Нуна

Впервые я встречаю Джи Ёна в зале на первом этаже. Он один — перед самым закрытием. Ещё не узнав, я подумала: «Нельзя с ним работать», и приняла предложение в тот же вечер. От того, как Джи Ён стоял перед фотографиями, как смотрел, как двигался по моему залу — от всего этого у меня резко тяжелело в низу живота. — Ёкает на проблему, — говорит мой психолог. И мне кажется, он в чём-то прав.

***

— Могу я снять тебя за работой? Джи Ён не разговаривает, как другие корейцы. Я давно заметила, что его речь грубее, чем бывает обычно — может, потому что он читает хлёсткий и резкий рэп. Но вдруг, когда он поднимает глаза и выдыхает рассеянно: — Э? Этот звук получается нежным и мягким, словно в этот момент Джи Ён так доверчив, что это делает его другим человеком. — В студии, — поясняю я. — Хорошо, нуна. Будет запись на следующей неделе… — Нет-нет. Где ты рисуешь. В этой студии. Можем провести съёмку там? Джи Ён снова начинает малевать на кроссовке, словно ребёнок пяти-шести лет. Я чувствую, что он мнётся. Значит, всё в точку. Студия, где он рисует, может многое мне сказать. Джи Ён рисует, не поднимает взгляда, молчит. Внезапно ерошит волосы — нервно. Мне всё кажется, что он хочет выскочить из комнаты и убежать куда-то. Скорее всего, где будет тихо, и где он сможет побыть один.

***

Когда я успокаиваюсь, то замечаю, что Джи Ён всё ещё — Дракон. На нём красный пиджак (весь в блёстках), волосы слиплись от пота, в ухе — серёжка (длинная). Он пахнет лаком, как всегда, сигаретами, а ещё — отголосками своего парфюма, который обычно может заполнить комнату, но сейчас — остался только у кожи. Мускусный аромат. Мы стоим обнявшись, хотя я больше не плачу. Джи Ён глубоко и размеренно дышит. Его грудь прижата к моей груди, живот к животу, но главное — руки. Я чувствую каждый палец — так он крепко держит меня. «Успокойся». Я вытираю глаза, одновременно отстраняясь. Теперь будет стыдно. Джи Ён не сразу, но отпускает меня, хотя нехотя и не совсем — его руки вначале съезжают на талию, затем придерживают меня за локти. — Спасибо, — говорю я, избегая взгляда. — Прости меня. — Не за что извиняться, нуна. Чем я могу помочь? — Мне лучше. Спасибо… Давай встретимся в другой раз. — Нуна, подожди, — он не даёт мне наконец-то уйти, всё так же придерживая за локти. — Мой водитель тебя отвезёт. — Не надо, я… — Нет. Нет. И он вытаскивает из кармана телефон, одновременно другой рукой накрывая мне щёку — какой-то машинальный и странный жест. Нежно-братский, заботливый, не романтичный, как может казаться со стороны. Я даже успокаиваюсь до конца, пока он говорит. — Всё, идём. Внизу будет машина. И я иду, впервые так подчиняюсь течению, позволяю вести себя за руку. Всё немного затуманенно, нереально. Плечи широкие. В волосах, словно блёстки, капельки пота. Джи Ён останавливается только перед выходом. Это первый этаж. — Я не могу идти дальше, — пальцы сжимают сильнее: так Джи Ён извиняется передо мной. — Я осложню тебе жизнь, если фанаты увидят. — Да, конечно… Спасибо. — Что я могу сделать ещё? Я впервые осмеливаюсь посмотреть на его лицо, даже — глаза в глаза. Оно сосредоточено, и не просто, а на мне. У Джи Ёна во взгляде — готовность и какое-то искреннее беспокойство. Не напускное. Я вижу Джи Ёна, хотя смотрю на ДжиДи. — Ничего. Всё хорошо, извини. — Тебе не за что извиняться, нуна. Скажи мне, если что-то понадобится. — Всё нормально, спасибо. Я выхожу быстро, чтобы не передумать, потому что, видя Джи Ёна, хочется с ним остаться. Он снова сжимает пальцами мою руку, прежде чем её отпустить. Водитель ждёт меня по ту сторону двери, провожает меня до машины, я сажусь, выезжаем — крики, визги, «ДжиДи!» и «Джи Ён!», толпы у концертного зала, пускай в стороне, но слышно, — отрывки далёкой жизни, и меня возвращает опять, хотя Джи Ён вытащил меня на эти пятнадцать минут (или сколько?). Я не помню, как доезжаю до дома. Не помню, как водитель доводит до самой двери. Но помню, как захожу, запираюсь, снимаю пальто и всю ночь не выхожу из ванной. На моих руках слёзы… и блёстки его костюма.

