпочитая только смотреть и подогревать ожиданием собственные желания. Красивые строчки всё ещё звенели звонкими колокольчиками в ушах, вызывали лёгкую улыбку и почему-то въедливо кружили в голове, назойливо щебеча роем крохотных птичек. Они шептали ему что-то, возбуждали вопросы без ответов и окунали в светлые воспоминания прошлого. Так странно. Чонгук не раз пролистывал этот затасканный дедушкин сборник, не раз пробегался глазами по содержанию, а подобное никогда ещё не чувствовал. Разве можно испытывать такой трепет, повторяя про себя невероятно близкие его душевному состоянию строки и смотреть при этом в глаза той, что делала изложенные на бумаге мысли давно почившего творца живыми, горячими и по-настоящему чувственными? Юноша охотно верил в это, потому что сегодня, в миг столкновения их взглядов, его вновь непреодолимо потянуло к тому, что он давно забросил и заручился больше никогда не делать. А она вновь всё вывернула наизнанку! Заглянула в душу, выкопала надёжно похороненное, извлекла на свет и вскрыла, заставив его встрепенуться и погрузиться в прошлое. У Чонгука в жизни было достаточно дерьмовых этапов, и потому он совсем не любил рыться в воспоминаниях, не желая встречаться с чем-то, что непременно расстроит и разбередит старые раны. Прошлое на то и прошлое, чтобы оставлять его за спиной. Но Джису каким-то образом обходила все ненавистные ему "могильные плиты" и вытаскивала на свет божий лишь самые тёплые, самые светлые и родные воспоминания, даруя Чону возможность улыбаться немного чаще. У этой девочки была удивительная способность не замечать бросающиеся другим в глаза пороки супруга и видеть лишь его хорошие стороны. А ведь сам Чонгук думал, что их у него ничтожно мало, настолько, что их тусклое сияние можно и потерять среди унылой серости и мрачной отчужденности обледенелой, одинокой души, а девушка упорно доказывала ему обратное снова и снова, до тех пор, пока он сам не поверил в то, что не настолько конченный мудила и бесчувственный сухарь, как думают окружающие. Ведь даже такой светлый, тёплый и по натуре своей добрый человек, как Джису, потянулась к юноше, отогрела, приняла его со всеми недостатками и сложностями взбалмошного характера, не побоявшись неизбежных проблем. Чонгук всем сердцем хотел быть для неё лучшим, а Джису его таким делала. — Я и подумать не могла, что ты так неравнодушен к поэзии, — подметила девушка, неловко отводя взгляд в сторону, чтобы перевести дыхание и хоть ненадолго высвободиться из-под внимательного надзора слишком проницательных глаз. Нравилось, когда Чонгук так смотрел, но, — вот парадокс, — сама Джису не могла вынести этого дольше минуты. — Почему же? — юноша насмешливо улыбнулся, и на щеке его проступила очаровательная ямочка, складывающая вместе с озорным, сияющим взглядом больших глаз образ мальчишки- хулигана и забавного раздолбая, умеющего разогнать хандру одним своим шумным присутствием. — Неужели и у тебя, солнце, стереотипное мышление, как и у всех тех, кто считает детей зажравшихся снобов тупоголовыми невеждами? Джису звонко цокнула языком и с трудом оторвалась от изучения игривой, мальчишеской улыбки с этими надоедливыми ямочками, с этими морщинками в уголках по-детски наивных глаз, скрывающих за обратной стороной зеркал весьма не безобидные и далеко не ребяческие мысли... — Как же ты любишь всё переворачивать с ног на голову! — прокашлявшись, выдала Ким, водя пальцем по корешку книги. — Я люблю смущать людей, — довольно заявил Чон, намеренно просверливая в супруге дырки и своим многозначительным молчанием призывая её поднять голову и посмотреть на него. А девчонка не поддавалась, чувствуя, однако, на себе воздействие его наглых глаз. Чонгуку подобное развлечение доставляло огромное удовольствие, и он непременно тешил бы себя и дальше, но в этот странный, особенный вечер ему хотелось просто говорить. Не важно, о чём — главное, чтобы его слушали. А тема подвернулась стоящая и, каким бы странным не было желание развить её, юноше всё же хотелось поделиться с супругой важной частичкой своей жизни и прошлого. Ему казалось это очень-очень важным и крайне личным, потому что ни одна живая душа, кроме его самого старшего хёна, не знала о подростковых пристрастиях парня. — Мне нравится поэзия, — отводя взгляд к окну, начал Чонгук, отвечая на изначально поставленный вопрос жены. Он вперил слегка мутноватый, элегический взгляд в окно, на несчастное обмёрзшее дерево, уныло потрясающее скрипучими ветками у самых стёкол, и невольно начал погружаться в запыленные, застоявшиеся воспоминания. — Размеренный, строгий ритм строк успокаивает мои расшалившиеся нервы. Бутылочка хорошего, старого вина из дедушкиных запасов и томик прекрасных стихотворений — что может быть лучшим антидепрессантом? А тебе нравятся стихи? — Я больше предпочитаю прозу, — Джису пожала плечами и, отложив книгу, обратила всё своё внимание на Чона, приготовившись слушать его редкие, но занимательные откровения. — Знаешь, в школьные годы... — запинка и (неужели глаза не обманывают?) едва заметный след смущения проскользнул на озадаченном лице парня, который, несмотря на неловкость, всё же выпалил вертящиеся волчком на языке слова, — я немного писал. — Серьёзно? — темные брови неверяще взлетели вверх, а глаза жадно впились в уныло улыбающегося брюнета, довольного произведенным эффектом. — Ты сам сочинял? — Да, было дело, — небрежный кивок, чтобы скрыть склизко закравшееся сомнение о правильности принятого решения, а после ладно построенные предложения сами по себе плавно потекли из самых далёких уголков памяти, стряхивая с себя многолетнюю пыль. — Мой друг просто сходил с ума по текстам, стихам, лирике; он писал всё, что только приходило ему в голову, отмечал каждую свою мысль, хранил даже измятые клочки бумаги с набросками, как зеницу ока. Его комната была захламлена мусором, который он запрещал выкидывать, потому что на любой засаленной салфетке он мог что-нибудь накатать в неудержимом порыве вдохновения. Бывало, хён мог прямо на улице поймать музу, выхватить свой блокнот и строчить без остановки, не обращая внимание на остальной мир вокруг себя, — добрая ностальгия по прошедшим временам засквозила в отрешенном взгляде Чонгука, в его расслабленных чертах лица и даже лениво двигающихся сухих губах, которые так и норовили растянуться в мягкой улыбке, а Джису глаз от него оторвать не могла, проглатывая каждое слово. — Мне было пятнадцать, и я по-настоящему вдохновился им. Его стихи действительно меня поразили и тронули, и я захотел... мне вдруг тоже захотелось попробовать себя в этой области. Я целую ночь глаз не сомкнул: всё сидел и сочинял, а когда у меня получилось нечто, размером превосходящее крохотное двустишие, я жутко собой гордился. А Юнги-хён сбросил меня с небес на землю в тот же день, разругав мое детище в пух и прах, — в уголках глаз парня наметились следы медленно собирающихся маленьких морщин, явственно сигнализирующих о том, как приятно ему вспоминать эту историю. — Я тогда был так расстроен и зол. Хотел даже поклясться себе, что больше никогда в жизни и строчки не напишу, а в будущем я и это обещание нарушил. Всё равно продолжал строчить глупости, но уже от скуки, спустя рукава. И какого же было моё удивление, когда Юнги нашел в моём кармане какой-то заляпанный листочек из тетради с моими каракулями и похвалил их! Я тогда послал хёна с его дурацкими шуточками, а он всё волочился за мной и без устали долбил мне что-то о том, что я не настолько бесчувственен и туп, как он думал. — И что же, ты продолжил сочинять? — осторожно поинтересовалась Джису, боясь оборвать ненароком ход повествования, и согнула ногу в колене, подтянув ту к груди, чтобы опереться на неё подбородком для удобства. — У тебя сохранились твои стихи? — Я их сжёг, — сказал как отрезал и при этом так беззаботно и легко, будто рассказывал об уничтоженном мусоре с чердака. — Как? — растерянно пролепетала брюнетка, вызвав своим недоумением добродушный взгляд супруга. — Это же твой труд, часть тебя... Ким искренне не понимала, как Чон решился так жестоко избавиться от своего детища, от всего раз появляющихся, драгоценных своей недолговечностью мыслей, исходящих из самой души, ведь иначе, с равнодушной холодностью и отчуждением, ничего стоящего не создашь. А он взял и вот так просто... без колебаний... — Это была глупая самодеятельность пятнадцатилетнего сопляка, — умиротворённый голос Чонгука и его крайне безэмоциональный, даже черствый взгляд красноречивее слов говорили о том, что он действительно не сожалел о содеянном ни тогда, ни сейчас. — Большинство того позорища было о любви, и меня буквально тошнило от каждого слова, когда я впоследствии читал свой же бред. Эти стихи казались мне пустыми, бездушными, лицемерными и холодными. Я писал о чувствах возвышенных, когда даже понятия о них никакого не имел! — юноша недовольно поморщился и брезгливо фыркнул, вспомнив, видимо, одно из своих творений, которые он так невзлюбил со временем. — Ну как можно писать о любви, если никогда в жизни не испытывал того, что хотя бы близко на неё похоже? — Ну не суди так строго, — девушка покачала головой, неуверенно попытавшись возразить и доказать своевольному мужу обратное. — Это вполне возможно. — Может быть, но мне