Frustration

Он устал. От пыльных дорог, душного ветра и кислого смрада разложения, шлейфом тянущегося вдоль обочин. Крики отчаяния, мольбы о помощи, болезненные стоны. Всё это разливается в сознании единым руслом сумасшествия, смешивается в больной поток, заполняющий самые дальние глубины души. Все действия доведены до автоматизма – бежать, стрелять, перезарядить. Инстинктивно уклониться в сторону за мгновение до просвистевшей у уха пули, испытать лёгкий намёк на сожаление от того, что она не попала в цель. И снова – догнать, добить, пару зарядов свинца следом для надёжности. Это как рефлекс. Не нужно задумываться, сомневаться. За тебя всё решили, солдат. Так что просто беги, стреляй, перезаряжай и постарайся уклониться от свинцовых мотыльков смерти. Не уклонился? Ничего страшного, следом будет бежать тот, кто сможет. Незаменимых нет. Красное марево маков мелькает на периферии зрения, сладкий аромат пьянит, обволакивает тело коконом застарелого прошлого. Тяжесть автомата оттягивает плечо, рука трясётся от усталости, а глаза чуть слезятся от гуляющего по простору ветра. Алек смотрит в дуло пистолета напротив и не ощущает ничего. Ни сожаления, ни страха, ни облегчения. В отличие от человека, стоящего в паре шагов от него. Грязная форма с чуть обуглившимися краями, наверное, бежал от пожара, чей дым плывёт с северо-востока от деревни, что они подожгли. Лицо с кровавым мазком на подбородке, свисающая под странным углом левая рука и слёзы, срывающиеся с бледных щёк. Алек помнит, как любил ощущать под подушечками пальцев эту мягкую кожу. Как смотрел на короткие пушистые ресницы и хитрый прищур глаз. Он помнит, что, если легко подуть на местечко под левой лопаткой, по смуглой коже расползутся мурашки, а в ответ на прикосновение к задней стороне шеи к губам прижмутся чужие губы. Мягкие, настойчиво-нежные и приятные. Алек помнит. Алеку всё равно. Магнус плачет, медленно опуская дрожащую руку с зажатым в ней пистолетом. Оружие выпадает из ослабевших пальцев, с тихим шорохом тонет в глубине макового залива, оседает на зелёно-коричневом дне. – Я не могу. Мне жаль, Александр. Магнус смотрит на него, уже прощаясь. Тихо вздыхает полной грудью, не отводит взгляд. Позади слышатся крики и приближающийся вой собак. Алек не знает, свои это или чужие. Алек разлепляет пересохшие губы, сипит: – Мне тоже. Отдача привычно ударяет в плечо, эхо от очереди разносится над маревом боли. Теперь в нём прибавилось алого. Алек стоит, не двигаясь, пару мгновений. Запрокидывает голову к небу, дышит, после чего разворачивается и бредёт в самую глубину маковой долины. Сладкий аромат пьянит, обволакивает. Алек устал.