Альфо-Сахалинск моей глупости

Довольный Рокан блаженствовал в сцепке, и нет, конечно же, презик он не забыл надеть, окончательное решение о месте омеги в его жизни альфа пока ещё не принял. Но секс был умопомрачительным. Альфа устал как никогда раньше, будто жадная дырка высосала из него все жизненные соки, а не просто с литр спермы. Раньше Рокан легко управлялся с тремя омегами, но те были шлюшками — стоны поддельные, любовь проплаченная, удовольствие тоже с оттенком ненастоящего. Снятые на одну ночь в баре омеги опять же не дарили настоящего фейерверка чувств — думали, как бы пробраться в жизнь богатого и знаменитого альфы навсегда, а лучше ещё и на своих условиях. Всё это Рокан прекрасно видел с первой секунды общения во всех кроме Ноама. Омега был искренним, настоящим, наивным и преданным целиком и полностью, без единой задней мысли. Жаль, что совершенно точно некрасивым и даже не хорошеньким — моль бесцветная и «забавная» как выразился когда-то Бор. Но Рокана «забавные» никогда раньше не возбуждали. Может отвести его в салон красоты «Санланд» к Леа Лоутон? Этого бету все знали, омеги произносили его имя шепотом и молились как богу, говорили, что он даже из уродливого беты сделает омегу-конфетку (хотя как такое вообще возможно?). Ждать к нему очереди приходилось месяцами, но только не Рокану. Леа когда-то был в него влюблен и упрашивал на коленях об одной единственной ночи, но альфа только милостиво разрешил сделать себе минет… Вот и будет шанс вернуть старый должок… Новая стрижка — никаких хвостиков! Новое лицо, надо чтобы Ноама научили краситься самому — не возить же его каждый день в салон. И купить ему хорошей одежды, а то его поношенные деревенские джинсы выглядят так, будто их давным давно приобрели в секон хенде. Все эти мысли стрелой проносились в мозгу альфы, пока он гладил уставшее тело омеги, прижав его спиной к своей груди, Ноам спал, выдохнувшись в первом в своей жизни оргазме. Эти желания и чувства напугали альфу. Серьёзно напугали и Рокан решил притормозить, решение что делать с Ноамом всё ещё не было принято, и альфа решил взять тайм-аут и немного подумать. «Такие жизненоважные решения нет нужды принимать сгоряча» — решил он. Сцепка закончилась, вялый уставший член выскользнул из мокрой дырочки и омега, почувствовав такое «безобразие», проснулся, и повернулся в кольце объятий лицом к Рокану: — Приветик, я люблю тебя! — Да, я очень рад! Ты молодец! — альфа начал отодвигать от себя липнущего и грязного омегу. — А теперь бегом в душ, тебе домой ехать надо! — Мне не надо домой! — Ноам открыл сонные глаза, с которых за считанные секунды прямо на глазах сходил покров неги и наивности. — Ты! Ты выгоняешь меня? — Да, этой мой дом! И ты не можешь в нём оставаться! — категоричность альфы не выглядела смешной и наигранной даже учитывая, что Рокан был абсолютно голым, а член, до этого бодрой дубинкой упиравшийся ему в пупок, теперь висел скукоженной тряпочкой. — Я же ещё теку, у меня течки по четыре дня длятся, — несчастный омега готов был вот-вот разрыдаться, и этот переход из полного счастья в такое же абсолютное несчастье был уж слишком молниеносным для любого живого существа — началась истерика. — Меня изнасилуют и убьют на улице, посмотри в окно — сейчас ночь — и холодно к тому же! — Ладно, я сам отвезу тебя в общежитие, но тут ты не можешь оставаться: я устал и мне нужно подумать! — Это бесчеловечно, Рокан, даже для тебя! — у омеги открылись глаза. — А ты, ты же обещал помочь мне! — Я помог тебе, ты ещё час или два ничего не захочешь. А потом, дома, примешь успокоительное, противотечное или как там такие лекарства называются? — Подавители… я… у меня есть в комнате, — омега врал, но уж очень не хотелось признаваться в своей беспомощности и опять просить Рокана о чём-то. В объятиях Рокана было хорошо, приятно, уютно, Ноам чувствовал себя на своём месте. Теперь он отчетливо понимал, что Рокан не просто альфа, а