всё равно эта жалкая отсебятина не давала покоя, поэтому я избавился от всех своих черновиков. Ох, Юнги-хён мне после этого чуть голову не оторвал, — упоминание о друге раззадорила Чонгука, и он с упоением воспроизводил в голове навсегда запомнившиеся ему крики щепетильного и крайне чувствительного в вопросе о творчестве хёна и такую ругань, какой он в жизни не слышал. — Он был вне себя от гнева и только и делал, что орал на меня и матерился. Чонгук умолк, предоставляя жене возможность переварить услышанное, и продолжал безмятежно глядеть в иссиня-черное небо, по вредной привычке медленно обкусывая нижнюю губу. Так странно и непривычно было вспоминать события такой давности, а делиться ими с кем-то — тем более. Однако, чего греха таить, было приятно. Рассказать Джису что-нибудь о себе было чертовски приятно, потому что она не лезла к нему в душу, ничего не вытаскивала силком, не давила и от этого желание открыться ей просыпалось само по себе. Чонгук никогда не был болтуном и любителем поговорить на чистоту даже в нетрезвом состоянии; всегда предпочитал своё держать при себе, будь то хорошее или плохое, поэтому сегодняшние откровения были сродни чуду. И юноша сам себе удивлялся и никак не мог найти разумное объяснение своему странному порыву, побудившему его вспомнить именно эту историю. Ему просто захотелось. Да, всего-навсего захотелось дать супруге возможность узнать себя получше, преподнести ей пищу для размышлений. Совсем недавно Чон жарко доказывал ей, что их проблемы рождаются из разбросанных под ногами зёрен недопонимания и, как бы неприятно это не звучало, некой сохраняющейся между ними дистанции, которую они потихоньку пытаются преодолеть изо всех сил. Да и время играет свою роль, а ведь они так мало минут, часов, дней провели вместе. Ничтожно мало. Когда им узнавать друг друга? Это слишком неправильно, фальшиво, а Чонгука тошнит от фальши и лицемерия где бы они ни проявлялись, а в отношениях и подавно. Слишком много раз он сталкивался с этим, поэтому и ненавидит. Сегодня он пошёл Джису навстречу. Решил начать с себя, а не требовать чего-то от девушки, которую всё ещё пугают невообразимо высокие стены, за много лет возведённые юношей ради безопасности, неприкосновенности и спокойствия его внутреннего мира. Для неё Чон готов без колебаний проломить в них брешь. И вовсе не жалко будет затраченных трудов и нервов, потому что результат того стоит. — Значит, — тихий, низковатый голос Джису заставил Чонгука оклематься и повернуть в её сторону голову, — ты больше никогда не писал? — Нет, — выдохнул юноша и сдул со лба встрёпанную, норовящую полезть в глаза чёлку. — И по-другому стал относиться к поэзии? — С чего вдруг? — Чон вскинул на брюнетку озадаченный взгляд и возмущённо хмыкнул. — Моё увлечение никуда не пропало, я по-прежнему люблю и уважаю этот вид искусства. Знаешь, вся вот эта писанина, — парень небрежно потряс сборником, превращая его в какой-то собирательный образ для поэзии в её широком смысле, — очень странно на меня действует. Чонгук внезапно умолк, не представляя, как продолжить свою мысль, и настороженно прислушался к тому, что сорвало проржавевшие старые замки и своевольно и неожиданно вылезло на свет; то, что подтачивало его, грызло и удручало много лет, сейчас вынырнуло из самых потаенных, самых тёмных и заброшенных глубин уже не памяти, а сердца. Это была его самая болючая и старая мозоль, которую он, увы, прижечь и уничтожить никогда не сможет. Хотя, надо признать, попытки в подростковом возрасте были, да что от них толку! Есть вещи, над которыми человек совсем не властен просто потому, что они каким-то образом врастают в наши жизни, становятся их частью и остаются с нами до конца дней, вынуждая либо мучиться, либо просто смириться. Он смирился. Принял, как должное, и силой заглушил в себе любые бунтарские, противящиеся чувства, в совсем юные годы казавшиеся ему такими значимыми, важными и стоящими затраченных на них нервов и сил. И только иногда, в моменты некой слабости и уязвимости уставшей души, горькие мысли, источаемые закованным в кандалы, вспыльчивым сердцем, заполоняют собой всё свободное пространство его тела и жгут. Жгут жестоко, невыносимо и сильно, алчно проводя горячими, огненными языками по старым рубцам. А Чонгук терпит, потому что так нужно, так правильно. Хреново и тошно, но правильно. И плевать, что ощущаешь себя каким-то загнанным в клетку тщедушным грызуном, не имеющим права выбора и свободы, плевать на отвратительное чувство тесноты, затворничества и рабского повиновения судьбе. Это все проходит со временем и, после искусных издевательств над заточенным в темницу сознанием, послушно уходит на дно до следующего раза. Чон не привык себя жалеть, и потому молча терпит такие живые, человеческие, банальные порывы еще не задубевшего из-за его хладнокровных стараний сердца, норовящего каждый раз сорвать с петель запертые двери тесной, приевшейся до тошноты темницы и выскочить на свободу, изорвав себя в безобразные клочья о развороченную костяную клетку горячей груди. Лишь они могут убедить его в том, что там, внутри, ничего ещё не перегорело, не иссушилось и не очерствело. И с этим знанием жизнь кажется не такой бессмысленной и жалкой. — Возможно, я зря это говорю, — опустошённый взгляд превратившихся в ледяные зеркала глаз был бездумно направлен куда-то в пустоту, и Джису могла поклясться, что видела в этих жутких "зеркалах" трещины и царапины многолетней давности, и каждая из них была ненавистным бельмом Чону на душе, — но иногда, когда я в одиночестве что-нибудь читаю, я вспоминаю себя в пятнадцать лет, и мне частенько приходит мысль о том, что я совсем не в своей тарелке, что я занимаюсь не тем, чем хотел бы. Занять место отца — это моя цель, но далеко не предел мечтаний. — Мне почему-то всегда казалось, что ты любишь свою работу, — девушка подалась чуть вперёд и тревожно изучала супруга, упорно стараясь установить зрительный контакт с его ожившими, теплыми глазами, а в итоге проваливалась лишь в чернильную бездну и почти наяву ощущала на себе колющую боль от тысячи ледяных, зазубренных осколков раздробленной, но по-прежнему чувствительной и нежной души, не успевшей промерзнуть до основания. — Ты так добросовестно и внимательно к ней относишься. Чонгук с грустной иронией хмыкнул и вздёрнул уголки губ в дежурной скептической ухмылке. — Я отдаю всего себя тому, что важно и необходимо, но это не значит, что мне безумно нравится этим заниматься, — юноша сбросил с себя оцепенение, чувствуя, как уже родные колючие терновые ветви давней детской обиды и несправедливости глубоко и до крови входят в потревоженные старые раны, а после потихоньку ослабляют истязающую нутро хватку. Все как обычно, правильно, закономерно. Даже не так больно, как раньше, и рычать взбесившимся, раненным волком не хочется, отпугивая посторонних, потому что человек рано или поздно привыкает ко всему. Даже к собственной обречённости. Сейчас его отпустит, и снова можно будет дышать. До следующего раза. — Просто я знаю свой сыновний долг. Если бы у меня были братья или сёстры, то я, возможно, посвятил бы свою жизнь тому, что действительно люблю. А так я один у отца, и ему совсем не на кого положиться. Джису слушала, смотрела и не узнавала в этом человеке того Чонгука, которого видела перед собой с самого первого дня. Перед ней был мальчишка, ребёнок, отчаянно пытающийся сбросить с себя наложенные кем-то с самого рождения обязанности и чужие стремления. Ему было тесно, невыносимо, плохо. Он задыхался в заточении бетонных стен, которыми его оградили, и безуспешно, до сбитых в кровь костяшек бился в них кулаками, борясь ещё и с собой и голосом совести. Ему навязали эту жизнь, не спросив разрешения, не оставив выбора. Просто перечеркнули другие пути и не позволили сойти с намеченного, потуже затянув поводок на шее. Чёрт подери, даже её, Джису, юноше силой навязали... Ограничили в таком важном и личном выборе спутника на всю жизнь, а он и это стерпел и молча принял. Девушка и представить не могла, что твориться у него на душе. Смотрела так поверхностно и небрежно, сквозь пальцы, что и не замечала, сколько в этой голове чужих запретов и строгих установок, сколько в этом большом, добром сердце притуплённой со временем боли от непонимания и отчуждённости окружающих, сколько чувств кипит и бурлит в этой груди под многотонным слоем искусственного льда. Да и сейчас сколько ни копайся, не узнаешь всего — лишь утонешь в этой трясине и пропадешь с концами. И всё же, несмотря на загубленные мечты и похороненные в детстве грёзы, Чонгук любит своих невольных "тюремщиков" больше жизни, иначе не пожертвовал бы ею, безропотно отдав в распоряжение отцовским рукам. Он никому не позволит их осуждать, перегрызет глотку любому, кто посмеет презрительно указать на них пальцем и плюнуть гадостью, а после с уверенностью заявит, что этот путь выбрал он сам, по собственному желанию, потому что семья для него дороже всего на свете. В этом удивительном человеке слишком много скрытой, невысказанной любви к родным, ведь, что ни говори, он вырос, окружённый этим чувством в избытке. И это заметно смягчало его сердце, подавляло обиду, не давало отчаяться и почувствовать себя одиноким и брошенным. В отличие от