Frustration

Атмосфера Хогвартса такая же, какой Алек и помнит её – радостное предвкушение, нетерпение первокурсников и радость от долгожданной встречи с друзьями. Свечи, подвешенные под потолком, мерно качаются, будто от легких порывов ветра, лестницы плавно перестраиваются из ряда в ряд, и на несколько мгновений он даже забывает о взглядах, которыми его окидывает каждый второй ученик. Парень, возле которого он садится в общем зале, косится на него и быстро пересаживается подальше. Алек тяжело сглатывает и сверлит взглядом тарелку на протяжении всей приветственной речи директора и распределения первокурсников, думая о том, что Изабель, наверняка, справляется лучше. Её всегда мало интересовало мнение других, тем более, что она пост старосты сохранила за собой. В отличие от Алека. Когда вечер объявляется законченным, Лайтвуд продолжает сидеть на месте в ожидании, пока разойдется толпа. Левое плечо опаляет тепло рядом сидящего человека, и Алек вздыхает. – Тебе не нужно сидеть со мной. Джейс фыркает, отпивая из кубка сок, и немного жидкости проливается на галстук. Наблюдая, как тот старается оттереть пятно рукавом, Алек слегка улыбается. Чувство благодарности затапливает всю грудную клетку. Пока совсем рядом с ним не раздается: – Ты не имеешь права сидеть здесь, предатель. Как тебя вообще пропустили в школу? Алек поворачивает голову на звук, чтобы увидеть, как Гейл, ученик на курс старше, кривит лицо в мерзкой улыбке, которая будто призвана убедить Лайтвуда в его никчемности. Едва не трескающаяся на широких плечах мантия обтягивает немаленькое тело, и вместо того, чтобы ответить как-то на оскорбление, Алек размышляет о том, специально ли Гейл носит одежду, которая меньше ему на пару размеров, чтобы выглядеть устрашающе. Или он просто слишком туп, чтобы заметить, как комично в ней смотрится? Джейс, сидящий рядом, напрягается, и Лайтвуд незаметно кладет ему руку на плечо, останавливая от опрометчивых поступков. Все же, Гейл оказывается не таким глупым, и замечает это движение. Встает со скамьи, направляясь к ждущим его друзьям и, проходя мимо Алека, едва слышно произносит: – Когда-нибудь ты останешься один. Раздается гулкий шум отдаляющихся шагов, и Лайтвуд прикрывает глаза, устало выдыхая. Он знал, что этого следовало ожидать. В конце концов, воспоминания о произошедшем еще слишком свежи. Алек дожидается, когда зал опустеет практически полностью и спина прекратит полыхать под многочисленными взглядами, после чего поднимается, направляясь к выходу. Джейс тенью следует за ним, но, когда друг проходит мимо своей лестницы, ведущей в гостиную Гриффиндора, Лайтвуд не выдерживает. – Все в порядке, слышишь? Не обязательно провожать меня до двери, я тебе не Клэри. Эрондейл хмурится, вздергивая подбородок в узнаваемом жесте упрямства, знакомом Алеку с самого детства. – Эти придурки… – Просто выпускают пар, Джейс. – Перебивает Лайтвуд, слегка улыбаясь в ответ на обеспокоенное выражение лица друга. – Сам знаешь, такие никогда не переходят от слов к действиям. Встретимся завтра на завтраке, а ты лучше займись чем-то более приятным. Мне твоя физиономия за лето надоела. Хмыкнув, Эрондейл протягивает руку, несильно пихая его в плечо, после чего кивает и поворачивает назад, неспешным шагом направляясь к нужной лестнице. Улыбка сползает с лица Алека, едва фигура друга скрывается за поворотом. Он глубоко вздыхает, раздумывая. Идти в гостиную не хочется. Пусть большинство когтевранцев и предпочитают делать вид, что его просто не существует, Лайтвуду все равно не нравится там находиться. Гнетущая атмосфера тишины, наступающая всякий раз, стоит ему сесть поблизости хоть к какой-то компании, постоянно действует на нервы. А ведь еще в прошлом году он с этими ребятами обсуждал принципы воздействия сонного порошка на оборотней в полнолуние и строил теории о возникновении маховика времени. Еще в прошлом году его родители считались героями Второй Магической войны, заслуженными ветеранами Битвы за Хогвартс. И два месяца назад состоялся суд, доказавший их принадлежность к Пожирателям смерти. Восемь лет они жили, упиваясь почестями, которых не заслужили. Растили детей, которые и не подозревали об их прошлом. Алек на всю жизнь запомнит, каким диким светом горели глаза его отца. Как Роберт с ненавистью говорил о тех годах, в течение которых ему приходилось играть роль героя и праведника. И как с молчаливой покорностью приняла приговор мама. Глаза снова начинает щипать, и Лайтвуд со злостью трёт их ладонями, совершенно не глядя, куда идёт. Семья Эрондейлов приняла их, как родных, не смотря на предательство взрослых, и Алек действительно благодарен им. Разлуки с сестрой и братом он бы не перенёс. Из пучины невесёлых мыслей его вырывает звук приближающихся шагов, и через мгновение из-за поворота выходит компания парней. Алек устало прикрывает глаза, тут же узнавая массивный разворот плеч Гейла. Тот выглядит удивленным, но глупое выражение изумления тут же сменяется на довольное. – Так-так, Лайтвуд, не ожидал увидеть тебя так скоро. Не боишься гулять без охраны? Алек не отвечает, даже не смотрит на подошедших людей, изучая взглядом красивую резную