Брак по расчёту

Чонгук ненавидел опаздывать. Он с детства был до ужаса придирчивым и пунктуальным и того же требовал от своего окружения. Чон был из числа тех людей, которые скорее прибудут на место встречи за полчаса, чем задержаться хотя бы на минуту. Обычно юноша старался следовать этому незыблемому правилу, но когда по каким-то причинам не выходило, он раздражался, нервничал и желал послать все к чертям, ибо конченый перфекционист бушевал в его не совсем здоровой голове так, будто кто-то порушил его старательно выстраиваемый карточный домик, сбил систему, нарушил ход событий. И Чонгук вполне ясно осознавал, что, возможно, наклонности у него параноидальные и заморочки бредовые. Впрочем, со своими ненормальными тараканами парень успешно справлялся, ведь за все двадцать шесть лет жизни в периодически проявляющихся безумных стремлениях всё сделать идеально и безупречно он умудрился никого не прибить. А ведь не раз подобное искушение его соблазняло. Вот как сейчас, когда Чон стоит в пробке двадцать минут и безуспешно старается абстрагироваться, только чтобы не слышать бешеные раздражающие вопли автомобильных гудков и перекрикивания нервных водителей. Парень даже глаза закрывает, потому что видеть кружащиеся в вихре огоньки фар становится просто невыносимо. День не задался с самого утра. Во-первых, Чонгук не выспался, а этого уже хватало, чтобы превратить его в раздражённое, хмурое чудовище, отпугивающее людей одним покрасневшим взглядом воспалённых от бессонницы глаз. Он засиделся до двух часов ночи с отцом в кабинете, а когда дополз-таки до спальни, то не застал в постели жену, которая тоже предпочла здоровому сну бодрствование у ноутбука с незаконченной курсовой работой. У Джису горели сроки, потому она наотрез отказалась побаловать себя скудными часами отдыха и даже собиралась уйти в другую комнату, чтобы не мешать почти отрубившемуся парню отоспаться, но Чон её не пустил, вернул на место, заверив, что клацанье кнопок клавиатуры и тихий бубнёж девушки ему совсем не мешают. И ему действительно этот уютный шум не доставлял никаких хлопот, но уснуть он ещё полтора часа не мог. Лежал в полудрёме на постели, сграбастав тёплую тушку собаки в объятиях, и, лениво почесывая сопящего пса за бархатным ухом, глядел то на бледное, измученное лицо супруги, то на настольную лампу, с трудом разгоняющую сумерки в комнате, то на заполонившие небо сизые тучи, подсвеченные мистическим сиянием тусклого диска луны. Чонгук находился где-то на периферии своего сознания, не в силах до конца погрузиться в полноценный сон: он отчетливо различал сквозь дымку слипающихся глаз спальню и при этом видел странные обрывки сновидений, которые то утягивали его в блаженную тьму беспамятства, то выбрасывали обратно в реальность, где была всё та же комната, собака, девушка и тиканье настенных часов. В итоге парень заснул, но проспал от силы чуть больше двух часов. Во-вторых, Чонгуку не удалось сегодня вовремя улизнуть домой. Растяпы-подчинённые вцепились в него клещами, дёргали со своими незаконченными заданиями, носились по зданию и в последствие задержали на лишних полтора часа. Орать он не стал, ругаться тоже. Схватил вещи и слинял, разогнав перед этим всех домой. Хосок-хён звонил ему каждые двадцать минут, кричал в трубку, что заколебался торчать у него дома, что Су давно брата в аэропорту встретила и что Чон один, придурок такой, всех задерживает. А парень слушал и всё думал о том, чем друг у него занимается. Гиперактивный парень послушно на стульчике сидеть не будет. Наверняка Чон ноет, ворчит, опустошает холодильник, пристаёт к Джису с дурацкими шутками и клянчит у деда бутылку того самого коньяка, который приметил ещё полгода назад. И в таком случае брюнету остается только пожалеть родичей. Пробка рассасывается спустя ещё полчаса, и когда Чонгук доезжает-таки до дома с горем пополам, навстречу ему, как собака к хозяину, выскакивает хён. Однако же щенячьей радости в глазах не заметно: вон как насупился. — Ну, наконец-то, тормоз! Чего так долго? — На моей или пешком? — напрочь проигнорировав претензии старшего, спрашивает юноша, заранее готовясь заглушить мотор. — Ещё спрашиваешь? Сегодня мы будем бухать, так что паркуй свою девочку! На своих двоих пройдёшься, поработаешь булками. Чонгук немного кривится, недовольно поджимает губы, но молчит, а когда на хёна вблизи смотрит, недоуменно хлопает ресницами. — Что с рожей-то? — парень кивает на смачный такой синяк на скуле Чона. — Да так, — Хоби, кажется, розовеет, трёт неловко лицо и поспешно отворачивается, — последствия небольшой аварии. Чонгук больно подозрительный, не верит, но приставать не станет. Он пожимает плечами, мол, похер ему, но подробности всё равно из него вытащит. А подробности эти самые имелись, и Хосоку не очень-то хотелось ими делиться. — Куда идем-то? — юноша загоняет автомобиль на место и, сунув ключи в карман, шагает в сторону входа в дом. — Всё-то тебе скажи, — юлит Хосок и многозначительно дёргает бровями, размахивая проводом от наушников так, что тот хлещет Чонгука по локтю. — Не трясись, место приличное. Джису понравится. Чонгук бросает на друга колючий взгляд. Тот ухмыляется, скалится и так и напрашивается на ехидное замечание. Спелись, значит. Это хорошо, раз Джису пару часов его ебанутого товарища терпела, ещё и умудрилась понравится. На самом деле девушке у Хосока вызвать симпатию ничего не стоит, если уж ей хочется его к себе в постель. Достаточно лишь чётко намекнуть ему на готовность раздвинуть ноги без дальнейших казусов. А вот чтобы привлечь его как интересный собеседник и просто хороший знакомый, нужно попотеть. Каким бы балбесом и дуралеем он не выглядел со стороны, а затянувшиеся беседы на серьёзные темы он любит. Особенно если оказывается подшофе. Трезвым он больше хихикал да паясничал. — Ты-то откуда знаешь, что ей может понравиться, а что нет? Чонгук старается не пялиться открыто на сияющего друга и только косо поглядывает на него, выдавая своё благожелательное расположение духа лишь слегка вздёрнутыми уголками губ. — Ну, пока ты задницу просиживал в пробке, мы успели познакомиться и поболтать, — самодовольно и с уникальным хосоковским воодушевлением делится старший, небрежно приобнимая брюнета за широкие плечи и покачиваясь с ним из стороны в сторону. Ну точно дитя малолетнее, ей-богу! — Надеюсь, — Чонгук дёргает плечом, сбрасывая руку хёна, — свои скабрезные шутки ты оставил при себе? — Куда же без них? История со слетевшими с меня плавками в бассейне мой волшебный ключик к сердцу любой женщины! Чонгук тормозит прямо посреди вымощенной камнем заснеженной тропинки, недоверчиво смотрит на друга и поражается тому, как этот большой ребенок говорит глупые непотребства с такой поразительной, детской улыбкой. Даже морщинки приятные у глаз появляются и ямочки! Вот на это женщины и покупаются. На шкодливость, мальчишескую непоседливость и природное обаяние в одном флаконе. — Не думаю, что ты очаровал её своими эксгибиционистскими наклонностями, — язвительно хмыкнул Чон, окинув друга нарочито пренебрежительным взглядом. — Ну, не знаю, она смеялась, — хихикает, дурачок, и пропускает колкость мимо ушей, снова пытаясь повиснуть на плече младшего вопреки его ворчанию. — Это ты, увалень, рассмешить никого не можешь! Только