Джису... Маленькой, ужасно одинокой и разбитой после смерти дорогого человека девочке страшно не хватало этой любви. Именно родительской, той, что никто и ничто не заменит, даже любящий брат, готовый весь мир перевернуть с ног на голову ради искалеченного, израненного в слишком юном возрасте сердца сестрёнки. А свободой Джису давилась, на протяжении многих лет воспринимая её как наказание. Она превратилась для неё в страшное чувство одиночества, ненужности и собственной никчемности. Поэтому девушка с детства была сама по себе, нашла отдушину в любимом занятии, благодаря которому могла хотя бы несколько часов в день не думать о том, как единственному родителю, родному отцу, на неё наплевать. Так странно осознавать схожесть их судеб только сейчас. Разбитые, истлевшие до гниющего праха осколки, — всё, что осталось от той субстанции, которую зовут душа, — сдвинулись со своих насиженных, приевшихся мест и со страдальческим скрежетом потянулись друг к другу, жадно и жалобно откликаясь на скудное тепло искрящих угольков только-только зарождающихся чувств, обещающих вскоре разгореться с такой силой, что огонь этот до основания сожжет отравленное чёрное древо, глубоко вросшее разлагающимися корнями многолетней тупой боли, и оставит после себя лишь горстку пепла да опустошённое поле. Чистый лист, на котором больше не будет места черно-белым грязным разводам, небрежно и жестоко оставленным жизнью. На этой новой странице будет изображён всё тот же жалкий сгоревший луг, который они преобразят до неузнаваемости вместе. Будет так, как им одним захочется. Без застилающей взор сизой мглы, притупляющей чувства, как опиум; без чавкающей, разлившейся повсюду отвратительной грязи, в которую втаптывали их сердца в течение всей их короткой жизни снова и снова, до кровавого трепыхающегося в слабых ударах из последних сил месива; без свинцового, низко нависшего неба, щедро исторгающего из себя солёный ливень из невыплаканных, предательских слёз, что жгут и истязают всё внутри не хуже разъедающей ткани кислоты. Это будет не воплощение наивных ребяческих грёз, что когда-то давно сознание старательно вырисовывало на подкорках мозга в отчаянных попытках абстрагировать хрупкую, ломкую детскую душу от настоящей жизни и её жестокой правды; далеко не всё на маленькой полянке будет пышно цвести и благоухать, как в райском саду. Нет, всё это лишнее. Джису точно знает — там, за живой бронёй из плоти и костей, где она много лет ощущала лишь кровоточащие, незаживающие, безобразные рубцы, будет наконец светло, свежо и тихо. Без приевшейся боли, с которой тело и мозг давно свыклись, без холода, рисующего тонкими, мертвенно-белыми пальцами морозные узоры на многострадальных рёбрах, что верно служат плотиной для целого океана безмолвного одиночества и тихого страдания. Там непременно будет сухая теплая земля с едва прорезавшейся из её плодородного чрева молодой, сочной травой, вместо влажной грязи; лазурное, не гневающееся и стонущее под гнётом глубокой обиды небо с легкими белоснежными мазками пушистых облаков; солнце, не припекающее, но ласково оглаживающее прозрачно-золотыми "руками" обдуваемую не смердящим ветром кожу... Вот, что на этом новом листе появится. И им в том ограниченном лишь их сознанием мире будет хорошо. Вместе. Вопреки одиночеству, увы, неизменно преследующему нас с рождения и до самого последнего вздоха на смертном одре. — Это совсем нечестно, — прерывистым шёпотом, пронизанным искренним пониманием и завуалированной заботой. Не жалостью, не скорбью, а именно пониманием. Потому что только человек, изрядно хлебнувший горечи из той же тарелки, способен по-настоящему ненавязчиво поддержать и подставить плечо. — А когда это жизнь была с нами честна и справедлива? — Чонгук улыбается вполне искренне и легко, стараясь разогнать хандру будто бы в шутку сказанной фразой, но наметанный на подобное глаз брюнетки видит в этой улыбке что-то надломленное, треснувшее и всё ещё жалобно ноющее под толстыми пластами дежурных масок. Она наблюдала за почти таким же выражением лица в зеркале на протяжении многих лет. — Кому, как не тебе это знать лучше остальных? Джису хмыкает, улавливая иронию в этих словах, и отрицательно качает головой, твёрдо глядя в ожившие глаза парня. — Думаю, мне всё же повезло. Ким верит в это всем сердцем и, кажется, впервые в жизни понимает, что судьба не настолько зла и жестока, как ей казалось большую часть её сознательной жизни. У неё на всё есть свои причины... И одна из этих "причин" сейчас смотрит на девушку своими чудными глазами и завлекает улыбкой, красивой в своей непосредственности и поразительной жизнерадостности, не загнувшейся под неподъёмной плитой въевшегося в кожу, подобно грязи, бессилия. — Думаю, я всё же возьмусь за перо и посвящу тебе сонеты, подобные сонетам Петрарки! — Болтун! — с напускным возмущением кидает брюнетка и подлавливает себя на том, что с мечтательным видом смотрит на губы юноши, а в голове уже ясно и живо воспроизводит его поцелуи. А Чонгук не дурачок и, конечно же, не слепой, чтобы не заметить взгляд супруги, поэтому незамедлительно тянет к ней руки и просит: — Иди сюда. — И не подумаю, — Джису качает головой, смеётся и глаз не может оторвать от того, как Чон по-дурацки заигрывает с ней взглядом и весьма недвусмысленно играет языком во рту, не портя, однако, сложившийся образ домашнего, ласкового и игривого парня, настойчиво требующего к себе внимания. — Ты слишком романтичен сейчас, дай мне насладиться этим моментом. — Я могу быть чертовски романтичным и в постели. Давай же, иди. Заявление весьма убедительное и многообещающее, поэтому брюнетка поддаётся на уговоры и поднимается со своего места. Потягивается, разминая затёкшие мышцы, отдергивает одежду, треплет мягкие, слегка завивающиеся волосы и даже не замечает на себе пристального голодного взгляда юноши. Она безобидно разминалась, а он видел лишь мягкие, манящие изгибы и девичьи прелести её тела; поправляла сарафан, а парень глаз оторвать не мог от её стройных, абсолютно голых до середины бедра ног; девушка загребала пятернёй смоляные пряди — Чонгук же живо представлял, как зарывается в них пальцами, наматывает на кулак, тянет за них назад и жадно вгрызается в губы, выпивая их тепло и мягкость, как бокал терпкого, пьянящего с первого глотка вина, погружается языком в горячий рот глубоко и настойчиво, чтобы почувствовать трепет и дрожь её отзывчивого к ласкам тела... Чонгук тяжко сглотнул, стряхивая с себя оцепенение, и не мигая следил за приближающейся супругой. Она встала возле кровати и вложила ладошку в руку парня. Тот огладил тонкие пальцы, скользнул выше и, перехватив жену за запястье, потянул её на себя, заставив мягко плюхнуться сверху. Джису едва успела упереться парню ладонями в грудь, чтобы не столкнуться с ним лбами, и вопросительно воззрилась на юношу. Чонгук обнял девушку сильнее, принуждая прижаться к нему всем телом, и, когда их лица оказались на неприлично близком расстоянии друг от друга, мягко боднул её кончиком носа. Ким совсем другого ожидала, когда юноша с весьма многозначительным выражением лица расположил её на себе, а в итоге одарил супругу лишь этим детским, невинным жестом, сорвав с её сухих губ улыбку. Она впервые за последние дни так ему улыбнулась. Хоть и слабо и блекло, но не фальшиво, чисто и ласково. А Чонгуку и этого хватает, чтобы сначала замереть в чутком внимании, будто бы жадно впитывая обмёрзшим телом последние крупицы тепла заходящего солнца, а после начать зацеловывать мягкие щёки и искусанные губы, только чтобы добиться этой нежной улыбки хотя бы ещё один раз. Получается. Снова и снова, пока не удаётся сорвать даже тихий смех, когда Чон кусает Джису за подбородок, параллельно проходясь пальцами по её чувствительным к щекотке бокам. Чонгук и не замечает, как сам расплывается в улыбке, довольный проделанной работой. Он так поглощён женой, так одержим ею сейчас, что в нём не остается ничего кроме одного единственного желания снова стать причиной её радости, осушив им же вызванные слёзы раз и навсегда. Юноша мягок и игрив, дразняще ласков и нежен с Джису, которую такой неподдельный, внезапный порыв только подкупает. Она всё чаще позволяет улыбке цвести на губах, снова и снова отвечает на поцелуи, поглаживая коротко стриженный затылок мужа, всё больше открывается ему, осмеливаясь вновь довериться. Он ведь ни за что не обидит больше, не заставит плакать, не поранит до крови, а Ким верит. Всегда будет ему верить, отдаваясь этому человеку всем своим сердцем, до последней капельки. Потому что по-другому просто не может и невольно ждёт того же в ответ, боясь, однако, показывать свои слишком навязчивые желания. А говорить о них вовсе и не нужно, ведь Чонгук сам всё видит, чувствует и неумело и коряво старается вернуть в тысячу раз больше. Даже сейчас старается, вкладывая в каждый свой жест и взгляд, в каждое объятие и короткое, тёплое слияние губ весь спектр испытываемых им чувств, взрывающихся с гулким грохотом с каждым порывистым ударом сердца о рёбра. Воодушевлённый неожиданной победой, окрылённый её вниманием, юноша принимает сидячее положение, чтобы иметь возможность прижаться теснее, и порывисто целует Джису в тёплые губы. Она отстраняется спустя пару секунд и под недоумённый, почти