арку, ведущую во внутренний двор. Удивительно, он даже не заметил, насколько далеко ушел. – Ты оглох? Я к тебе обращаюсь! Тяжелая рука ложится на плечо, больно сдавливая, и Лайтвуд переводит взгляд на лицо Гейла, чуть прищурившись. – Если собрался бить, то бей. Или отвали от меня. Чужая ладонь сжимается сильнее, наверняка оставляя синяки, а в грудь на уровне выреза мантии больно упирается палочка. Краем сознания Алек понимает, что ничем хорошим это не закончится и что он должен хотя бы попытаться отбиться, но руки просто остаются висеть вдоль тела в бессильной усталости. Он просто хочет, чтобы все закончилось. Возможно, поддаться на уговоры сестры, вернуться в школу и впрямь было плохой идеей. – Ты, мерзкий пожирательский отпрыск… – Мистер Донован! Резкий окрик разлетается по широкому коридору эхом, и Гейл недовольно шипит, оборачиваясь. Чужая палочка впивается острым концом между ребрами, и Алек пытается отодвинуться, чтобы уменьшить давление, но у него не выходит. – Отпустите студента. И да, минус десять очков Пуффендую за угрозу расправы над другим студентом. – Шел бы отсюда, Бейн. – Еще минус тридцать за оскорбление. Мне продолжить? Гейл морщится и, напоследок сжав плечо Лайтвуда до хруста, отстраняется. Его приятели с неохотой прячут палочки, разбредаясь в разные стороны, явно сожалея об упущенном шоу. Обладатель звонкого голоса, с насмешкой списывающего баллы с факультета, подходит ближе, пробегаясь взглядом по телу Алека явно в поиске повреждений. На левой стороне груди парня блестит значок старосты. Подведенные черным глаза, многочисленные браслеты на правом запястье и полное отсутствие положенного форменного галстука. Конечно же, Магнус. Рано или поздно, они должны поговорить. Лайтвуд трусливо хотел отсрочить этот момент как можно дольше, но, видимо, не судьба. Бейн подходит вплотную, кладя свою ладонь на многострадальное плечо. Легкое, едва ощутимое прикосновение теплой ладони намного приятнее тяжелой руки Гейла, но Алек все равно напрягается, опуская голову еще ниже, словно провинившийся ребёнок. – Александр? Тебе больно? – Нет. Все хорошо. Лайтвуд буквально кожей чувствует, как Магнус непонимающе хмурится, и спустя мгновение его щеки касаются чужие пальцы. Пытаются приподнять голову, чтобы заглянуть в глаза, но Алек отрицательно мотает головой, не подчиняясь. Пальцы не исчезают, оставаясь легкими прикосновениями под подбородком, практически накрывая подушечками все возрастающий пульс. – В чем дело? Ты получал мои письма? Мерлина ради, Алек, ты не отвечал мне все лето, и не будь Изабель моей подругой, я бы решил, что ты меня просто бросил. Алек не отвечает, наслаждаясь легкими прикосновениями, пытаясь насытиться ими, ведь он не надеялся, что еще хоть раз Магнус прикоснется к нему так. С заботой. Глаза снова начинает печь, и он зажмуривается, умоляя собственное тело потерпеть хотя бы еще пару минут. Плакать на глазах у Бейна будет унизительнее, чем в зале суда. – Почему ты не отвечал, Алек? – Я их не читал. – Почему? – Да потому что. – Александр. В ответном вздохе Магнуса слышится усталость, которая будто бы будит и так истерзанную внутри совесть, и Лайтвуд думает, что Бейн имеет право на объяснения. В горле тут же образовывается комок, но Алек через силу начинает говорить. – Потому что во всех письмах, что я получал, меня спрашивали о родителях. Сочувствовали мне. Писали, что не ожидали от нашей семьи такого. – Алек горько хмыкает, сжимая ладони в кулаки. – Я боялся, что увижу в твоих письмах точно такие же вопросы. «А ты помнишь что-нибудь странное из детства, Алек?» «А у твоей мамы была черная метка?» «Ох, нам так жаль, это так ужасно. Конечно же, наше отношение к тебе не поменялось, но давай отменим те планы на зимние каникулы, хорошо, а то у меня появились другие?» Я знаю, что теперь все ненавидят меня, но вранье ничего не смягчит. – Тебя не ненавидят. – О, правда? – Алек поднимает взгляд на лицо Магнуса, встречаясь с печальным выражением его лица, и закипает с пол-оборота. – Даже ты жалеешь меня, Магнус! Как будто тот факт, что мои родители предатели делает меня инвалидом! Бейн просто глубоко вздыхает и оборачивает свои руки вокруг его плеч, не давая вырваться из объятий. От него приятно пахнет огнем и свежескошенной травой, и Алек просто утыкается в его шею носом, вдыхая этот запах. – Я не жалею тебя, глупый, я просто соскучился. Я знал, что тебе плохо, но не мог быть рядом, ты вообще не выходил на связь и я не мог ничем помочь. – Прости. – Ты был напуган, я понимаю. То, что случилось просто ужасно, но это не ставит на тебе клеймо. Да, в первое время будет тяжело, но ты не один. Понимаешь? Лайтвуд кивает, с осторожностью кладя ладони на чужую талию. Судорожно сглатывает, прежде, чем спросить. – Так ты…не боишься меня? Магнус фыркает в ответ, обдавая теплым потоком воздуха ухо. – Тебя-то? Александр, ты на зельях едва не плакал, когда резал живую гусеницу для заготовки отвара. – Не было такого. Лайтвуд бурчит в ответ, сильнее стискивая своего парня в объятиях, и чувствует улыбку Бейна. Возможно, часть его жизни теперь разрушена. И все, что ему остается – это сделать как можно крепче оставшуюся её часть.