Городские легенды Дивинити Рич

Митч очень любил весну. Весной можно было удрать со скучных занятий и бродить по улицам, наслаждаясь запахами цветущих садов, греясь в теплых лучах солнца. А можно было попасть под теплый дождь, а если повезет — то и первую грозу, и вернуться домой насквозь мокрым и замерзшим, зато счастливым. Весной особенно приятно сидеть у механического оркестра и глазеть на проходящих девушек, а может быть даже подарить кому-нибудь сорванный с клумбы цветок... но больше всего Митч любил цирк. У него редко водились деньги на представление, но на площади всегда было красиво и пахло животными, а с закрытой арены доносились овации и музыка. Иногда вечерами он видел, как из затихшего цирка разбегаются по домам девушки-гимнастки, одна нравилась ему особенно — гибкая и тоненькая, но высокая, с густыми темными волосами. Митч частенько гулял вечерами, надеясь на встречу, коротая время до вечера неподалеку от лоточницы с конфетами, и тогда он впервые увидел ее. Вообще-то он не обратил на нее особенного внимания в первый раз. И во второй. И в третий. Его гораздо больше интересовала гимнастка. Но через пару недель оказалось, что гимнастка общаться не намерена и вообще ей больше нравится страшненькая блондинка из их же труппы, и Митч резко к девушке охладел. Однако весна требовала драмы. Митч был твердо намерен влюбиться и влюбился. Она появлялась всегда в одно и то же время. Шла через площадь, одетая в легкое, может быть даже слишком легкое для весны, изящное платье, останавливалась на минутку перед афишами цирка, читала их, а может быть, как и Митч, слушала льющуюся с арены музыку... останавливалась перед лоточницей и всегда покупала мятную конфетку, а потом исчезала в переулках. В общем, идеальный объект для того, чтобы кидать жгучие взгляды со стороны и сгорать от любви к таинственной незнакомке. Тем более что так не рискуешь нарваться на не по-женски сильный хук справа, как получилось с гимнасткой. — Оставил бы ты ее в покое, — посоветовала ему как-то лоточница. — Не светит тебе ничего. Но Митч упивался своей ролью несчастного влюбленного. Конечно, подойти и познакомиться было бы для него слишком просто и неинтересно. Он написал ей записку, полную велеречивых оборотов с восхвалениями ее неземной красоты и, сделав вид, что столкнулся с ней неожиданно, вложил клочок бумаги ей в руку. Однако, уходя этим же вечером домой с чувством выполненного долга, он нашел свою записку на мостовой. По ней, конечно, неоднократно прошлись чьи-то безжалостные к страданиям влюбленного ноги. Митч был в восторге. В другой раз он прицепил записочку на столб с цирковыми афишами. Девушка всегда останавливалась в одном и том же месте, и Митч уж постарался. Старательно разрисованный листок, на котором он изливал сердце и душу, издалека был даже похож на настоящую афишу... но его старания и тут пропали втуне. Девушка не обратила на нее ни малейшего внимания. Она ни улыбнулась, ни оглянулась украдкой, вообще никак не дала понять, что прочитала. Это оказался тот еще вызов! Митч был весьма недурен собой и две неудачи подряд еще ни разу не терпел. Тем более таких обидных! Даже получить по морде было приятнее, чем расписаться в том, что понравившаяся женщина тебя вообще не замечает. Из приятной игры это превратилось в навязчивую идею, и Митч целыми днями на занятиях придумывал все новые и новые изощренные способы познакомиться. Конечно, подойти и представиться было последним вариантом. Следующим его вариантом была лоточница. У него с ней были вполне себе теплые отношения. Митч делал вид что флиртует, она — что ему верит, иногда даже угощала конфеткой, а он иногда таскал ей библиотечные книги. Лоточница была старше его лет на десять и, видит Двайна, если бы разница была хотя бы вполовину меньше, Митчу может и не нужны бы были никакие незнакомки. — Послушай, — сел ей на уши Митч в очередной, уже почти летний, вечер. — Я вот еще написал, дай ей вместе с конфеткой? — Не буду я, — уперлась лоточница. — Ты мне поверь, это бессмысленно. — Ну Эсме, ну что тебе стоит? — Мне-то ничего не стоит, — ответила женщина. — Мне тебя жалко. Хочешь расскажу, кто... — Нет! — перебил Митч. — Не лишай меня интриги. Так