его истинный, тот самый — омежья мечта. И не потому, что богатый, знаменитый на весь Альфо-Сахалинск или красивый и мужественный, нет, он просто — его судьба. Рокан гладил правильно именно там, где хотелось почувствовать его ладони, целовал нежно, растягивал осторожно, хотя омегам во время течки это и необязательно. Вошел бережно, потом остановился и дал Ноаму перевести дыхание и расслабиться, смиряясь с неизбежным. Дальше начал двигаться сильно, с напором, но именно так, чтобы Ноама прошивало чистым наслаждением аж до самых кончиков ногтей на ногах. Видимо, таранил простату. Ноам осознавал это, но как бы на втором плане, на первом появилось ощущение единства и омега впервые поверил, что Рокан его, полностью его от начала и до конца, то есть конец крупного красивого мощного члена тоже его. И тут такое, мол, отправляйся домой, мне надо подумать… А о чём тут думать? Понять этого Ноам не мог. Поэтому он молча сидел во внедорожнике Рокана одетый кое-как, застёгнутый не на все пуговицы, и тоже думал: «На хрен такого альфу! Я совершил ошибку! Больше не повторится, пусть только довезёт до общаги, хоть это он мне должен, и пусть проваливает к своим шлюхам из борделя!» Сплетни по Альфо-Сахалинску всегда ходили, ходят и будут ходить. — Спасибо, что довезли, мистер Лемм! — в голосе Ноама пропала сонная нега и даже обычное омежье нытьё, он был совершенно четким и ясным, и снова на «вы». — Доброй ночи! Забудьте обо мне навсегда! То, что было между нами, было ошибкой! Моей ошибкой и больше я вас не потревожу никогда! Прощайте! Ноам повернулся и пошел по ступенькам в общежитие, всё это время Рокан совершенно серьёзный молчал и вслед омеге раздалось тихое: — Пока. Но самому Ноаму спокойствие четкость и ясность речи далась дорого, он же навсегда прощался со своим истинным альфой и любимым, только полчаса назад реально поверив, что они будут вместе на всю жизнь. Поэтому Ноам рыдал всю дорогу, от поста вахтера-беты, до лифта, потом в лифте, а уже дальше в своей комнате, крепко-накрепко заперев дверь — течка же ещё не прошла. Альф в омежье общежитие не пускали, но запах течек притягивал всяких любителей-омежников к окнам здания. И порой там собирались все отбросы Альфо-Сахалинского общества. Так и случилось на следующее утро: — Омежечки! А, омежечки? Кто это течёт так сладко и нежно? — под окном Ноама собралась веселая компания молодых бездельников. Ноам не знал, что в такой день ни в коем случае нельзя подходить к окну. И он тихонько выглянул, одетый только в полосатый махровый халат после душа и бессонной ночи в слезах и бреду. И, естественно, сразу же был узнан альфами: — О, это же новый кондитер с фабрики. Готовит — пальчики оближешь, — заржал некто по имени Готлиб. — Тебе откуда знать, Готлиб, ты же нигде не работаешь? — возразил другой мажор по имени Вомак. — Мне отец приносил домой попробовать пирожное. Сказал потом, старый дурак, вот на таком омеге женись, он и сам работает, и тебя научит пользу обществу приносить, ах-хах-ха, — заржал Готлиб облизываясь, его член и так стоял, а при воспоминании об вышеописанной сладости налился ещё больше, угрожая вырваться наружу из-за ширинки на колючий мороз. — Жениться... не знаю, но трахнул бы я такого совершенно точно. И трахал бы пока он не запросит пощады, и даже потом ещё часа два, — заржал Вомак, а остальные одобрительно заулыбались, поддерживая инициативу. Ноам в шоке отпрянул от окна. Понятно, что это были за альфы, но слова про женитьбу запали в душу, режа сердце по и так больному месту. И Ноам присмотрелся к Готлибу через прорези занавесок: молодой, симпатичный, смех весёлый, улыбка открытая. «Ну и что, что не истинный! Мне истинный уже и не светит, а раз не истинный, то не важно какой альфа — кто захочет жениться, за того и пойду. Лишь бы честный брак и семья с детками, а его родителям я уже и так понравился: половина пути пройдена. Ведь сам я же не девственник, омега с брачком…»