недовольный взгляд супруга перекидывает ногу через его талию и седлает бёдра, после вновь послушно принимая слишком напористый поцелуй. Чонгук вслепую нащупывает ноги девушки, гладит лодыжки, икры, колени, не спеша проходится ладонями по гладким бёдрам, потягивая за них на себя, поближе к паху, и бесцеремонно задирая юбку домашнего сарафана. Джису невольно сжимается, подставляясь под его касания, заранее краснея, и впадает в крайнее замешательство, когда, вопреки её ожиданиям, руки юноши оказываются на её талии, а влажные губы внезапно ощущают свободу и оседающий на их раскалённой поверхности прохладный воздух. Чонгук совсем чуть-чуть отстраняется и, переведя дыхание, зачарованно следит за своей ладонью, которой уверенно ведёт вверх, по ребрам брюнетки, мягкой окружности груди и по выделяющейся ключице, обводя контур изящного изгиба пальцами. Джису отчего-то вздрагивает и кусает губу, чувствуя как мурашки целыми армиями бунтуют под пальцами Чона и скатываются по позвоночнику вниз, ухая в кипящий котёл её томного, робкого желания. Этот лёгкий, не несущий за собой никакого пошлого подтекста жест кажется девушке самым интимным и возбуждающим из всего, что произошло между ними сейчас. Чувственнее и жарче становится вдвойне, когда парень с невозмутимым выражением лица цепляет помрачневшими глазами её мягкий, слегка взволнованный грядущим взгляд и стаскивает бретельки сарафана и бюстгальтера, оголяя женское плечо. Открывшийся небольшой участок медового цвета кожи внезапно бьёт парня наотмашь и заставляет просыпающееся желание в один миг вспыхнуть с невообразимой силой и начать плавить напрягающиеся мышцы в теле. Удивительно, но сейчас эта незначительная, трогательная в своей красоте и простоте деталь возбуждает Чонгука сильнее всего. Он даже не до конца понимает и не ощущает, что на весьма опасной зоне сидит теплая, податливая девушка, готовая ответить на любой его несдержанный порыв. Вниманием полностью завладело одно лишь обнаженное девичье плечо, в которое юноша сейчас впился жадным, звериным взглядом, краем затухающего сознания ощущая овладевающую конечностями истому. Джису сейчас было не легче. Чонгук никогда ещё так на неё не смотрел, и ей, признаться, было настолько приятно, что глаза невольно бегали по предельно сосредоточенному лицу парня, стараясь запечатлеть это зрелище. Девушка всё ждала с волнением чего-то, таяла под заставляющим цепенеть надзором ониксовых радужек, вздыхала тихонько и слишком вызывающе для обострившегося слуха брюнета, когда он гладил и невольно сжимал округлые женские бедра. А потом Ким овладело любопытство. Неуловимая шальная мысль со скоростью света проскочила в голове, но всё же успела поджечь азарт в помутнившемся рассудке девчонки, которая от собственного влечения и желания краснела и задыхалась, как после пробежки. И даже не было времени подумать или остудить горячую голову, потому что тело само собой приподнялось с насиженного места на коленках, а ярко блестящие глаза с неподдельным интересом следили за нервно сглотнувшим Чонгуком, который из-за резкого, непредвиденного выпада супруги только и успел опереться ладонями о мягкую постель позади себя, чтобы не повалиться на неё спиной. У парня ниже пояса мучительно приятно и медленно начало тянуть и пылать, когда Джису сняла через голову тонкий сарафан и снова осторожно опустилась на юношу, с трудом подавив удивлённый вздох и вместе с тем жалобный всхлип, потому что его естество слишком сильно и чувствительно ощущалось под ней. Чонгука пробрало до самых костей, стоило только почувствовать незначительный вес девичьего тела на себе, ощутить её тепло сквозь тонкие домашние брюки, в которых уже стало раздражающе тесно и неудобно. И напряжение копилось с каждой секундой все быстрее, нарастая как снежный ком, готовый похоронить его под собой в самый ответственный момент. Юноше стало отчего-то невыносимо жарко, и он резкими, дёргающими движениями с трудом стащил с себя футболку, боясь хотя бы на миг оторвать взгляд от Джису. Чёрт подери, эта девушка казалась Чонгуку сейчас какой-то фантомной, неприкосновенной, призрачной. Она словно была очаровательным, красивым миражом, который его воспаленный, одержимый мыслями о ней мозг создал на задворках подсознания, дразня и мучая парня невозможностью хотя бы коснуться её. Но девушка на самом деле была перед ним... на нём, и это была вовсе не галлюцинация, не плод больного воображения. Чонгук трогал её, гладил, ощущал под пальцами мягкость настоящей, человеческой кожи, мог прощупать слегка выпирающие позвонки на её узкой спине, мог зарыться в завитки смоляных волос, рассыпавшихся по плечам. Настоящая. Юноша улыбнулся загадочно чему-то своему, сокровенному, и дразняще прочертил дугу подушечками пальцев на груди супруги у самой границы белья, замерев на ложбинке. Джису прерывисто, тяжело выдохнула, расшевелив потоком теплого воздуха пару пушистых черных прядей Чона, и, коротко чмокнув в лоб, завела руки за спину, намереваясь избавиться от тесноты бюстгальтера. — Я сам, — брюнет перехватил руки Ким и положил их себе на плечи, на секунду прижавшись губами к тонкому запястью. Они смотрели друг на друга с таким детским задором, так увлечённо и томно, зачем-то пытаясь "переглядеть" партнёра, смутить, обыграть во внезапно сложившейся между ними игре. И в таких условиях касания мужских пальцев на лопатках, плечах и пояснице ощущались настолько ярко и остро, что нервные окончания сжимались в тугие крохотные узлы, побуждая подставляться под источник приятных ощущений снова и снова. На уже обнажённой груди девушка чувствовала учащенное, жаркое дыхание супруга, и лишь на миг в голову закралось пресловутое желание прикрыться и спрятать свое тело от чертовски пристального взгляда парня. Джису не дернулась и даже не предприняла попытку поддаться мимолетному тревожному сигналу своего вечно бодрствующего стеснения. Она лишь обняла Чонгука, зарывшись пальцами в его волосы, когда он небрежно расположил ладони на пояснице брюнетки и чуть ниже, прижавшись лицом к мягкой, женской груди, да так и замер, с устало прикрытыми веками внимая биению чужого сердца рядом с его щекой. От девушки пахло чем-то очень-очень приятным, лёгким и сладким, но не приторным и навязчивым. Как и вся она сама. Джису была почти обнажена и сидела в весьма недвусмысленной позе, а парень всё равно не мог разглядеть и почувствовать в ней ни похоти, ни разврата, ни тупого первобытного желания удовлетворить потребность тела. Она была трогательно красива в своей естественности, не обременена лишними тряпками, что скрывают от него тепло и нежную прелесть девичьего тела, настолько откровенна только с ним одним. Такая очаровательная с этим неизменным румянцем на лице, страстно желанная и непреодолимо манящая своим блестящим, ждущим взглядом и отчаянно просящими поцелуи дразняще красными устами. Чонгук тяжело, как-то надрывно выдыхает и ведёт губами по девичьей груди вверх, от ложбинки к точеной шее, пылко прижимая к себе супругу и намеренно упираясь в неё ощутимо возбужденной плотью. Он целует млеющую девушку под подбородком и правее, под самой мочкой уха, быстро продвигаясь по пылающей щеке к её приоткрытым губам. Поцелуи Чона всегда были глубокими, жадными и даже грубоватыми, но иногда он мог целовать с такой нежностью и трепетом, что душа вылетала из тела и таяла ласковым зефиром на их горячих, слитых воедино губах. Сейчас был один из тех случаев. Джису и вправду теряла голову, когда юноша так делал. Она доверчиво льнула к парню, неосознанно задевая бедром его пах, гладила крепкие плечи и отдавала последние крупицы кислорода требовательным и самым мягким на свете губам. — Хочу... — отчаянный, животный хрип на ухо и ладонь на груди, почти на разрывающемся в грудной клетке сердце заставили вздрогнуть и испустить первый, слабый стон. — Я тебя хочу... — Возьми, — едва слышный шепот, влажные губы на его прикрытых веках и слабое движение бёдрами на мужском достоинстве вдребезги разбивают сковывающие их цепи и позволяют двум обезумевшим от страсти сердцам треснуть и слиться осколками воедино. Чонгук с гортанным, хищным стоном опрокидывает супругу на постель и изо всех сил вжимает её в поверхность своим телом, упираясь коленом между её бёдер. Джису несдержанно ахает, тянет к парню руки и резко дёргает на себя, заставляя навалиться сверху. Сама целует, не обделяя юношу теплом и чрезмерной лаской, которые она никогда для него не жалела, и заметно поникает через пару секунд, когда Чон зачем-то отстраняется. А ему мало одних лишь поцелуев, мало её губ: он хочет её всю. Слишком сильно скучал, слишком долго томился и сейчас желает наверстать всё упущенное, боясь, однако, что его разорвёт от переизбытка эмоций после очередного удара ноющего сердца. У Чонгука уже болят и саднят губы от бесконечных, страстных слияний с её устами, но он всё равно продолжает жадно осыпать короткими, судорожными поцелуями высокую, молодую грудь и дрожащий живот, играючи кусая хныкающую девчонку за бока. Его непослушный, увёртливый язык касается пупка и ведёт в сторону, к тазовым косточкам, где юноша несдержанно вбирает, сжимает в зубах кожу и оставляет после маленькое, красное пятнышко, насмешливо поглядывая на недоумевающую супругу. Она ругается из-за засосов? Что