ты мне поможешь? — Нет! — Ну пожалуйста? — Давай свою записку, бестолочь. Только толку от этого не будет. — Спасибо, Эсме! Ты меня так выручишь! А какие конфеты она любит? — Никакие, — отрезала женщина, но потом смягчилась и добавила: — Но покупает мятные. Конечно, этот план тоже не удался. Как и многие до и многие после него. Эсме пыталась с ним поговорить, но Митч закусил удила. Его бы устроило, если бы девушка послала его туда, куда солнце не заглядывает, все лучше, чем это кошмарное безразличие. Как будто его не существует! Самым ужасным во всем этом было то, что таинственная незнакомка, имени которой он так и не знал — а Эсме уверяла, что не знает — в самом деле ему нравилась. Стройная, длинноногая, с открытым правильным лицом и пушистыми волосами... и потрясающих моральных принципов. — Можно подумать, она жена, ну, я не знаю, министра Кадакуса. Или нет, Эвона Гнашблейда! И боится вообще на кого-то взгляд кинуть! — Все гораздо хуже, — покачала головой Эсме. — Не говори! — Хорошо. Хочешь конфетку? — Я опасаюсь. Судя по твоим интонациям, она с бромом. — Тебе бы не помешало, видят Шестеро! Но это все же был просто плавленый сахар. Над Дивинити Рич разразилась настоящая буря. В доме, где жил Митч, сорвало черепицу, и он целый день потом провел на крыше, укладывая ее обратно, и это они еще легко отделались! Несколько человек убило упавшими деревьями. На двух башнях королевского дворца сорвало флюгеры. На площади перед цирком оборвало все флажки и перевернуло легкие палатки, в которых продавались билеты и прочие мелочи, в том числе и лоток Эсме. Митч, разделавшись с ремонтом дома, пришел на площадь и помог поставить прилавок обратно и теперь возился с ним, заменяя треснувшие доски. Здесь царил полнейший хаос, и даже один их переулков до сих пор не разобрали от завала. — Не придет наверное моя зазноба, — хмыкнул Митч, работая молотком. — Придет, — мрачно сказала Эсме. — Вот увидишь. — Я уже близок к тому, чтобы согласиться на твой рассказ, — признался он. — Да хоть сейчас. Эсме сидела на деревяшке рядом с ним, разложив товар по одной их треснувших досок. Они так хорошо сидели и их грело такое приятное солнышко, что Митч чуть не сомлел и не согласился, но в это время на краю площади показался тоненький девичий силуэт. — Идет! — Конечно. Она, как обычно, пересекла площадь и остановилась у столба с афишами, на котором по очевидным причинам не было ни одной новой. Подняла голову и прислушалась к бою часов. Потом развернулась и пошла прямо на сидящего на земле с гвоздями в зубах Митча. Протянула ему монетку. Пока Митч поспешно выплевывал гвозди и приглаживал растрепавшиеся волосы, Эсме вложила девушке в руку конфетку и та, улыбнувшись, ушла. Митч оставил на почти доделанном прилавке молоток и пошел за ней. Это было уже выше его сил. И обидней чем обычно. — Послушай, милая! Девушка даже не обернулась. Она на ходу засунула конфету себе за щеку и продолжила идти прямо на поваленное дерево. — Зачем ты так со мной? Нет ответа. — Ну не нравлюсь, так сказала бы! Митч больно врезался ногой в завал и остановился. Девушка тоже ударилась об него и недоуменно посмотрела под ноги, а потом... исчезла. Митч видел сквозь ветки, как она появилась по ту сторону завала и, как ни в чем не бывало, продолжила свой обычный путь. — Я пыталась тебе рассказать, — тихо сказала подошедшая Эсме. — Но ты не слушал. — Кто она? — Иллюзия любви. — Можно попроще? — Я была тогда еще девочкой, — грустно сказала Эсме. — И помогала маме с торговлей. Здесь когда-то жил один месмер... хороший человек и талантливый маг. И была у него жена. Она умерла. Сгорела за несколько дней от какой-то болезни и вся магия и все врачи оказались бессильны. Наверное, он тогда тронулся умом... и создал иллюзию, полную копию своей жены. Каждый день она ходила ее дорогами, говорила ее голосом ее слова, покупала ее любимые конфеты... Я думаю, что это и свело его в могилу так рано. Но таков был его талант, и такова сила любви, что иллюзия пережила его и до сих пор повторяет тот самый, последний день. Только больше не разговаривает. Митч потрясенно молчал. — Знаешь, что самое грустное? Я помню ее живой. Она предпочитала лимонные конфеты.