и знаешь, что рожей своей мрачной отпугивать. — У меня жена просто очень вежливая и в отличие от тебя имеет чувство такта. Так что вполне возможно, что смеялась Джису для виду, а за глаза хотела выкинуть тебя за шкирку из дома в собачью будку. Хосок возмущенно охает, пучит глаза и даже краснеть начинает. Только почему-то ушами. Они наливаются таким насыщенным алым, что Чонгуку даже кажется, будто их кто-то целый час выкручивал и тянул. И пока парень пялиться на ушные раковины хёна, Чон сгребает в кучу снег, лепит снежок размером с целый апельсин и со всей дури швыряет его прямо в ухмыляющееся лицо. Брюнет только в последний момент успевает стремительно развернуться спиной, и комок снега ощутимо шлёпается между лопатками. — Иди ты на хер, снеговик гребаный! — хриплым басом гаркает хохочущий Хосок, наяривая неспешно вокруг младшего круги, чтобы рассмотреть взъерошенного, мокрого парня во всей красе. — Ах ты ебл... — шипит Чон, отряхиваясь, и едва успевает прикусить язык и проглотить брань, когда на пороге появляется вышедшая на шум девушка. — Ты уже приехал, — Джису осматривает красных, растрепанных парней с каким-то приятным удивлением, открывает дверь пошире, безмолвно приглашая войти, и друзьям не остается ничего иного, кроме как переглянуться многообещающе, откладывая прерванную снежную борьбу, и войти в теплую прихожую. Хосок бежит вперёд, скидывает обувь и шлепает в сторону гостиной, попутно прося младшего поторапливаться. Чонгук заходит следом, перед этим отряхнувшись от снега, и, проходя мимо Джису, проводит ладонью по темноволосой макушке. — Дай мне десять минут, — выдыхает юноша и идёт к лестнице, видимо, с намерением освежиться и переодеться. Проходя мимо гостиной, он замечает, как Хосок о чём-то беседует с Мухёном, а его мечтательный взгляд при этом вцепился в дверцы расположенного в столовой бара, край которого заманчиво лез в поле его зрения. Джису последовала за супругом хвостиком в их спальню, и когда тот скрылся в ванной, она упала на аккуратно заправленную постель и уставилась в потолок. Шум воды и звонкий хосоковский хохот с первого этажа были единственными звуками в сумрачной комнате с зашторенными окнами. Чонгук имел привычку ночью вставать на автомате и задвигать шторы или опускать жалюзи, чтобы свет по утрам не бил в глаза. После спонтанного знакомства с Чон Хосоком, который беспардонно заявился к ним домой, Джису нервничала не так сильно. Она помнит его с тех пор, как он впервые пришёл к ним после их свадьбы и утащил Чонгука на полночи. Тогда этот странный парень был неким безликим приложением к её мужу, который именовал его другом; Ким просто-напросто не стала акцентировать на постороннем человеке внимание и хоть и видела его издалека, но всё же умудрилась забыть и лицо, и голос. Встреть она его в городе спустя неделю, то прошла бы мимо, с трудом бы признала. Брюнетка не могла похвастаться феноменальной памятью на лица. Возможно, это результат выработанной с детства привычки не вглядываться в тех, кого видишь, может быть, в своей жизни лишь раз; или же виновата характерная замкнутость и отчужденность. По этой причине некоторые считали Джису глупой или грубой; особенно ей доставалось за эту рассеянность в детстве, иногда даже от преподавателей, которые подобное поведение застенчивого ребёнка считали хамством. Её мозг просто привык выкидывать ненужную информацию о серой массе, которая каждый день окружает её, как мелкий планктон, невидимый в толщах воды. Точно так же он отправил в утиль и смутный образ Хосока, посчитав, видимо, что и он, несмотря на связывающую его с Чонгуком крепкую, тесную дружбу, занимает в голове девчонки лишнее место. И сегодня этот неиссякаемый вихрь оптимизма, задора и жизнерадостности неожиданно ворвался к ним домой, переполошил всех и самым наглым образом заставил-таки Джису запомнить себя раз и навсегда. Парень был до раздражения громким, улыбчивым, неугомонным, как только научившийся пользоваться ногами ребёнок, исследующий любую дыру в доме. Он наверняка был старше Чонгука и всё же упорно создавал о себе впечатление взбалмошного подростка, у которого на уме только развлечения да забавы. Хосок без официоза и напускной вежливости полез знакомиться прямо с порога, брякнув "Ну, здорóво, сестрёнка!", немало озадачив Джису, у которой и слов-то подходящих не нашлось, чтобы ответить парнишке. Он до того легко и беспечно завёл с ней беседу, так ярко улыбался, что девушка поначалу мешалась и никак не могла подстроиться под шквал той бурной энергии, которую излучал этот чуднóй человек. Несмотря на хлещущий фонтаном энтузиазм и игривость, Хосок был вполне тактичен в беседе: он не задавал неудобных и смущающих вопросов, не перебивал её на полуслове, сам говорил достаточно воодушевленно и спешно, однако чётко и любезно. И если в первые минуты знакомства парнишка казался Джису, мягко говоря, неадекватным, то спустя полчаса она убедилась в том, что у Хосока явно не все дома. И это было забавно. Чудаковатость и легкое безумие только красили его. Теперь ей казалось, что Чона уже никак нельзя представить чопорным, нудным снобом, который будет глядеть на тебя, как на кусок дерьма, и при этом мучить мимические мышцы фальшивой улыбкой. С ним было легко и приятно общаться. Правда, несколько утомительно из-за неуёмной энергии. Наверное, парень из-за своей неусидчивости в танцы и подался: куда же ещё ему, такому гиперактивному, деваться? — Хосок-хён тебя не замучил? — Чонгук, оказывается, уже вышел из ванной комнаты, а Джису и не услышала. Она озадаченно моргнула и покачала головой, рассеянно теребя болтающийся на уровне середины голеней подол чёрной юбки. — Ты такая задумчивая. Даже больше, чем обычно. — Он всегда таким странным был? — помедлив, неловко поинтересовалась девушка. Ей не хотелось неосторожным вопросом или слишком грубым высказыванием в адрес друга обидеть супруга. Чонгук усмехнулся, помолчал немного, делая вид, что занят затягиванием ремня, потом, почувствовав нетерпеливый взгляд на себе, поднял голову и утвердительно кивнул: — Сколько себя помню. Легкомысленный балда, вот он кто! А, это... — парень вдруг почему-то замялся, неловко почесал затылок и как-то нерешительно посмотрел на Джису, будто думал, высказаться ему или нет. Абсурдная, назойливая мыслишка левитировала у него в голове и мягко билась о стенки черепной коробки. Не то чтобы ему очень уж необходимо было это знать: просто интересно. Но спрашивать о таком пустяке больно смущающе. Девчонка засмеёт. — Слушай, а Хоби-хён... про бассейн рассказывал? — Какой бассейн? — переспросила Ким, накручивая тёмный локон на указательный палец. Явно не понимает, о чём речь. Оно и к лучшему. — Гхм, да так, — Чонгук махнул ладонью, всем видом изображая крайнюю степень незаинтересованности, а сам будто наяву слышал гомерический хохот старшего и его жёсткий, грубый сарказм. Парень вытащил из недр шкафа худи и, натягивая безразмерную, мешковатую вещь, поплёлся к двери, кинув беглое "Пошли". Из гостиной доносились зычные голоса спорщиков, которые зачем-то решили обсудить политику, и горячился явно Хосок. Он яростно что-то доказывал старику, а последний сидел с блаженным выражением лица и, похоже, парня не слушал. Дедушка всегда так делал, когда кто-то ему надоедал, а Чонгук даже перенял