ж, он запятнает ими всё её тело, потому что знает — ей нравится. Особенно сам процесс, пусть иногда парень и бывает в этом плане грубоват и резок. Эта маленькая фетишистка любит, когда он её кусает. Без этого, конечно, никак, но сегодня Чонгуку очень хочется быть ласковым, поэтому он немного приподнимается и, оперевшись на локоть, кладёт ногу жены себе на плечо, поглаживая ляжки и попутно ловя на себе её горячие, любящие взгляды. Юноша целует выпирающую косточку на тонкой лодыжке и продвигается выше, к гладким икрам и острой коленке, намеренно оставляя после себя влажные, обдуваемые воздухом следы. Парень исподлобья глядит на Джису и с чувством собственного достоинства отмечает, что ей хорошо. А ещё лучше становится, когда Чонгук дразняще медленно, будто раззадоривая, водит мокрые дорожки на её женственных, мягких бёдрах. И на этой зоне даёт себе волю, помечая светлую кожу саднящими, частыми пятнышками. Он болезненно-ясно помнит и будто наяву всё ещё видит на бархатной коже оставленные его действиями кровавые разводы — следы отнятой им невинности, поэтому совершенно бездумно, побуждаемый каким-то непреодолимым подсознательным желанием быть как можно более мягким, зацеловывает несдержанно укушенные участки чувствительной плоти, не замечая направленного на себя тёплого взгляда любимых карих глаз и ласковой маленькой ладошки, что любовно треплет его за волосы. Здесь наглые, вызывающие метки никто, кроме самого парня, видеть не будет, и это тешит его самолюбие и собственническую черту, побуждающую снова и снова доказывать себе, жене и окружающими, кем они приходятся друг другу. Сколько длится их прелюдия? Секунды, минуты, вечность? На понятие времени молодые люди наплевали, потому что в их вселенной оно просто отсутствует. Один неуловимый миг для них может быть целой бесконечностью, наполненной лишь мягко и медленно убивающей нежностью или всепоглощающей, заживо режущей страстью, что плавит и вновь спаивает их души и тела воедино, без единой возможности разорвать одно целое на части. Джису так невообразимо хорошо в его руках, до щемящей судороги в конечностях приятно снова испытывать на себе его пылкие, настойчивые ласки, сквозящие робко сокрытой трогательной заботой, и в тысячный раз убеждаться в том, как безумно и самозабвенно он может любить. У девушки перехватывает дыхание, когда напряжённое поджарое тело юноши подминает её под себя, когда его сухие теплые ладони несдержанно сминают груди, когда губы зацеловывают слегка влажную шею, слизывая с горячей кожи солоноватые бисеринки. Чонгук перехватывает подрагивающие руки супруги, которые сжимали его предплечья, и кладёт их на пояс своих спортивных брюк. — Сними их, — тихая просьба прошелестела возле уха брюнетки, а её обладатель доверчиво уткнулся лицом ей в шею, терпеливо ожидая действий Ким. Джису с трудом сглотнула и на ощупь, сосредоточенно глядя в потолок, не спеша погладила крепкие, до предела напряжённые её легким касанием косые мышцы живота и пресс, затем спустилась ниже и очертила едва различимую дорожку коротких, жёстких волосков, начинающихся у пупка и скрывающихся за низко спущенным поясом брюк. Чонгук шумно задышал и стиснул в кулаках простынь, сходя с ума от робких поглаживаний у самой кромки одежды, а девушка внимательно прислушивалась к его тихому бормотанию и суетливо стягивала штаны вместе с бельём все ниже и ниже. Невольно затаив дыхание, нервно прикусив губу, Ким мягко погладила подкачанные мужские бёдра и пугливо замерла на выпирающих тазовых косточках. Джису чувствовала наготу супруга, желала коснуться его там, где раньше не осмеливалась, хотела сделать ему приятное, но почему-то колебалась, боясь оплошать и все испортить, по собственной неопытности причинить боль. Наваждение сжимало девичье сердце в тисках несколько долгих секунд, а потом резко отступило, когда брюнетка, набравшись храбрости, осторожно коснулась подушечками пальцев горячей, неожиданно нежной кожи возбужденной плоти. Чонгук удивлённо охнул, не веря собственным ощущениям, порывисто поднял голову, желая посмотреть на жену, и чуть было не захлебнулся собственным глухим стоном, когда девушка вдруг неуверенно обхватила дрожащими пальчиками его достоинство и широко распахнутыми глазами посмотрела на ошарашенного юношу. Он дышал тяжело и через раз жене в губы и не осмеливался хотя бы дёрнуться, томительно ожидая дальнейших действий разволновавшейся брюнетки. А она медлила почему-то, чувствуя ужасно напряжённое тело Чонгука, ощущая на шее тяжёлое, загнанное дыхание. Он еле держал себя в руках, терпел из-за Джису и едва не переломал себе пальцы, стискивая до предела и онемения кулаки, когда девушка неуверенно и робко скользнула ладонью вверх и обратно вниз, совсем немного сжав кулачок. Чонгук захрипел обессиленно и неосознанно дёрнул бёдрами, слепо ткнувшись в теплую женскую руку. — Ещё раз, — прошептал юноша, прикрывая ослабевшие от удовольствия веки. — Сделай так ещё раз... И Ким снова уже смелее повторила свои действия, восторженно глядя на супруга в поисках одобрения. Касания были совсем неумелыми и всё ещё нерешительными, потому что боязнь сделать что-нибудь лишнее ледяными щупальцами холодила внутренности. — Смелее, солнце, — пробормотал Чон, прижавшись взмокшим лбом к её лбу, и мягко сжал маленькую ладонь жены, направляя её в нужном темпе и в правильном направлении. — Я боюсь всё испортить, — виновато зашептала девушка, в точности повторяя за движениями Чонгука и при этом отчаянно краснея из-за неумолимого осознания того, где сейчас находится её рука. — Ты все делаешь правильно... Ох, блять... — тихие, задушенные хрипы и редкие стоны лениво слетали с губ парня, пока супруга ублажала его, с каждой пройденной секундой становясь увереннее и смелее. Чонгуку всё ещё с трудом верилось, что его стеснительная молодая жена, в первую их ночь боявшаяся хотя бы опустить глаза ниже его пояса, сейчас осмелилась на подобное, только чтобы сделать ему приятное. Одна эта мысль заставляла парня ловить кайф в чистом его виде. Никогда ещё ему не было настолько хорошо в объятиях женщины. Он ни разу в жизни никого не хотел так сильно и отчаянно, как эту нежную, очаровательную девчонку, которая всё же умудрилась покраснеть из-за смущения, не изменив своей натуре. И этот факт отчего-то согрел ему сердце, пробудил столько тепла, что грудь вот-вот готова была разорваться на безобразные ошмётки. Чонгук по-настоящему задыхался от удовольствия, жмурился, остро ощущая скользящие движения женской ладони, постепенно подводящие его к самому пику, и в безумном порыве желания и нежности овладел губами супруги, одновременно с трудом отводя её ладонь от своей плоти. Пальцы девушки дрогнули и она поспешно разорвала их поцелуй, испуганно таращась на брюнета. — Я... Я что-то не так сделала? — пролепетала Ким, заботливо и виновато погладив влажную щёку загнанно дышащего мужа. — Тебе больно? Прости, пожалуйста, я не хотела... Чонгук заткнул девчонке рот, всего на секунду невинно и мягко ткнувшись в её губы своими, чтобы добиться желанной тишины. Он всё ещё сжимал тонкое запястье Джису, поэтому завёл её руку ей за голову и переплел их пальцы. — Я чуть не кончил, — серьёзно заявил юноша, вгоняя супругу в ещё большее недоумение и свободной рукой попутно стягивая с неё хлопковое бельё, — а мне бы не хотелось этого делать раньше тебя. Девушка забавно хлопает глазами, рвётся что-то спросить, да не успевает: чужой язык во рту заставляет умолкнуть, обмякнуть и бездумно пересчитывать проклятых бабочек, устроивших настоящую оргию внизу, там, где непривычная, тянущая пустота требует скорее заполнить себя. Джису морально так отвыкла от всего этого из-за последних событий, но тело всё прекрасно помнило, а потому дрожало в предвкушении, ловко выгибалось, намеренно потираясь животом об упирающийся в него твёрдый ствол, таяло от чужих умелых манипуляций. Ведомая мужской ладонью на коленке, брюнетка развела ноги в стороны и с трудом приоткрыла отяжелевшие веки, охмелевшим взором разглядывая нависшего сверху парня. Он тронул губами её взмокший висок, сильнее стиснул тонкие женские пальцы и резко подался вперёд, плотно, без миллиметра свободного пространства слившись с супругой бедрами. Она вскрикнула несдержанно, почувствовав внутри его горячее естество, полоснула ногтями по пояснице Чонгука, довольно зажмурившись, и откинула отяжелевшую голову назад, подставляя шею под его вечно требующие её плоти губы. Непередаваемое чувство единения с юношей, выворачивающее наизнанку всю её пылающую душу жаркое трение внутри при очередном несдержанном толчке, и потрясающая эйфория от ощущения наполненности вспыхивали перед глазами мириадами созвездий, чьи раскаленные небесные тела разрывались за грудиной с невероятной силой с каждым новым поступательным движением сильных мужских бёдер. Снова и снова. Глубоко и резко. Мощно, до мучительной истомы и слабости чувственно, до несдержанных, томных стонов страстно. Он был в ней, он наслаждался ею жадно и с граничащей с безумием самоотдачей брал девушку так, будто эта ночь для них последняя, сводя с ума запредельной нежностью и такой же безбашенной дикостью, высекая сноп искр перед сомкнутыми веками вместе с несколькими хрустальными каплями, что прозрачными змейками скатились по