Frustration

Утренний лес свеж и по-своему красив: косые лучи встающего солнца, проходящие сквозь ветви деревьев, пение проснувшихся птиц и щекочущее ощущение прохладной росы на траве. Все ещё спят, и в сознании блаженно пусто, именно поэтому Алек и просыпается так рано. Ему нравится быть в обличии волка, но стайное сознание раздражает и заставляет недовольно фыркать на каждую мысль Джейса или Иззи о своих запечатлённых. Не то, чтобы Алек не был счастлив за них, просто постоянное напоминание о том, что он единственный из стаи ещё не обзавёлся родственной душой, немного уязвляет. Да и воспоминания Джейса о прошедшей бурной ночи с Клэри, которые тот постоянно непроизвольно транслирует, терпеть невозможно. Глубоко вздохнув, Лайтвуд останавливается у самого берега спокойной узенькой речки и осматривается, приподняв голову. Принюхивается к воздуху, улавливая будоражащие ароматы хвои, беличьей шерсти и только сошедшего тумана. Где-то высоко в ветвях в дупле возится сова и в нескольких метрах от него в воде плещется рыба. Спокойная суета леса успокаивает, и Алек решает прогуляться вдоль стайных границ и проверить, не случилось ли чего у особняка Сантьяго – после запечатления Саймона и Изабель кланы были вынуждены принять друг друга и открыть границы. Да, Иззи бы расстроилась, разорви Алек горло её парню из-за нарушения пограничного запрета. Позабавлено фыркнув от такой перспективы, Лайтвуд перешёл на рысь, легко перепрыгивая ямы и ради разминки и хоть какого-то развлечения запрыгивая на нижние ветви крепких сосен. Ловкое волчье тело нравилось Алеку гораздо больше человеческого – более сбалансированное, грациозное и, в конце концов, тёплое, можно не переживать об одежде. Минусом, конечно же, шла агрессивность и вечная принадлежность к человеку (или же не-человеку), предназначенному тебе судьбой, но Лайтвуда это пока обходило. Возможно, вселенная просто решила его обделить, приготовив ему роль лишь старшего брата и защитника стаи. Алек до сих пор помнит тот вечер празднования запечатления Макса на милой девушке Виктории, обычной ученице старшей школы, когда старейшина Рагнар подозвал его к себе, отдалившись от остальных. Лайтвуд понял, о чём будет разговор ещё до того, как старший оборотень открыл рот. Алеку двадцать шесть – в конце концов, в этом возрасте Мариза уже родила его самого – а соулмейт Лайтвуда почему-то не торопился быть обнаруженным. Седой оборотень сказал ему, что такое случается. Что, возможно, его пара слишком далеко, что она могла умереть или вовсе не существовать. Лайтвуд слушал Рагнара и думал о том, что, возможно, вселенная просто знает о том, что никакая «она» ему не нужна, и потому избавила Алека от возможности опозорить стаю. Раздражённо заворчав на самого себя, крупный чёрный волк сбавляет темп и замирает, неожиданно ощутив слабый аромат гари, доносящийся со стороны более густой части леса. Это явно не природный пожар, потому что сейчас стоит влажная и прохладная весна, а значит кто-то мог заблудиться и при попытке развести костёр подпалить какое-нибудь дерево. Или устроить пожар специально. Настороженно принюхиваясь, Алек направляется по запаху, бесшумно ступая мягкими лапами по мягкой, едва проросшей траве, и всё больше напрягается, понимая, что аромат ведёт в самые заросли леса. Это территория не принадлежит ни стае, ни клану Сантьяго, к тому же она очень далеко от города. Запах из едва уловимого превращается в дикую вонь, когда Алек замечает это – полностью выжженный участок леса. Стволы деревьев, превратившиеся в тонкие чёрные спички, лежат на земле, образуя ровный круг. Безжизненная чернота посреди пышущего энергией леса ощущается чужеродно и угрожающе. Три бесформенные кучи обугленных костей и кожи Лайтвуд идентифицирует как тела людей и угрожающе прижимает уши к голове, заметив в самом центре странного сожжённого круга живое тело. Мужчина, покрытый пеплом и сажей, лежит в странной защитной позе, свернувшись на единственном нетронутом огнём клочке земли. Он дышит, но, прислушавшись к сердцебиению, Алек непроизвольно замирает. Из горла вырывается угрожающее тихое рычание. Пульс незнакомца бьётся в таком сумасшедшем ритме, что становится ясно – он не человек. Сердце любого живого существа просто бы не вынесло такой нагрузки. Лайтвуд наблюдает за мужчиной ещё пару минут, но тот продолжает лежать, не шевелясь, и Алек решается подойти. Медленно подбирается ближе, пачкая лапы в чёрной саже, и едва не чихает от забивающегося в нос пепла. Кожаный плащ, порванный в нескольких местах, не скрывает многочисленных ран на безвольном теле, и, принюхавшись, Лайтвуд вычленяет среди вони сгоревшего леса запах крови. Небрежно толкает носом незнакомца в бок, переворачивая его на спину, и рассматривает открывшееся лицо. Размазавшийся макияж, бледные губы и струйка засохшей крови у левого виска. Тяжело вздохнув, Алек инстинктивно склоняет голову набок, дёрнув правым ухом – дурацкая привычка, над которой любит ржать Джейс – и думает, что ему, чёрт возьми, делать. Лайтвуд продолжает стоять над мужчиной, не озаботившись отойти в сторону, и потому понимает, что он очнулся только когда тот резко вдыхает, закашлявшись, и открывает мутные от боли глаза. «Они золотистые», успевает осознать Алек, прежде чем его накрывает удушающей волной тепла-привязанности-необходимости-притяжения. В разуме небо меняется с землёй, воздух сгущается, а шерсть на загривке встаёт дыбом, будто в ожидании атаки. Сердцебиение учащается, и всё тело прошивает одновременно и озноб, и жар, но через пару мгновений всё заканчивается. Лайтвуд понимает, что продолжает нависать над незнакомцем (своей-парой-мать-твою-серьёзно), пока тот испуганно смотрит на него своими светлыми глазами и, кажется, даже дышит через раз. Объективно, его можно понять – над ним нависает трёхметровая громадина с острыми клыками, но Алека этот взгляд иррационально расстраивает, и он прижимает уши к голове, и, не отрывая взгляда от чужих глаз, ложится рядом с мужчиной, всем своим видом показывая, что не собирается вредить ему. Видимо тот это понимает и чуть расслабляется. Прижимает руку к боку, вновь сворачиваясь в клубок, и болезненно выдыхает. Устало прикрывает глаза, шепчет тихим хриплым голосом «помоги мне» и вновь замирает, потеряв сознание.

***

Первое, что Мариз ощущает, едва обратившись в волчицу – это просто тотальная волна беспомощной паники, идущая от сына.