этот хороший способ отрешения от мира ради сохранения нервных клеток. Завидев молодых людей, Чон умолк, подорвался с дивана и, пожав морщинистую руку Мухёна, поспешно слинял в коридор. Даже слишком поспешно. Хоби хоть и продул спор, но был страшно доволен собой, даже улыбался себе под нос, и вот эта лисья ухмылка его с потрохами и выдавала. — Стоять, — гаркнул старик, не двинувшись со своего места. Его маленькие глаза насмешливо глядели на замершего в проходе парня. — Верни то, что утащил из бара, и можешь идти на все четыре стороны, сынок. — А? Я, что ли? — напускное недоумение до того комично смотрелось на вытянувшемся лице Хосока, что Чонгук не удержал сухого смешка. Он обувался в прихожей и исподлобья наблюдал за отнекивающимся хёном, у которого куртка странно топорщилась из-за припрятанной пузатой бутылки. Джису с неприкрытым любопытством прислушивалась к галдежу старика и нового знакомого, пока туго затягивала шнурки на поношенных, бережно хранимых мартинсах, и с удивлением поняла, что улыбается. Нечасто посторонние могли хотя бы положительно расположить её к себе, не то что вызвать улыбку. А новому знакомому уже несколько раз удалось это сделать за один только вечер! Хосок побил рекорды всех, с кем она пересекалась в жизни. — Да верни ты уже эту бутылку и выметайся, — устало пробурчал Чонгук, пряча лицо и голову под глубоким капюшоном. — Заебал верещать... Хосок пропустил грубость младшего мимо ушей, но не ответить не смог: вздёрнул за спиной средний палец, при этом продолжая отнекиваться и пятиться к выходу. Чонгук его там перехватил и, выдернув коньяк из тайника хёна, схватил за шкирняк и подтолкнул на улицу. — Сучонок мелкий! — зашипел Хосок, кривя расстроенно брови и печально пялясь на отнятую бутылку. — Джису, пошли вперёд, мы с этим говнюком не разговариваем! Джису едва успела накинуть пальто, как Чон небрежно схватил её за запястье и потащил за собой. Девушка едва поспевала за ним и недоуменно оборачивалась назад, на Чонгука, который подмигнул ей ободряюще и, воюя попутно с запутавшимися проводами наушников, нагнал их и высвободил руку супруги из кольца по-паучьи длинных, тонких пальцев друга. Джису прижалась к его боку, поближе к теплу, сунула вероломно подмёрзшую ладонь в его карман и виновато улыбнулась Хосоку — он обиженно насупился, когда один остался, без поддержки. — Эй, хён, куда идём-то? — Чонгук просто для галочки спрашивал. Ему не особо важно было, куда сегодня друзья слетятся. Он предупредил, что место не должно походить на прокуренную картинную галерею, где студенты факультета искусств, пьяные в стельку, горланят баллады под гитару, устраивают импровизированный экзамен на сцендвижение, а под конец, повздорив из-за разошедшихся мнений о современных художниках, пытаются укокошить друг друга реквизитом. Чонгук с хёнами едва ноги тогда унесли и надравшуюся, хихикающую под травкой Суён утащили, ибо одногруппники у неё ебанутые на всю голову оказались. — Когда доберёмся, узнаешь, — Хосок подмигивает, и Чонгуку отчего-то совсем не по себе становится. Он задницей чувствует, что во что-то идиотское вляпается сегодня да ещё Джису изваляет. — Это далеко? — осторожно интересуется как бы невзначай, а сам глаз прищуренных со спины танцора не сводит. — Может, на такси? — Не мельтеши, сейчас поймаем. Хосок убегает вперёд. Слишком воодушевленный и чересчур игривый, если Чон вообще может в этом плане прыгать выше головы. Чонгук категорически не понимает, что ему покоя не даёт: шестое чувство или паранойя. — Джису, — сурово шепчет юноша, таращась вперёд с такой мордой серьёзной, что девушку в замешательство вводит и умиротворённое выражение с лица сгоняет, — мы сегодня не пьём. — Почему? — у брюнетки брови взлетают удивлённо, а в уголках губ улыбка насмешливая вертится нетерпеливо, всё по лицу расплытся пытается. — У этого говнюка на уме что-то нехорошее. Если будет тебя спаивать, — а он будет! — скажи мне, и я ему бутылку в одно место запихаю. — Ты себя накручиваешь! — отмахивается Джису, утягивая за собой упирающегося супруга. Он ворчит под нос что-то гадкое и еле плетётся. — Накручиваю? А он меня наёбывает! Чувствую же... Чонгук дёргает жену на себя, жмется губами к её уху и шебуршит ей, какой Хосок вредитель и отбитый придурок, чередуя всё смачным матом. А Джису едва не мурчит от того, как приятно мурашки по загривку пробегаются, как мягко губы его к мочке ластятся. Хорошо до безобразия. — Секретничаете, девочки? — едкая насмешка Чонгуку ровным счётом побоку, но взглядом сердитым удостоить всё равно считает своим долгом. — Джису, что бы он там тебе не пиздел, знай — всё брехня! Сказано с таким взглядом проникновенным, что невольно поверить ему хочется, да что-то в голосе Хосока такое авантюрное, лукавое переливается, блестит мишурой и солнечными зайчиками словно глаз колит, цепляя за себя, будто крича собеседнику: «Веришь, что ли? Ну и дурак!» Кто-то ведется на это, как сорока на цацки, а кто-то сразу заднюю даёт, чтобы под каток его шуточек губительных и хитрых не попасть. Джису ко вторым относится и всё же кивает для виду, только спустя секунд пять понимая, что бес с очаровательными ямочками улыбку у неё опять украл. Ну как ему не улыбнуться-то, когда этот взрослый мужчина по документам и мальчишка ветреный в душе сияет, как солнышко миниатюрное, едва ли не показывая большому брату на небе средний палец? От Хосока такой лёгкостью и свободой несёт, что хочется самому как-то распрямить сгорбленную спину, вдохнуть полной грудью и нестись сломя голову прочь от духоты, от независимости искусственной, сумасбродствуя, делая настолько глупые вещи, чтобы потом и стыдно было, и хорошо. Мы ведь в кандалах все живем, и цепи у них покрепче железа будут, несмотря на то, что из бытовых мелочей спаянны. Предрассудки, законы, правила, нормы, запреты — они привычны и как будто невидимы; бесшумны, но порой гремят так, что мы собаками покорными испуганно скулим и рыпаться не решаемся, чтобы невзначай цепь толстую не потревожить и не затянуть на шее удавкой; эфемерны на первый взгляд, абстрактны, а в случае чего вполне реальными кулачищами по маковке могут надавать. Их искоренить, с корнями больными разбередить невозможно, но игнорировать никто же не запрещал. Плевать на консерватизм и филистеров с особым наслаждением могут только такие, как Хосок. И их абсолютно не колышет тот факт, что за неподобающее поведение и взгляды они автоматически приписываются блюстителями морали к хамам, невеждам, безумцам, анархистам и худшему касту испорченной молодежи. На таких смотришь невольно с интересом и, хочешь не хочешь, но о чём-то да задумываешься, оглядываешься на свои колодки и дальше ползёшь, чтобы не дай Бог с отщепенцами люди правильные не увидели. Джису осознаёт теперь, почему Чонгук к этому парню и другим своим друзьям так привязан. Он, посаженный на цепь до рождения, рядом с ними не задыхается и шавкой себя не чувствует. У него вся сущность свободолюбивая, непокорная, и такую давить и унижать себе дороже. А сопротивляться только и остаётся, ведь семье родной душу изгадить рука не поднимется. Так и бьётся он в глухую стену безрезультатно, скребётся, на волю просится. И Джису видит это слишком печальным, хоть и не скажет об этом вслух никогда в жизни, чтобы ему больнее не делать.