вискам и скрылись в волосах. Боже, у Джису было чувство, что сию же секунду она умрет, если юноша не сбавит обороты, но она всё равно до онемения сжимала пальцы супруга и бездумно, слабо лепетала просьбы не останавливаться и продолжать ещё, ещё и ещё... — Громче, — Чонгук выстонал брюнетке прямо в припухшие, сладкие губы полуприказ и, зарывшись пальцами в разлившуюся на подушке чёрным шёлком мягкую гриву, замедлился, едва ли держа себя в руках из-за невыносимой тесноты её тела. — Я хочу тебя слышать. Сколько у них не было близости? Кажется, что целую вечность они были порознь и не имели малейшей возможности хотя бы тронуть друг друга, а сейчас юноша владел ею, чувствовал её уютную жаркую обитель изнутри каждым нервным окончанием и затухающим от неги рассудком в очередной раз осознал, какого это — заниматься именно с ней любовью. Он будто упивается её телом, её открытой душой и обнажённым, как и они сами, сердцем с каждым жадным проникновением, поглощая всё без остатка, чтобы чувствовать себя живым и настоящим. Только с ней такое возможно. Только она может так искусно манипулировать им, подчинять, как дикого зверя, подкупать лаской и своей искренней любовью, ломая его этим и собирая по кусочкам заново. — Я люблю тебя... Люблю... — брюнетка в исступлении шепчет эти слова, подобно молитве, с таким отчаянием, будто боится, что их важный смысл не дойдёт до Чонгука. Она целует его губы с завидным упоением, дразнит лёгкими покачиваниями бёдер навстречу, возбуждает ещё большее желание брать её сдавленными вскриками и всхлипами, бесстрашно срывая сковывающие цепи со своего озверевшего воздержанием мужа. Эта наивная девочка об этом даже не догадывается, а Чонгук всё чувствует и добровольно соглашается быть от неё зависимым, превращая её в свою единственную и самую драгоценную слабость.

***

Ночью снова пошел снег. Он неистово бушевал за окном, жутко и жалобно завывал под аккомпанемент ледяного ветра, теребил иссохшие ветки обмёрзших деревьев и облеплял любую поверхность, попавшуюся на пути. Пушистые, обжигающе холодные хлопья похожего на тополиный пух снега настойчиво бились в окна, привлекаемые, как мотыльки, тёплым светом, и нагло подглядывали за молодыми людьми, лениво развалившимися на прогретой, измятой постели. Расслабленные, разгорячённые и счастливые, они не находили сил даже на разговоры, поэтому в полном безмолвии, устало накрыв всё ещё поддернутые полупьяной пеленой глаза веками, прислушивались к тяжёлому дыханию друг друга. Пальцы юноши бездумно перебирали влажные черные пряди, в беспорядке рассыпавшиеся на его животе, а томный взгляд медленно блуждал по часто вздымающейся обнажённой груди девушки, по её животу и голой стройной ноге, выглядывающей из-под одеяла. Её голова лежала у Чонгука на груди, и он периодически очерчивал кончиками пальцев точеный профиль, пылающие щёки и обкусанные, зацелованные до красноты мягкие губы. Красивая. Именно в таком виде, после упоительной близости с ним, она была чертовски красивой. Растрёпанная, измотанная, всё ещё горячая, не имеющая ни сил, ни желания даже для того, чтобы прикрыть свою наготу, беззащитная и до одури соблазнительная... Смотреть на неё сейчас — чистое эстетическое удовольствие. Джису нахмурила брови, закусив губу от щекотки, когда мужские пальцы мягко прошлись по её шее, и нехотя открыла глаза, лениво поворачивая голову и удобнее укладывая её чуть ниже, на животе Чона. Тот, поймав её блуждающий взгляд, расплылся в хамоватой улыбке и щелкнул супругу по носу, приводя в чувства. Она захныкала совсем как ребёнок, потирая ушибленную часть тела, и в отместку больно укусила парня куда-то в область рёбер. — Не стоит нам заниматься оральными ласками, да? — Чонгук вызывающе выгнул бровь и прикусил нижнюю губу, безжалостно истязая покрасневшую брюнетку пошлыми шутками. — Я многим рискую... Юноша даже не успел договорить: ещё более ощутимый укус пришёлся на тот же самый участок, и он несдержанно зашипел, не в силах, однако, согнать с лица улыбку. Протянул руку и хотел уже приложить ладонь к наливающемуся маленькому синяку, но почувствовал на том месте тёплые губы, заботливо прижавшиеся к пораненной коже. — Больно? — поинтересовалась брюнетка, с игриво горящими глазами потираясь щекой о красное пятнышко на ребрах мужа. — Ещё как, — на выдохе, низко и хрипло, потому что дальше последовавшие теплые поцелуи, мягко оседающие на напрягшемся животе, вызывали характерную, приятную тяжесть в паху. Чонгук натужно сглотнул и приоткрыл глаза, наблюдая за тем, как Джису, оглаживая ладошками торс, постепенно подбирается к груди и дальше, к впадинке между ключицами, намеренно прижимаясь к нему нагим телом. Юноша очень вовремя вспомнил, как совсем недавно нынче погружённую в умиротворённую тишину спальню оглашали звонкие женские стоны, пока он самозабвенно вбивался в девушку... Под ним Ким становилась такой раскрепощённой и покладистой, что крышу сносило. Страстная, нежная, нестерпимо горячая и снаружи, и изнутри, она умела отдаваться с упоением, с чистым, неподдельным удовольствием. Эта девушка искренне наслаждалась их близостью и дарила Чону кайф в его первозданном виде. У него снова стоял. Возбудился, как сопливый девственник-подросток, от одних лишь шальных мыслей о том, как он вновь овладевает женой и двигается в ней, такой влажной, тёплой, тесной... Юноша стиснул зубы и шумно выпустил воздух через нос, не спеша гладя ладонью голую спину супруги, принуждая прижиматься к себе тёплой грудью и животом. А Джису жёсткую эрекцию Чонгука почувствовала бедром, когда переплела свои ноги с его, и бросила на парня извиняющийся взгляд, мягко помечая его выделяющуюся линию челюсти короткими поцелуями. — Колючий, — со смешком выдохнула брюнетка, пройдясь губами по мужскому подбородку и прижимаясь всего на мгновение к уголку приоткрывшегося рта. — Забыл сегодня побриться, — Чон машинально трёт пальцами лёгкую, видную только при пристальном разглядывании щетину. — Как думаешь, может отрастить бородку? Я буду выглядеть с ней мужественнее и брутальнее? — О, нет, не смей! — Джису заливисто смеётся, пряча лицо у него на плече, и совсем некстати представляет этого дурачка с нелепой растительностью на лице. Зрелище, мягко сказать, смешное и слишком странное. — Почему? — Чонгук с напускным притворством возмущённо требует ответов от хихикающей девушки и заставляет её снова посмотреть на него, подняв её сияющее лицо за подбородок. — Дедушка в зрелые годы носил усы, и они ему чертовски шли, между прочим! Думаю, мне они тоже пойдут... Джису решительно зажала ладонью парню рот и, приблизив лицо практически вплотную, угрожающе прошептала: — Если у тебя появится эта мочалка над губой, я больше не стану тебя целовать. Юноша глядит на неё испытующе секунду, две, три, затем убирает девичью руку и, кусая дрожащие от рвущихся из груди смешков губы, серьёзно заявляет: — Убедила, но, поверь, ты многое тер... Его заткнули. Просто нагло и бесцеремонно оборвали тираду, ловко переключая всё внимание на вспыхнувший на губах целомудренный, девичий поцелуй. Чонгука обезоруживают его же приёмами и, признаться, это даже нравится и заводит. Джису такая игривая сейчас, довольная, счастливая. Она не скупится на ласку и улыбки, не стесняется показывать свои желания, не подчиняется, как делала это раньше, робости и смущению маленькой неопытной девочки. Брюнетка больше не вздрагивает и не краснеет, когда мужские ладони любовно трогают и гладят нагое тело, больше не зажимается от поцелуев и откровенных слов, что игриво шепчут ей на ухо. Розовеет от возмущения, но не становится страшно пунцовой, как помидор. Это его заслуга. Чонгук научил её не стесняться себя и его, научил не бояться бурлящих под сердцем чувств, научил не игнорировать то, что отчаянно рвётся из неё и к нему. И всё же... Такая она только с ним. И мысль, что ни одна душа, кроме него, не имела счастья видеть эту сторону девушки, испытать на себе всю её чувственность и нежность, доставляет удовольствие. Чонгук шумно выдыхает и, зарывшись пятерней в темные волосы жены, берёт "штурвал" в свои руки, углубляя поцелуй так, чтобы намекнуть супруге о том, чего ему хочется прямо сейчас, когда член встал из-за её бессовестных действий. Джису распахивает веки, мазнув ресницами по скулам юноши, и всё же уступает ему, под ненавязчивым напором послушно ложась на спину. Девичьи губы рассеянно и как-то механически отвечают Чону, а ладони нервно сжимаются в кулачки. Она слегка нервничает, медлит и старается собраться с духом сейчас, пока есть время, чтобы решить последнюю недомолвку, которая пропастью разверзлась между ними. Ей слишком тяжело возвращаться к этой теме, досадно вообще об этом вспоминать, но нечто будто тревожной сиреной вопит в ушах и в беспокойной голове. Назойливая болячка ужасно действует на нервы и беспощадно чешется, без остановки кровоточа и не отпуская внимание девушки ни на секунду. Джису нарочно тянет время, хоть и знает, что это глупо. Ей бы хотелось иметь столько же уверенности, сколько ею обладает Чонгук, хотелось бы так же рубить с плеча правду, не страшась после последствий. Возможно, ему это тоже даётся тяжело, но всё же Чон гораздо смелее её. Он не боится провала, не страшится упасть или заработать укоризненный взгляд. Его упертость