***

— Какого чёрта? Что мы забыли в норе коротышки? Это было первое, что вырвалось у Чонгука, когда он сквозь дрему почувствовал, что машина притормозила. Его помятая макушка, распушившаяся после душа и естественной сушки, вяло приподнялась с девичьего плеча. Парень смотрел недоумевающе, тёр щёку и неуклюже пихал наушники в карман безразмерного бомбера, краем уха пытаясь сфокусироваться на голосе друга. — Ты же сам просил, чтобы место было приличное. Хосок расплачивался с таксистом, состроив нарочито серьёзное лицо, но рожа у него всё равно так светилась, что даже скривиться от приторности захотелось. — С каких пор свалка её творческих отбросов стала приличным местом? — сипит недовольно Чон, вылезая из машины. Снег опять повалил крупными хлопьями, и парень сжался немного и стал на ощупь искать руки Джису, таща одну её ладонь к себе в карман. Она всю дорогу была больно молчаливой и смирной, а Чонгук только сейчас заметил бледность её щёк и лёгкое волнение в глазах. Ему вдруг так захотелось подбодрить её, что-нибудь эдакое сказать, но ведь у него всегда с этим проблемы были. Язык-то у Чона подвешен как надо, грубить, хамить и ставить на место умеет, а банально что-нибудь хорошее сказать — ещё тот гемор. Не умеет он красиво. Увальнем и дураком себя чувствует, когда слова подобрать не получается. Его лексикон утешительных фраз ограничивается грубоватым «Не ссы, и не из такого дерьма вылезали», да случай-то совсем не тот и человек неподходящий. Джису такое не скажешь. Развеселишь, может, немного, но не успокоишь. Чонгук решается только ладонь её маленькую крепче сжать и тихо шепнуть: «Крепись, солнце, они ебанутые». И у девушки действительно уголки губ в улыбке дрожат и нос забавно морщится. — Вот за этот твой яд она тебе нос и разбила, — Хосок, оказывается, уже и расплатиться успел и теперь вперёд пошёл, подманивая их за собой рукой. — Пойдёмте, чего встали? Молодые люди переглядываются, сглатывают синхронно и послушно идут за другом. Весь путь до квартиры Суён смахивает на что-то постановочное, комедийное. Того и гляди помидорная макушка старой подруги высунется откуда-нибудь, и она швырнет Чону в рожу пригоршню конфетти. Они все не сговариваясь молчат, и это до того странно и угнетающе, что под ложечкой сосёт. Как в детстве, когда мама к стоматологу потащила, и всю дорогу ты трясешься, едва ли не умираешь, а когда садишься в адское кресло зубного Люцифера, так сразу и отпускает — бежать-то некуда. Вот примерно подобная обреченность и расслабленность молодых людей заставляет обмякнуть перед распахнутой дверью. Всё, пути отступления перекрыты. Красноголовое, очкастое чудище уже стоит на пороге, лыбится и сквозь добродушно сощуренные глаза-полумесяцы Джису всю потрошит, щупает, под кожу лезет, но только так, чтобы не понял никто, не напрягся. Суён это умеет делать практически незаметно. Чонгук чувствует себя так, будто девушку к родителям первый раз привел, и ему страшно хочется мелкую засранку хорошим пинком под зад в гостиную закинуть, чтобы пялиться перестала и бровями с ним играть, улыбаясь довольно, гаденько. — Доставил в целости и сохранности, — пробухтел Хосок, проходя в квартиру первым. — Умница ты, но свали с дороги, будь добр, и пропусти девушку, увалень! Суён пинает парня и, игнорируя сварливое ворчание, снова к Джису глазами прикипает и за руку её тянет. Су даже на её фоне мелкой кажется, на целых полголовы ниже, и Ким озадаченно таращится на её светящуюся маковку, пока Мин руку ей трясёт в приветствии. А у Чонгука глаза навыкате и челюсть к полу прибило от охуевания. Эта маленькая язва никогда столько энтузиазма не проявляла при знакомстве. Её сморщенное, кислое лицо и хлещущая из всех щелей грубость и прямолинейность отворачивали от Суён любого, кто посмел нарушить границы священного личного пространства. Всё это совсем не её, но довольная рожа говорит об обратном. Девчонки познакомились быстро и, как показалось Чонгуку, немного неловко. Он, собственно, этого и ожидал. Два заядлых интроверта энтузиазмом в компании незнакомцев хлестать не будут, но Чонгук и этим был доволен. Все прошло на удивление гладко и без происшествий. До тех пор, пока он не зашёл в гостиную, ибо стоило его потрепанной макушке засветиться в проходе, как в неё со свистом пушечного ядра полетела записная книжка в толстом, добротном переплёте. Парень едва увернуться успел, и орудие убийства с грохотом врезалось в стену. Послышалась грязная ругань Суён, хихиканье Хосока, атакующего холодильник, и ленивое, сонное бормотание, которое Чон узнал бы даже в бреду, находясь на последнем издыхание. — Сукин сын, явился-таки. Готовься, мелкий блядун, я собираюсь делать из тебя евнуха. Чон сглотнул совсем не по-мужски, незаметно перевёл сбившееся дыхание и, натянув на бледную физиономию одну из своих пафосных шкурок, не без опасения вплыл в комнату. У парня слегка вспотели ладони и крылья носа, и он страшно разозлился на себя за то, что даже спустя сто лет после окончания школы, он все ещё обосраться готов от особенного тона голоса своего миниатюрного хёна. Нет, с таким спокойствием и одновременно откровенной жаждой убийства говорить не сможет никто и никогда. Юнги пялился на него в упор, не мигая, и, кажется, даже не дышал. Он буквально расплылся в кресле, утонул в нём, и только высветленная, соломенная макушка говорила о том, что в груде подушек, завёрнутый в пугающих размеров толстовку, сидел человек. Чонгук совсем некстати подумал о поразительной компактности старшего. Куда его ни сунь, всё равно умудрится скрутиться и уместиться. Любой представитель кошачьих позавидует. От глупости и нелепости собственных мыслей, пытающихся отвлечь паникующий мозг от скорой расправы, Чонгук осклабился и запоздало смял лыбящиеся губы зубами, чтобы Юнги не заметил и рот ему не зашил. А он, говнюк, заметил, сощурился и пальцем его поманил. Парень поклясться был готов, что перед ним не старый друг сидел, а какая-то странная пародия на Крёстного Отца. Того гляди и руки целовать придется, а потом осколки выбитых из окровавленного рта зубов по полу собирать, потому что Мин за такой кретинизм может вломить по самое не хочу. Чон вразвалку подошёл к дивану и уж слишком небрежно плюхнулся на него. Даже зубы клацнули, и Мин прозрачно, одними уголками губ улыбнулся, но взгляда не поменял. Хоть гвозди им забивай, такой тяжёлый. Они молчали долго, и за это время Чонгук истёр ладони друг о друга и едва не оглох, пока напряжённо прислушивался к шуму из кухни. Предатели засели там и даже носа не думали высовывать. Ладно Джису — она всего ужаса не осознаёт, но двое идиотов же должны допереть, что неестественная тишина в гостиной разорвется воплями с минуты на минуту! Нет, сволочи всё прекрасно понимают и наверняка сейчас кайфуют, пока Чонгук в извращённом воображении хёна уже жопой на кол насаживается. — Чё трясёшься? — хмыкнул блондин, перебирая в бледных пальцах зажигалку. Чонгук насупился, стрельнул неуверенно глазами в сторону старшего и шумно шмыгнул красным носом. Нихуя он не будет отвечать и отчитываться, не маленький уже. — Не ссы, животное, хер твой при тебе останется. Бабам, может, и нравится за яйца тебе хватать, но мне как-то стрёмно и в падлу. — За своими яйцами лучше следи. Вместо задниц пианино своё ебёшь и на него же дрочишь, а тридцатник-то перепрыгнул, хён. Скоро и не встанет совсем. Стыдно. Не удержался. Гадости и сарказм полились как нечистоты из лопнувшей трубы, и пока он весь этот бред другу нёс на нервной почве, хён глотал улыбку и чуть ли не мурлыкал от удовольствия. Нравилось ему мелкому на психику давить, на слабо брать и за горло хватать, чтобы булки не расслаблял. Юнги эту садистскую пытку практикует ещё со школы. Если застал пацана в уборной с сигаретой в зубах или там узнал, что он опять с отцом посрался и из дома среди ночи свалил в одних пижамных штанах и тапочках, то крепкий подзатыльник и час подобных экзекуций перед сном делали непослушного волчонка шёлковым и покладистым. Чёрт знает почему, но только к нему Чонгук и прислушивался всегда. С другими спорил, цапался, огрызался, а на него с каким-то детским благоговением смотрел и каждое слово ловил, на ус наматывал. И Мин ответственность ужасную чувствовал за этого мальца. Трясся над ним почти как над сестрой, только с ней в открытую это делал, а с Чонгуком незаметно, исподтишка, чтобы он ребёнком себя рядом с ним не чувствовал. И сейчас этот говнюк к третьему десятку лет приближается, а всё равно засранцем каким был, таким и остался. Ничего в нём не поменялось: ни взгляд шебутной и немножко наивный, ни фырканья его детские, когда он недоволен или его хотелки не исполняются, ни нервное жевание губ во время воспитательных бесед со старшим. Даром что женился и теперь за другого человека ответственность несёт. Не повзрослел ни капельки. — Подъебал, молодец, — с лёгкой, сонной хрипотцой в голосе протянул Юнги и, подперев голову рукой, на парня надувшегося снова уставился. Поворочал языком во рту, побарабанил пальцами по щеке и когда молчанием нервного ерзанья пятой точкой по дивану добился, снова заговорил: — Женился, значит. А мне нихуя не сказал. — Беспокоить не хотел, — не подумав, обронил Чон, и тут же рот захлопнул, ибо друг уже на первом слоге глаза закатил и укоризненно цыкнул. — А вот я тебе сейчас по роже хамской въебу, только ты не обижайся, что побеспокоил. — Да я сам охренел! — сорвался Чонгук и глаза на друга выпучил, принявшись с жаром и пеной у рта несуразно оправдываться: — Папаша меня на ковёр вызвал и давай гнать про то, какой я раздолбай, блядун, виновник всех бед в мире и отщепенец ада! Жена мне, мол, нужна, чтобы я другим бабам между ног не лез! А я и вякнуть не успел, как он меня в костюмчик обрядил и под зад пихнул прямо под венец... Он говорил ещё много чего, но где-то на середине Юнги заскучал, зевнул до слез в уголках глаз и рукой на надрывающегося парня махнул: — Захлопни уже варежку, заебал. И Чонгук послушно умолк. Он скрестил руки на груди, прижался спиной к подушке и сердито засопел, приводя дыхание в норму. Демонстративно сверлил друга недовольными, тёмными глазищами и жевал нижнюю губу, сдирая с неё кожицу слоями. Юнги жеманно тёр глаза, чесал макушку и вообще целых пять минут страдал ерундой, нарочно не обращая внимание на взвинченного парня. Чонгук не то чтобы какого-то комментария ждал в ответ на свои оправдания, но не отказался бы хоть слово услышать вместо того, чтобы сидеть перед хёном, как нашкодивший молокосос, и ждать, когда он закончит вычёсывать несуществующих блох из своей выжженной, светлой башки. А Юнги, кажется, клал на его ёрзания нервные. Он щёлкал дешёвой, цветной зажигалкой и нарочито медленно жевал жвачку; ещё немного — и замычит телёнком. — Это всё для меня тогда ничего не значило, — тихий, немного смущённый голос заставил блондина едва заметно скосить в сторону собеседника глаза. Чонгук вжал лохматую голову в плечи и отрешённо ковырял заусенцы. Ужасная привычка, которая, однако, не обошла стороной его самого. — Была бы моя воля, тупо бы зарегистрировали брак, и я бы от неё отвалил, не клеил бы при людях. Отцу просто цирк нужен был для долбеней с камерами и коллег. Ты же его знаешь. Эти ебантеи всю кровь мне и ей высосали и перед свадьбой, и после. Некоторые даже пиздели, что мы по залёту... Чонгук умолк так же неожиданно, как и начал говорить. У него будто воздух кончился, и он сидел, как сдувшийся шарик, такие понурые у него были плечи. Зачем он всё это бормотал — непонятно. Юнги ни слова не сказал ему до сих пор, но парень знал, что друг слушает. Глотает каждое его слово. И спокойствие, недостижимое последние полгода, свалилось на него целой невероятной, исцеляющей волной. Будто тряпку холодную к горячему, раскалывающемуся лбу приложили. А Юнги просто молчал. Смотрел на него как-то непонятно, мутно и молчал, ни секунды не переставая вертеть между пальцами зажигалку. Чонгук как в первый раз остро почувствовал ту глубокую, детскую привязанность, которой он намертво прикипел к старшему совсем ещё зелёным. Хён будто снова спрятал его в своей крохотной, захламлённой комнатке от сгущающегося вокруг него дерьма и безуспешно учил играть на пианино, потому что он ныл и канючил слишком надоедливо. Даже крепкие подзатыльники широкой, сухой ладони вспыхнули у задумавшегося Чона на голове, и он непроизвольно потёр макушку. Чонгук вдруг подумал, что, если бы Юнги в те дни был рядом, то ему было бы не так хуёво, он бы не заливал шары, как последняя пьянь, и не трахался бы с половиной элитных блядей Сеула, потому что бессилие и злость на отца резали его без ножа. Хён бы заставил его сожрать распустившиеся сопли, разбил бы рожу для профилактики, за яйца бы его так схватил, что Чонгук вмиг из затянувшегося запоя выскочил. — А сейчас? Хриплое мурлыканье так неожиданно шлёпнуло парня по ушам, что тот вздрогнул и растерянно уставился на друга, который теперь снова в черепушку ему лез, перехватив его взгляд своим, цепким, как абордажный крюк. — Что "сейчас"? — наивно хлопая глазами, переспросил Чон. Он, кажется, совсем потерял нить разговора, и Юнги захотелось поправить память мальцу крепкой затрещиной. — Сейчас это для тебя что-то значит? Или так, в кайф трахаться в любое время суток? Играет с ним, расковыривает, препарирует, как дохлую жабу. Юнги никогда лишних вопросов не любил. Один вопрос — один ответ. Да, нет. И попробуй только юлить: языком твоим же удушит. Чонгуку сейчас отнекиваться и вертеться перед Мином ужом на сковороде себе дороже, но вопрос, раньше казавшийся для него вполне нормальным, сейчас смутил. И если Хосоку в лицо легко было признаваться в том, что он мозги последние потерял из-за девчонки, то Юнги отчего-то вгонял в краску. Это как с пылающими лицом и ушами выслушивать красочные объяснения дедушки о том, откуда берутся дети, когда сам ты уже не единожды дрочил на одноклассницу или на молодую учительницу. Так же стыдно и неловко. — Отъебись, не твоё дело, — ляпнуть грубость было единственным, что придумал его мозг. Чонгук отвернул лицо, спрятав пунцовые скулы от прожекторов Юнги, и не заметил, как тонкие губы последнего растянулись в мягкой, лишённой прилипчивого сарказма ухмылке. — Вляпался ты, парень, — пробурчал блондин, потирая кончик носа. — Глубоко и крепко. — Чего? — конечно, он не расслышал, да и не для его ушей это сказано было. Юнги отмахнулся и нехотя вылез из своей мягкой, нагретой кучи подушек. — Ничего. Пошли, познакомишь хоть, если не удосужился на свадьбу пригласить. Чонгук раздражённо уставился в спину хёна и поплёлся следом. Он его нагнал и несильно пихнул кулаком под рёбра. — Долго ты меня этим пилить будешь? — Сколько захочу. Даже на том свете не отвяжешься. Блондин заранее предрёк, что младший хамить в ответ начнёт, и смачно пнул его под зад по направлению к кухне. Чонгук туда буквально ввалился, задел ненарочно Хосока и оттащил его, потерянного и контуженного, в сторону, пропуская в тесную, тёплую комнатку Мина. Он буквально три секунды разглядывал Джису из-под пушистой чёлки, а она и не заметила даже. Никто, вообще-то, не уловил какой-либо интерес в равнодушном, вечно сонном взгляде парня, кроме Чонгука, который невольно Хосоку предплечье так стиснул, что тот скулить и рваться начал. Он нервничал даже больше, чем раньше. Юнги, конечно, не говнюк и по-свински себя не поведёт, но не по себе все равно. Блондин протянул руку, едва слышно представился и точно как сестра слишком резко и небрежно потряс девичью ладонь, утонувшую в его огромной лапе. Джису, умница, даже не покраснела, не бегала беспомощно глазами в поисках укрытия. Либо Чонгук её недооценил, либо двадцать минут в компании Помидорной Башки и долбанутого танцора вывернули Ким мозги. Она отошла к Су, нервно дунув на мешающую чёлку, и Юнги урвал-таки момент, чтобы обернуться к Чону и добродушно ему подмигнуть. И вот только тогда парень выдохнул, отцепился от покрасневшего хёна и даже не возмутился, когда тот больно стукнул его по плечу, потирая едва не сломанную руку. — Ебанутый! — плаксиво зашипел Хосок и, не услышав ответку, исподлобья обиженно поглядел на брюнета, у которого рожа до того просветлённой выглядела, будто с него Будду рисовали. — Чего ты лыбишься, придурок? И у Чон Чонгука впервые не было ответа.