и целеустремлённость восхищают брюнетку и поражают, поэтому с недавних пор она отчаянно и старательно пытается быть хоть в этом похожей на него. Джису всё ещё колеблется и ужасно отвлекается на юношу, который собственнически шарит руками по женскому телу, пытаясь дотронуться до самых интимных мест, жадно приникает к её шее и, сдернув с неё одеяло, без особых усилий привлекает к себе, проводя ладонью по внутренней стороне бедра. — Постой... — шепчет разомлевшая девушка, слабо сжимает запястье парня в попытке удержать и задушенно ахает, почувствовав тронувшие её несмотря на преграду пальцы. — Подожди, пожалуйста! — Что такое? — он мурлычет ей на ухо, играет языком с покрасневшей мочкой и, поглаживая мычащую супругу по голове, активно орудует пальцами между её ног. — Дай же мне хоть слово сказать... Ах! — бедняжку прошибает чувственная дрожь, и её трясущиеся пальцы отчаянно вцепляются Чонгуку в волосы. — Так говори, — ухмыляется, засранец, во все глаза пялясь на взмокшую, покрасневшую брюнетку, бессильно старающуюся открыть глаза и взять себя в руки. А у неё ни черта не получается! Она жуёт губы, кусает язык, заглушая собственный неслушающийся голос, рваными клочками глотает кислород и безрезультатно смыкает бёдра, бессильно поворачивая голову в сторону. На предплечьях и груди Джису чувствует поцелуи и едва ли не ногтями цепляется за ускользающее самообладание и трезвый голос разума, истерично призывающего прекратить срам хотя бы на время и содрать наконец прилипшие к глотке слова, которые она много дней вынашивала и растила у себя под сердцем, терпя от них увечья и шипящие ядом язвы. — Перестань... — Джису настойчиво шепчет, стискивает зубы и, схватив руку супруга, с усилием отводит её в сторону, серьёзно и умоляюще глядя на удивленного юношу сквозь молочную пелену перед глазами. — Что с тобой, солнце? — почувствовав неладное, Чонгук стирает с лица ухмылку и обеспокоенно подрывается с разлёгшегося под ним зажимающегося тельца, садясь на постели и утягивая за собой жену. — Тебе плохо? Джису дышит тяжело, отходя от испытанного, рассеянно и скорее чисто механически кутается в одеяло и обессиленно прижимается щекой к гладящей её по лицу мужской ладони. Чонгуку не по себе от странного поведения девушки. Ему казалось, что ей нравилось, поэтому он и не придавал значения её просьбам. Разве он сделал что-то против её воли? Причинил боль? Слишком нагло и грубо потребовал продолжения? Юноша искренне не понимал, поэтому только и делал, что смотрел на брюнетку в ожидании объяснений взволнованно и даже немного наивно, убрав ладонь с её щеки и сжав вместо этого холодные тонкие пальцы. Джису бы в любой другой ситуации умилилась или посмеялась, но сейчас губы при огромном желании не сложились бы даже в фальшивое подобие улыбки. Девушка была слишком серьёзна и задумчива, чем и расшатывала нервы супруга, в нетерпении готового наброситься на неё саму с вопросами раньше времени. — Я хочу у тебя кое-что спросить, — в голосе осторожность, во взгляде — едва скрытое отчаяние, и Чона это вводит в глубочайший ступор. Очень уж неожиданно и быстро эта странная девчонка нагнала в прежде спокойную спальню напряжение и мрачность. — Ты пугаешь меня, детка, — робкая попытка разбавить тяжесть только что начавшегося разговора лёгкостью непринуждённого тона и теплотой слабой улыбки. И, кажется, это действует, потому что Джису совсем немного расслабляется, чуть сутуля плечи и опуская голову. — Хорошо, я отвечу, если это так важно. Девушка нерешительно кусает губу, неосознанно трёт свободной ладонью простыню и, подбадриваемая доброжелательным, мягким взглядом темных глаз, осторожно спрашивает: — В тот день, когда ты вернулся, ты был с друзьями... и с девушкой? Молчание. Густое и тягучей, закупоривающее уши, в которых уже звенит от напряжения. Джису почти сжимается под надзором посерьёзневших и пока ничего не понимающих глаз. Зря она спросила... Зря вообще вспомнила об этом сейчас, в постели, где никогда не должны мелькать разговоры о посторонних людях. В интимном, успокаивающем мраке их прекрасных ночей они должны думать и говорить друг о друге, любить лишь друг друга, вытесняя посторонний мир за дверь, как надоедливого соседа. Это всё читалось во взгляде юноши, сквозило в его недовольстве. Он не сторонится таких разговоров и ни в коем случае не боится их, потому что ему нечего скрывать от девушки. Чонгук без колебаний может удовлетворить любопытство брюнетки, но эта настороженность в её вымаливающих ответа глазах, это беспокойство и едва скрытая неуверенность настораживают. Парень не знает, вызваны ли они его затянувшимся молчанием и помрачневшим взглядом или сомнением Ким в правильности своего поступка. Но одно абсолютно ясно бросается в глаза и всё же смягчает недовольство Чона: он видит, что Джису это нужно. Нет, даже не так. Ей это просто необходимо! Её до сих пор душит тот запах и туманные подозрения ковыряют сердце с садистской жестокостью и кровожадностью. Ей страшно. Очень страшно от мысли, что Чонгук может оставить её и уйти. Она ведь не сможет... Просто не сможет принять это и смириться. Этот человек так дорог ей, так важен для неё, так любим, и думать, что в его сердце она делит место с кем-то другим, невыносимо. Больно и невыносимо. Поэтому девушка жаждет ответа, каким бы он ни был. Ей проще знать горькую правду, чем быть в неведении, в оковах сладкой лжи. И сердце у неё стенает и молит, чтобы супруг убедил брюнетку в том, что подозрения беспочвенны и напрасны. Он же не станет лгать, так ведь? Он же ненавидит ложь во всех её проявлениях... — Что? Чонгук ничего не понимает. Думает, что послышалось, боится ляпнуть лишнее, поэтому тихо, настороженно переспрашивает, неосознанно пугая супругу вросшими в его речь за много лет стальными нотками в голосе. А она слишком упертая, чтобы дать сейчас задний ход. В конце концов Чонгук сам сказал, чтобы она больше ничего от него не утаивала и рассказывала обо всём, что её беспокоит. И последние дни только этот вопрос рвал ей голову на части. Здравый рассудок спокойно и рассудительно убеждал, что все глупости и пустое беспокойство, а сердце... Глупое, непослушное, обидчивое сердце металось из угла в угол, стонало, злилось и не давало покоя. Подавило даже сознание, развязало язык и заставило Джису вырвать эти слова, как иглы из-под кожи. Легче стало? Черта с два! У девушки нестерпимо печёт всё внутри, потом холодеет и снова горит, превращая её ослабшую оболочку в сплошное булькающее месиво. Она сглатывает нервно, проглатывая шипастый ком, засевший поперёк горла, проводит неосознанно ладонями по худым плечам и настойчиво глядит на Чонгука, одними глазами выпытывая хоть какое-то жалкое словечко. — Ответь, пожалуйста, честно, — сипло и тихо, будто не с оппонентом говорит, а сама с собой. А он молчит. Молчит, чёрт подери, и смотрит на то, как мрачнеют и тускнеют глаза девчонки. Джису стыдливо кусает губу так сильно, что едва не вздрагивает, раздосадованно отводит взгляд, часто дыша, и бессильно опускает голову на ладонь, зарываясь похолодевшими пальцами в волосы. Её выворачивает от тишины. Она будто вцепилась ей в горло, влезла под кожу, сдавила ей голову так, что в висках запульсировало. Это невыносимо. Настолько, что Ким сама приоткрывает губы и хочет ляпнуть что-нибудь хлесткое, но Чонгук опережает, предвидя как всегда не самый хороший результат своего затянувшегося задумчивого молчания: — Да. Там была и девушка. Прямо, твёрдо и честно — как того и хотелось Джису. И нет дела до того, что стало паршиво и гадко на душе. Наплевать на больно вздрогнувшее сердце, которое теперь, наконец, замерло послушно и перестало метаться, получив желаемой, как крепкую, горячую пощечину. И любопытство куда-то вдруг испарилось, удовлетворённое и насытившееся отвратительной на вкус честностью. Всё, что не давало покоя брюнетке, предательски поджало хвост и сбежало, оставив её наедине с обидой, непониманием и заточенным осколком в груди, которым её наградили похолодевшие глаза напротив. Чонгук недоволен произведенным эффектом и кажется... расстроен. Не из-за неё — из-за себя. Юноше ужасно неприятно слышать завуалированное обвинение в адрес собственной персоны. Безобидная ревность — одно, а вполне полноценные подозрения в том, чего даже в голову не подпускал, совсем другое. Это слишком несправедливо, смешно и, как бы гадко ни было признавать, очень знакомо. Он ведь поступает с Джису так же. С самых первых дней. И не один или два раза. Хренову кучу раз! А она терпит и всё спускает с рук. Лишь смотрит при этом так разочарованно и печально. Оскорбленно. И подобное действительно воспринимается как оскорбление: довольно паршиво чувствуешь себя, когда твоё искреннее отношение к человеку игнорируют и замечают лишь то кривое зеркало недопонимания и недосказанности, которое совершенно портит и искажает действительность. Чонгук не лжец и не негодяй, чтобы так низко поступить с девушкой. Ему хочется доказать обратное, разуверить Джису в тех бреднях, которые она сама себе напридумывала, да только не знает, как подступиться. Одних пустых слов будет мало. — Вот как... — от надтреснутого шёпота девушки Чону становится страшно неуютно. Он почти физически ощущает, как дребезжащие, изрезавшие ей язык осколки осипшего