***

Чонгуку ещё никогда так сильно не хотелось удушить маленькую, красноголовую гадину. Руки у него не просто чесались, нет, они облазили плавящейся кожей так, словно он их в огонь открытый сунул. Какого хуя в середине вечера все так внезапно покатилось к ебеням, когда было тихо, мирно и прилично? Он же чувствовал, что дерьмо какое-то назревает, что его наёбывают по полной, и его персональный радар, настроенный на подстерегающую подставу, парня в очередной раз не подвёл. Когда кто-то в дверь позвонил, он насторожился. Когда хитрожопая Мин Суён с застывшей, бледной физиономией понеслась открывать, едва не навернувшись на пороге, он напрягся. Когда в гостиной засветилась смазливая рожа предателя с проспиртованными виной сраными глазищами, Чонгук едва не расплющил в ладони стеклянную бутылку из-под пива. В тот момент он мысленно выебал весь чёртов бесячий мир, потому что Ким-сука-Тэхён таращился так, что в окно выкинуться захотелось. И он, кажется, охуевал точно так же, как и младший. Другого объяснения его помертвевшему выражению лица не было. Хён немного нервно и натянуто всем улыбнулся и, подталкиваемый Суён в спину, проковылял нетвердой походкой к их скучковавшейся компании. Он пожал руки парням, тихо, едва слышно поздоровался с побелевшей Джису, не осмелившись поднять на неё глаз, и когда подошёл к Чону, то так красноречиво посмотрел на него, что только бы слепой не понял его намерений. Брюнету хотелось вывернуть протянутую для рукопожатия смуглую ладонь Кима, хотелось в мелкую крошку её растереть, хотелось хотя бы зубами в неё вцепиться, в конце концов, но его обстоятельства и место к стенке припёрли, и Чонгуку ничего иного не оставалось, кроме как стиснуть болезненно холодную руку друга. Тэхён немного поморщился от чудовищной хватки младшего, едва не переломавшей ему пальцы, и парень не удержал злорадную ухмылку, потому что это были блядские цветочки по сравнению с той болью, которая до сих пор его гнойным червем грызла. — Вы так пялитесь друг на друга, будто ебаться собрались, — хмыкнул Юнги, у которого уже глаза нехорошо блестели. Догадливому засранцу несколько минут нужно, чтобы он просёк, какой пиздец творится между ними, и это было херово. Хён сейчас не вмешается, но потом, наедине, объяснения хоть кулаками выбьет, а потом этими же кулаками мозги на место обоим вставит. — Сбавь обороты, Чонгук, у него сейчас рука отвалится. — А нахуя ему руки? — не отводя волчьих глазищ, с усмешкой тянет юноша и брезгливо отпихивает побелевшую культяпку Кима. — Всё равно пользоваться ими не умеет, суёт, куда нехер лезть. Тэхён стыдливо краснеет, опускает по-девчачьи длинные ресницы и молча присаживается рядом с Хоби. Колкость нарочно глотает и, кажется, ещё тонну такого же дерьма от младшего сожрать готов, ибо задницей чувствует, что с его грязного языка пока только милости сыпятся. Суён нерешительно и виновато поглядывает на друга, пока он её взглядом членит, потрошит и шкуру сдирает. Это значит, что будет расправа, а если Чон Чонгук ещё и настолько серьёзен и зол, то расправа ждёт самая жестокая и изощрённая. Тэхён с собой будто вагон и маленькую тележку напряжения притащил, и его с горем пополам только Хосок — наивная душа — разбавлял, ибо в своём неведении ничего подозрительного не ощущал. Он, может, потóм почувствует что-то неладное, забеспокоится, но сейчас, в этот адский пик эмоциональной остроты, бояться стоит двух человек в помещении: Чонгука, который еле дышит от гнева, и Юнги, которому красная рожа младшего красноречиво орёт, как сигнальный огонь локомотиву. У блондина в руках тлеющая сигарета, и чуть что, он ею обоим сцепившимся полудуркам глаза прижжёт. — Ты что-то бледный, Тэхён, — Юнги начинает прощупывать почву, и сейчас самое главное не рыпаться и не ёрзать как на иголках перед ним. Мин, точно собака, страх чует. Ему бы в органы податься, мудаков раскалывать на допросах, как орешки, но белобрысый сукин сын слишком талантлив, чтобы просиживать штаны в каталажке. — Нездоровится? — Да, наверное, — мямлит Ким, не поднимая головы, и трёт ладонью холодный лоб. — Ты ел сегодня что-нибудь? — Хосок ерошит тэхёновы лохмы и тянет его к себе за плечо, стараясь в лицо заглянуть. — Нет, не хочу. И его ответ таким тихим, до того слабым выходит, что Чонгуку то ли блевать охота, то ли рожу старшему в кашу из костей и мяса размолоть. Хоби кудахчет что-то, ворчит, за едой тянется, а Ким на Чонгука то и дело косится. Да ещё как косится! Вон, сейчас глаза из орбит вылезут. Засранец. Он замашки хёна знает и на такую поебень в жизни не купится. Этим Хосока можно развести или на худой конец Суён, но Чон скорее себе шары выцарапает, чем поведётся. Поговорить с ним хочет? Выкуси, мудак, потому что он отсюда ни на сантиметр не сдвинется, даже если земля с орбиты сойдёт. Чонгук палится слишком сильно, играя с Тэхёном в гляделки, и Джису это замечает. Она осторожно, чтобы другие не заметили, кладёт ладонь на бедро супругу, и тот вздрагивает от неожиданности, нехотя поворачивая к ней голову. Он смотрит вопросительно, приподняв брови, и девушка прячет вспотевшую ладонь в его руке. Стискивает крепко-крепко, будто просит чтобы он не буянил, не сделал того, за что потом пожалеет. Чонгук и не собирался. Ему и в прошлые разы хватило. Беседа начинается снова, и на этот раз Чон молчит. Он таращится на свои колени, иногда вяло поддакивает, если уж слишком пристают, и на любые вопросы о своей трупной морде, отвечает, что его развезло. И это с бутылочки пива. Парень сам, конечно, осознаёт, что отмазка идиотская, и даже Хосок это улавливает. Он с явным вопросом в глазах смотрит на Юнги, пока тот, похоже, по десятому кругу пропускает парней через свой рентген. И то, до чего блондин доходит своей прозорливостью, конкретно так его заёбывает. Он, мать вашу, впервые за несколько месяцев прилетел домой проведать друзей и сестру, а два напыщенных уёбка, успевших где-то поцапаться, поперёк горла ему встали. Он, блять, уже пачку сигарет выдул от раздражения и усталости! И сейчас его терпение заканчивалось. Если сию же минуту их мудачьи рожи не перестанут вытягивать образ ебанутых королев драм или он не выйдет на воздух из этой душегубки, Юнги за себя не отвечает, и даже девчонки его не остановят от выщипывания перьев у этих раздутых петухов. Парень даёт им последний шанс избежать расправы. Он кивает Хосоку на выход, поднимается и, лениво потягиваясь, плетётся прочь из гостиной и навалившегося на него дерьма молокососов, кидая через спину, что сигареты кончились. Чон затупил сначала страшно и взгляд у него был таким же потерянным, как и у младших, которые совсем не горели желанием оставаться друг с другом наедине. Они-то все почти пересрались, когда старший хён на тощие ноги поднялся, разминая шею, и готовились к полному разъебу, но мелкий хрен на полном серьёзе заявил, что закончилось курево и потопал к двери, по пути схватив за шкирняк охуевшего Хоби. И когда в адском пекле остались только четверо человек, так или иначе замешанных в откровенно хреновой ситуации, градус накала перевалил за все немыслимые границы, пробил потолок и сейчас свистел паром из ушей Чона, который сильнее обычного возненавидел мир, эту планету, блядскую вселенную, сраный диван и сволоту, которая на нем булки протирала. Хер знает, звезды ли так выстроились или белобрысый ушлёпок так захотел, но сложившаяся картина выглядела настолько прозаичной и абсурдной, что у парня начиналась истерика. Хихиканье конченого шизофреника щекотало грудную клетку, даже уголки губ дрожали в улыбке, хотя парню нихуя не смешно было. Ему то ли об стенку хотелось головой побиться, то ли Ким Тэхёна по ней же размазать. Его хватило только на пять минут с натяжкой, и когда нервы сдали и кулаки готовы были смачно впечататься в бледную физиономию хёна, он слишком резко подорвался и скрылся на балконе. Нужно подышать, нужно успокоиться, нужно попытаться не сигануть с этажа и не убиться... Ему необходимо всего лишь несколько минут. Всего грёбаных пять минут тишины и одиночества, и когда сраная дверь тихо хлопает за спиной, Чонгук понимает, что кто-то там наверху явно стебётся над ним. Боже, кто бы знал, чего ему стоит стиснуть руками ледяную перегородку, а не глотку парня, который рядом с ним встал и уставился в грязно-жёлтое, мутное небо. "Ну съебись ты, сука, пожалуйста! Знаешь же, что херово, что больно, мать твою, так чего ты давишь, чего ты рвёшь..?" Крупные снежинки ласково ложились на горячие скулы брюнета, умирали на них, по щекам катились, и Чонгук отвязаться не мог от мысли, что дорожки влаги могут стать солёные. — Ты говнюк, Ким, — голос у парня сел и охрип от злости... А может и от сжавшегося горла, от зазудевшей переносицы и ёбаных снежинок. Молчит. Сглатывает. И даже не думает смотреть ему в глаза. Тэ побелел так, что смотреть жалко. — Знаю. И его басистый голос, его смущённый и бесконечно уставший тон бьют младшему под дых. Знает? Нихуя он не знает! А Чонгук же невъебенный друг, блядь! Он просветит! — Предатель паршивый, — шипит, почти плюётся и голову настолько низко опускает, чтобы капюшон, волосы и плечи всю его красную, убитую физиономию спрятали. Чтобы он даже смотреть на него не смел. — Знаю. — Херов ебарь. Смешок случайно обронил, ибо Ким Тэхён сейчас такой покорный, что даже самая прошаренная потаскуха бы позавидовала. И эта мягкотелость и уступчивость Кима заставляют скрипеть собственной эмалью стиснутыми зубами. — Знаю я... — Завали! — рявкает Чонгук, потому что его очередное "знаю" как унизительная пощёчина плебею. — Меня бесит, когда ты такой. В прошлый раз был языкастее. Тэхён послушно затыкает рот, и хоть Чон и не видит, но знает, что сейчас этот говнюк хлопает глазами, мнётся с вопросом и сказать что-либо не решается. Трус. — Я не понимаю... — осторожно так, мягко, будто с животным взбесившимся. А брюнета это ещё сильнее провоцирует, расшатывает, сносит ему башку. Окончательно. Скорее небо рухнет ему на голову, чем он прикусит сейчас язык. — Какого хуя ты каждый раз превращаешься в мямлящий кусок дерьма, когда лажаешь? Весь такой виноватый, убитый, страдающий, будто тебе в душу насрали, а не наоборот. Тэхён хмурит брови и уже даже не бледнеет — зеленеет. Он хватается за перегородку балкона, и пальцы его так сильно белеют, будто кровь совсем перестала туда поступать. — Чонгук... — Заткнись, я хочу высказаться, — Чон выпрямляется, сбрасывает капюшон и подходит к другу вплотную. Нос к носу. Он видит, как у хёна покраснели белки, как тени от бесчисленных бессонных ночей некрасиво легли под запавшими глазами, как щёки исхудали и заострившаяся линия челюсти почти вспарывала кожу. Ужасный вид. На его памяти друг так запустил себя только один раз в жизни: когда хоронил бабушку. — Ты специально выёбываешься, специально терпишь всю срань, которую я тебе на голову выливаю, и молчишь, сука, когда по морде получаешь, потому что заслужил. Ты даже ответить не можешь... тупо не хочешь. Святой, да? Мучеником себя возомнил? Все шишки на свою жопу хочешь, а вот нихуя! Это ты виноват! Ты, паскуда, а не я! И если я ещё раз захочу тебе ебало начистить, твои щенячьи глаза меня не остановят! Чонгук не понял, в какой момент он схватил Кима за грудки и вжался пылающим лбом в его, ледяной и влажный. Воздух толчками выбивался изо рта и носа, и густая поволока мутила обзор. Тэхён расплывался перед ним. — Давай, — прошептал Ким, и трясущиеся губы дрогнули в кривой усмешке. — Что тебе мешает? Чонгук хлопнул глазами, смаргивая наваждение, и немного отстранился, не разжимая, однако, кулаков на вороте его толстовки. Хамская рожа имела наглость ухмыляться ему в лицо и прямо-таки вынуждала растереть её в кровавый фарш об стену. — Перестань. — Ударь, — по слогам, глазами сучьими в душу, от которых свои кровью наливаются. — Не указывай мне! — парню орать во всю мощь лёгких хочется, а из глотки только хрипы беспомощно-яростные срываются. На виске уродливо вздулась вена, и ему казалось, что вот сейчас она лопнет, он сдохнет, а лучше не станет. Тэхён внезапно сам его за одежду хватает, с силой на себя дёргает и басистым лаем в лицо беспомощно орёт: — Врежь уже, ебантей, и перестань жрать себя! — Не помогает нихера! — рявкает Чонгук, и голос его срывается. Дрожащие пальцы обессилено хватаются за тэхёнову толстовку, обрываются, и Ким сжимает его запястья. Под его большим пальцем пульс сошёл с ума и плоть пробить готов, так яростно скачет. — Сколько тебя ни бей, мне всё равно хуёво, понимаешь?! Тэхён кладёт ладонь на плечо друга и смотрит-смотрит-смотрит Чону в глаза. Он будто впервые понимает, что они у него есть. Что они чёрные, большие, красивые, сука, и перебитые. В кровь, с осколками его души, с его многолетней болью, которая его выжирала, а он — её, чтобы не упасть, не сдохнуть. Такой он упёртый. Готов мириться даже с тем, что его убивает, только бы не дать слабину, не споткнуться. — Прости меня... — одними губами, но для Чонгука и это слишком громко. Он дышит тяжело, трясёт головой и, когда понимает, что истерика за глотку больше не держит, отталкивает Кима от себя. — Пошёл ты. Его качает из стороны в сторону, и парень приваливается спиной к двери. Затылок глухо бьётся о неё, а ночной, морозный воздух лижет беззащитно открывшуюся влажную шею. Чонгуку почему-то очень жарко, губы обсохли и тёплая слюна омерзительно скользит в горле. Ему слишком херово. Слова, которые он от себя как болячку отодрал, высосали его всего, раздавили, размазали. А может так паршиво от присутствия человека, к которому он всем своим существом, своей душой тянется. — Посмотри на меня, Чонгук, — Тэхён не унимается, и Чон готов умолять о том, чтобы он отвалил, оставил его. Неужели не видит, что он сейчас сдохнуть готов? Неужели не понимает, что слова Кима нахуй ему не сдались и одного его присутствия достаточно, чтобы сначала избить до полусмерти, до разбитых кулаков, а потом к плечу