голоса вгрызаются ему в мягкие ткани и на пару с совестью невыносимо дерут качающий кровь орган. Это просто невозможно терпеть. — И ты снова себе что-то сейчас напридумывала, я прав, да? — Чонгук хватает супругу за лицо и, сжав щёки, приподнимает его, давя и без того расхлябанное самочувствие раздражённым и острым взглядом сквозь привычный укоризненный прищур. — Джису, послушай меня очень внимательно. Я на стороне не гуляю. У меня, может, и тёмное прошлое, но я не такой моральный урод, чтобы прыгать в койку с девушками, когда у меня как бы... — замялся, не зная, как подобрать правильное выражение, затем непокорно тряхнул головой и горячо, несдержанно выпалил: — серьёзные отношения! Да я женат, черт подери! — юноша даже ладонью с растопыренными пальцами покрутил перед носом притихшей жены, показывая ей подмигивающее бликами колечко, словно этот жест мог ясно выразить все его невысказанные мысли. — Не думай обо мне плохо. — Я не думаю, чего ты начинаешь... — Джису заметно стушевалась, ошарашенная столь внушительной, пламенной речью взбудораженного парня, и осторожно высвободила свои раскрасневшиеся щёки из его "тисков". Она попыталась перефразировать свои слова, чтобы они не звучали так прямолинейно и укоризненно, но ей не дали даже начать, оборвав на вздохе. — Блять, если бы Суён узнала, что нас с ней кто-то сводит, она бы в первую очередь мне яйца оторвала! — Суён? — глаза Ким удивлённо округлились и спустя секунду недовольно помрачнели. Брюнетка так глупо чувствовала себя. Прекрасно осознавала, что с таким поведением видится Чонгуку не здравомыслящим, взрослым человеком, а вредной, капризной девчонкой, но поделать с собой ничего не могла. В конце концов, эти двое стоят друг друга, ведь в аналогичных ситуациях непременно ведут себя так, будто на время поменялись местами. — Суён мой очень хороший друг, — Чонгук вовремя уловил ту тонкую грань шаткого спокойствия, грозящего мутировать в нехарактерное для Джису раздражение, поэтому попытался поскорее успокоить ревнивицу, осторожно и постепенно подбрасывая ей вполне невинные факты его дружбы с такой же сложной по характеру девушкой, как и он сам. — Мы с ней выросли вместе, она мне как сестра, Джису. Поэтому считать, что между нами что-то есть, как-то... — парень запнулся и сомкнул губы в тонкую, резкую линию, стараясь выразиться так, чтобы не показаться десятилетним ощерившимся мальчишкой, которому несправедливо приписывали беспочвенную влюблённость в одноклассницу и подругу детства, однако на ум, кроме хлёсткой брани, ничего приличного не приходило, — глупо как-то. Неправильно и глупо! — Понятно. Прости. Джису остыла и, кажется, удовлетворилась подобными обрывистыми объяснениями, но юноше все равно что-то кололо глаз. Он улавливал отстраненность, с которой супруга словно отмахнулась от него, скрытое даже от хозяйки разочарование, растерянность, абсолютное непонимания себя. Брюнетка просто не знала, как воспринимать полученную информацию и реагировать на неё. И вот эти многочисленные незначительные на первый взгляд детали и выделялись в её поведении. Будто микроскопический изъян портил всю картину перед ним, а он никак не мог уловить это "несовершенство" и понять, в чем именно причина. Нет, Чонгук, конечно, всё прекрасно знал, да избавиться от проблемы не мог. А он ненавидел то чувство беспомощности, которое всегда навещало его вместо рационального решения. Вот поэтому парень готов был в лепёшку расшибиться, чтобы справиться с непосильной на первый взгляд задачей. И в планах у него уже наметилась стратегия во что бы то ни стало соединить две противоположности и доказать одной из них свою правоту. — Хочешь, я тебя с ней познакомлю? — Чонгук даже обдумать ничего не успел, как ляпнул сомнительное предложение, оказавшись под воздействием маниакальной идеи. — Шутишь? — о, этот скептический взгляд, который так редко украшал миловидное лицо! Именно из-за него юноша не знал покоя, заводился и каждый раз старался стереть его своими опровергающими действиями и заявлениями. Теперь желание познакомить Джису не только с Су, но и с остальными его друзьями, возросло и завладело им, вытесняя остальные глупости из головы. — С чего бы? — Чон дёрнул бровью и расплылся в предвкушающей ухмылке, уже представляя, как Хосок-хён бессовестно заставляет краснеть эту своевольную, ревнивую упрямицу. — Я серьёзно. Су тогда просила меня представить вас друг другу, поэтому я подумал, что было бы неплохо. Так что, согласна? Джису сомневается. Она вообще с трудом верит в то, что Чонгук твёрдо решил притащить её к своим друзьям. Какого чёрта ему взбрело это в голову?! Ким ведь совсем не этого хотела. Она и без того трудно идёт на контакт с незнакомыми людьми, а с его друзьями... Нет-нет, это невозможно! Девушка облажается, опозорится, взболтнёт какую-нибудь глупость или наоборот — озадачит их своим молчанием и несвойственным шумным компаниям замкнутым поведением. Чонгук потом пожалеет, а ей будет стыдно... Но он так смотрит на неё. В глазах парня мольба и отчаянное желание показать ей гораздо больше фрагментов той жизни, в которой он всегда находил отдушину. Для Чона это так важно, и Джису не в силах отказать. Ей хочется попытаться хотя бы ради него. — Я не знаю... — Соглашайся! — брюнет порывисто хватает её за руки и воодушевлённо смотрит прямо в глаза, бессовестно склоняя на свою сторону и выпытывая согласие. — Мои друзья отбитые на всю голову, но безобидные. Они тебе понравятся... Хм, наверное. — Ладно, — Джису нерешительно кивает и нервно массирует кожу головы пальцами, отвечая супругу мягкой улыбкой, - можно попробовать. И ей даже думать не хочется о том, почему в голосе Чона проскочило сомнение в адекватности друзей детства. Никто не идеален, так ведь? Со многими заморочками людей можно примириться и даже найти в них некое очарование и изюминку. По крайней мере Джису попытается. — Отлично! — Чонгук, страшно довольный собой, снова опустился на постель, утягивая за собой и крепко задумавшуюся брюнетку, и рассеянно пощипал себя за нижнюю губу, примерно прикидывая в уме планы на грядущую неделю. — Ничего не планируй на следующие выходные. Как раз приедет брат Суён, и я тебя всем представлю. — Как бы ты не пожалел потом, — с нотками обречённости в голосе пробормотала девушка, щекой прижимаясь к мерно вздымающейся мужской груди. — Что ты хочешь сказать? — юноша провёл ладонью по тёмной голове, затем ниже, по затылку и плечам, и не постеснялся будто бы случайно припустить кокон из одеяла ниже. — Глупости я боюсь им наговорить! — девчонка взвыла и беспомощно ткнулась носом супругу в шею. — Буду как белая ворона... — Скорее эти придурки опозорятся перед тобой, чем ты перед ними, — Чонгук в этом не сомневался. В его друзьях столько странностей, что Джису устанет все пересчитывать и просто смирится. Это гораздо легче, чем ломать голову над тем, почему вдруг Юнги-хён начал бормотать себе под нос, как одержимый, изрисовывая каракулями несчастные салфетки, а после затеял препираться в весьма грубой форме с сестрой, которой вздумалось конфисковать его драгоценные бумажки. — Если всё пройдёт ужасно, — девушка робко приподняла голову, пронзительно и предупреждающе глядя на Чона, — то я больше никогда в жизни из дома не выйду. И это будет на твоей совести. — Прошу тебя, помолчи! — протянул парень, целуя жену в плечо, и незаметно просунул ладони под одеяло, довольно гладя ляжки брюнетки. — Лучше помоги мне... Джису прикусила изнутри щёку и нагло потёрлась бедром о твёрдую плоть мужа, вырывая из его груди тихие, глухие стоны. — Ты обнаглел, — вполне резонно заметила Ким и испуганно охнула, когда её опрокинули на кровать в который раз за ночь. — Может быть. Но я заслужил, согласись? Девушка покачала головой и приложила ладонь к его груди. Стучит. Гулко, быстро, в унисон с её. И это настолько потрясающе, что счастливая улыбка цветёт на бессовестно раскрасневшихся, искусанных губах. Чонгук смотрит на них какое-то время, затем скользит выше и замирает. Он тонет в этих глазах. Они всегда такие печальные, задумчивые и будто бы разбитые на множество небрежно склеенных осколков. В них редко можно увидеть живой огонёк жизни, но когда он все-таки загорается, парню кажется, что он никогда ничего красивее и ярче не видел. Живые всполохи пламени в непроглядной тьме и уходящие в небеса недолговечные искры тем и прекрасны, что увидеть их дано не всем и не так часто. Его крохотный огонёк, способный согреть так, как никто другой не сможет, зовёт его и привлекает, как мотылька, спешащего спалить крылышки и умереть в сладкой агонии, предав разум и тело забвению в самом сердце этой пульсирующей, пробуждающейся из-за него "жизни". В этих глазах всё и ничего. Треснувшая, как старое зеркало, пустота и чернильная мгла, а взглянешь в следующий миг — захлебнёшься обилием теплоты и заботы. Говорят, что глаза — зеркало души. Что ж, Чонгук с этим согласен. Прямо сейчас он видит её душу сквозь призму шоколадных радужек и понимает — благодаря ему, где-то глубоко внутри поблекло много трещин и изъянов, казавшихся девушке уродством и непосильным грузом на всю жизнь. Он их не излечил — просто помог свыкнуться с ними и научил жить, невзирая на сколотую и шероховатую поверхность обугленного и вновь ожившего крохотного мирка.