друга привалиться и дать понять, что никогда в жизни он не сможет его возненавидеть. — Если я скажу, что то было помутнение, это будет пиздёж. Я предал тебя. Чонгук усмехнулся, легко так, задорно, и всё бы ничего, но в усмешке надломанной было слишком много сарказма и слишком мало искренности. Он так всегда делал, когда по кусочкам собрать себя пытался, чтобы ни одна паскуда всё мягкое и чувствительное в нём не покалечила и не вырвала. — Фигово ты оправдываешься, брат. Тэхён становится совсем рядом с ним, проводит ладонью по лицу и зарывается пальцами в волосы. Они касаются предплечьями, но Чонгук совсем не делает попыток брезгливо отпихнуть его или отодвинуться самому. Это немного подбадривает. Это значит, что он его не просто слышит — слушает. — Дай мне ещё один шанс, прошу тебя. Я... ты мне нужен. Я буду ждать столько, сколько нужно, только... не исчезай из моей жизни. Тэхёну очень хочется поглядеть другу в глаза. Их зрительные контакты всегда были красноречивее слов, они понимали друг друга, считывали мысли, чтобы не стирать язык в кровь, пытаясь что-нибудь сказать. Так почему сейчас Чонгук не позволяет ему это сделать? Он мучает его, наказывает, и это так в его стиле. Младший может всю ночь на этом балконе простоять и молчать, чтобы душу ему вывернуть, но Тэхён же и так её отдаст. Хоть сейчас, прямо ему в руки. Пусть только хотя бы что-нибудь скажет, пусть даст пустую, но надежду. — Закурить дай, — сипит брюнет сорванным из-за криков и холода голосом, и Кима передёргивает от того, как слабо и умиротворённо он говорит. Он буквально на автомате тянет ему полупустую пачку и даёт прикурить своей зажигалкой. Чонгук хмыкает, потому что хён курит не такие крепкие, к каким привык он, и склоняется над перегородкой, укладывая на неё локти. — Тошнит от твоих соплей. Ты ещё расплачься, скажи, что любишь, и отсоси мне, как та шлюшка с первого курса, чтобы уж наверняка. У Чона чувство юмора грубое, чёрное и грязное, и иногда сложно бывает понять, действительно ли он шутит, но сейчас Тэхён видит крохотные морщинки в уголках его глаз, которые парню улыбку заменяют, и сердце его в ноги падает, а потом и сами они подгибаться начинают. От облегчения. — Ты борщишь, Чон, и теперь уже я тебе всыплю, — бормочет в ладони Ким, растирая ими щёки, нагло выдёргивает изо рта младшего сигарету и жадно тянет никотин, ибо он, кажется, за этот вечер поседел и постарел на несколько лет вперёд. У парня уголки губ в подобие улыбки дёргаются, но он успевает их вовремя зубами смять. Рано ещё, хоть и хочется. — Отъебись. И эта его грубость прозвучала слишком безобидно, чересчур мягко и по-родному. Парни курили долго, высосали почти всю пачку, надымили, по обоюдному согласию держали рты на замке и представляли, как Хосок бы развонялся, разнылся, не поскупился бы на затрещины. И это тёплое, сопливое чувство уюта и полного штиля после чудовищного шторма было охуительным. — Ты знал, что я сегодня у мелкой буду? — Чонгук прикончил уже третью сигарету, метко пульнул бычок прямо в сугроб и внезапно набрал в ладони целую пригоршню снега, которого на балконе привалило знатно. — Нет. — Я ей патлы повыдёргиваю, — с пресной, каменной рожей заверил хёна Чонгук, и когда тот ухмыльнулся, Чон за ним невольно повторил, только тихонько, чтобы не палиться. Он постарался сосредоточиться на своём снежке, который лепил с такой старательностью и вниманием, какими и в детстве похвастаться не мог. — Сучка маленькая. — Юнги-хён что-то просёк, — как бы невзначай озвучил их мысли Тэ и пригладил мокрую от растаявшего снега чёлку, — и я потрохами чувствую, что он нас обоих поимеет, когда мы выйдем. Чонгук беззаботно пожал плечами, подбросил круглый комочек снега и вдруг швырнул его в хёна, который едва успел прикрыть лицо. Ошмётки снаряда попали ему за шиворот, и ощетинившиеся мурашками лопатки заходили ходуном. Тэхён зашипел, завертелся, как котёнок, сморщил нос, и его даже захотелось потрепать за ухом и под подбородком, но если бы руки Чонгука дорвались до старшего, он бы патлы ему повыдёргивал. — Тогда нужно съебывать, — о, да, верное решение, если хочется остаться при своих причиндалах и с целым носом. — Так всё равно же влетит... — Ким всё ещё от снега отряхивался и простодушно не замечал, как младший дьявольски и коварно сверкнул глазищами из-под капюшона. — Э-э-э, нет, бро, ты остаёшься, — насмешливо пропел Чон да ещё так плечо снисходительно потрепал, что руку ему выломать захотелось. — С какого хера? — Тэхён откровенно не понимал, на что его подписывают, но лисья морда Чонгука намекала на многое. Блядство!.. — Отдувайся за двоих, хён. Отбывай наказание, потому что ты мудак, — противная ехидная улыбочка, по которой Ким соскучиться успел, но, разумеется, этого бы в слух никогда в жизни не сказал, бесила, радовала и пугала. Нет, сегодня с Тэ потрясений достаточно. Он хочет возмутиться, ругнуться, вылезти из чонгуковой авантюры, но тот хватается за ручку балконной двери и напоследок кидает через плечо: — И передай мелкой, что ей пиздец. И ему тоже пиздец. Огромный такой, болезненный и травмоопасный. Но отчего-то уж очень хорошо, легко и не так обидно. Наверное, потому что снегопад в эту ночь по-особенному сильный, совсем не суровый и чертовски красивый.

***

Минджи редко когда чего-то боялась. Сложно испытывать страх, когда твоё детство было чуть лучше, чем у дворовой шавки, а юность превратили в кромешный ад и нескончаемый кошмар, который до сих пор выедает сны и отравляет жизнь. Она пережила многое за ничтожно малое количество лет, и вряд ли это можно считать достижением. Девушка бы отдала весь свой горький опыт, накопленный за годы боли и унижений, и всё, что у неё есть, лишь бы уничтожить, вырвать тот день, когда её, пятнадцатилетнюю девчонку, насиловали малолетние мрази. Забыть бы те два года тихого ужаса, когда она два раза пыталась вскрыться, потому что все кругом и даже родная мать шипели в лицо, что она шлюха. Минджи вылезла из всего дерьма сама и до сих пор понять не могла, чудо ли это или проклятье. Жить-то легче не стало. Просто страх перед завтрашним днем пропал. Она в один момент наплевала на всё и существовала изо дня в день, из года в год. Что есть она, что её нет... Наверное, вдалбливая это себе в голову, не так паршиво было и тяжело. Наверное, поэтому она и не боялась и вечно на рожон лезла. Наверное, поэтому Минджи оказалась не готова к тому, что сама может стать домом для ещё одной жизни. И осознание этого поселило в ней ужас до того сильный, что руки с тестом ходуном ходили и рыдания совершенно детские, безмолвные тело сотрясали, потому что страшно, сука. Не могла эта блядская хреновина перевернуть всё с ног на голову. Не мог один единственный секс без резинок оказаться котом в мешке. У Чонгука же всегда всё под контролем. Он всегда знает, как лучше, как правильно; всегда других наёбывает, а сам из воды сухим выходит. Такая оплошность не про него. Так какого черта...