***

Самое странное, что могло бы теперь возникнуть, это чувство силы и защищённости. Худой, немного отдалённый от всех Джи Ён вдруг ощущается как надёжный и близкий. Как будто он огромный в ширину и длину. Он заходит такой, как обычно: много слоёв одежды, очки, маска. Но я теперь не снаружи, а у него внутри. — Привет. — Привет. Я понимаю (не знаю даже, откуда), что он ищет на мне следы — слёз, переживаний, чего-то ещё из вчерашнего дня. И когда я хочу уже снова сказать: «всё нормально», я останавливаю себя. Может быть, это шанс. Настоящий Джи Ён. — Поднимемся? — предлагаю я. — Как хочешь, нуна. — Пойдём. Хочешь, чтобы перед тобой открылись, откройся первым. Позволь увидеть себя таким (как вчера). Джи Ён проходит ко мне домой и наконец-то снимает маску. Во всех смыслах, как мне кажется в этот день. Его лицо чистое, без макияжа, глаза широко раскрыты. Щетина. Неровные брови. Он чуть-чуть суетлив (и красив). Я вешаю его куртку рядом со своим пальто. — Чай или кофе? — Чай, нуна… Может, ты хочешь всё отложить?.. Я молча провожаю его на кухню, молча указываю на стул, и Джи Ён терпеливо ждёт, хотя до конца и не понимает: я оставляю его одного, а затем приношу на кухню ноутбук. — Видишь? Снова это мягкое, откровенное: — Э? — Посмотри на фотографию. Джи Ён опускает взгляд. — Да, я знаю, — говорит он. — Я видел её в интернете… и в твоём зале внизу. Мне казалось, я смогу сказать прямо, без этих запинок, но всё же мне требуется время — и вдох. — Вчера она умерла — вот и всё. Джи Ён смотрит опять на портрет, молча. Не знает, наверное, что сказать. — Она болела. Я просто рассчитывала, что увижу её ещё. Я замечаю, как из открытого взгляда вырывается что-то личное и тяжёлое. Не направленное уже на меня, а направленное вглубь, куда-то туда, в Джи Ёна. Это то, что так хочется ухватить, вписать в неожиданный, быстрый кадр. — Сколько ей было? — Десять. Я забираю ноутбук, стараясь не смотреть на экран, — я не могу. — Ничего. Это ожидаемая смерть. А потом я показываю ещё. И ещё. И понимаю, что Джи Ён что-то чувствует, когда он смотрит на меня слишком долго. Не на фотографии, не на руки, а именно на меня. Садится ближе, иногда даже слишком. Слушает, касаясь коленом моей ноги, говорит так близко, что я чувствую выдохи, вдохи. Так не было в самом начале. И я понимаю, что что-то будет. И жду.

***

Я открываю дверь. Джи Ён стоит на площадке с расширенными глазами и дышит неровно, из-под залаченных волос по вискам течёт пот. Джи Ён стирает его руками. Я чувствую, что это незапланированно и, может быть, ненормально. — Я могу пройти? — спрашивает он глухо, словно голос его застревает в груди. — Разве… у тебя не концерт сегодня? — Он кончился. Двадцать минут назад. Я так и думала, что он после концерта, ведь чёрные вещи, макияж, волосы, даже серьги — это всё говорит о ДжиДи. Глаза подведены так, что взгляд томный. Майка облегает широкие плечи. Но двадцать минут — это не срок. — Я могу пройти? — повторят Джи Ён, глядя на меня не отрываясь, что случается очень редко, ведь он не любит смотреть в глаза. Я неуклюже отхожу в сторону, наступая на собственные кроссовки. Я выскочила в коридор босиком и в халате, и когда Джи Ён оказывается в квартире, мне становится не по себе. — Извини. Я собиралась ложиться, ведь завтра мне улетать… — Это обязательно? — перебивает он. — Что? — Улетать. Я захлопываю за ним дверь, и теперь мы стоим посреди коридора. Свет здесь немного тусклый, но я вижу, как бьётся на виске вена. Кожа на шее блестит, словно Джи Ён стоял под дождём — это пот. Теперь мне неловко смотреть в его глаза, а он их не отводит и глядит только прямо. Я понимаю, но при этом — боюсь всё неправильно понять. — Давай пройдём для начала. Ты словно прибежал сюда сразу со сцены — я дам тебе полотенце… Джи Ён снова смахивает пот со лба и протирает шею. Нервными движениями и быстрыми, рваными. — Не надо. Я успокоюсь… и не смогу ничего сказать.

***

— Не хочу первый раз целоваться с ДжиДи, — мягко отстраняюсь я, хотя мне хочется подставить свой рот, потому что, конечно, это тело всё равно одного человека. И всё-таки я говорю, глядя ему в глаза: — Мне нужен Квон Джи Ён.

***

Джи Ён выходит совсем другим — с мокрыми волосами, чуть красноватым лицом, и только кожаные штаны напоминают, каким он пришёл в мой дом. Он без майки, и он красив. Худой, ненакрашенный и остывший, зато настоящий Джи Ён. Нам немного неловко, пока я не обнимаю его. Я не знала, что дыхание может быть таким нежным (как и корейский язык): Джи Ён говорит, словно спросонья, голос хриплый, почти что — шёпот. — Ты как будто раскрываешься. Я чувствую: каждый раз ты горишь. Мне сложно смотреть на Джи Ёна… и сложнее даже на него не смотреть. Поцелуй слишком пылкий для первого раза. Губы Джи Ёна не мягкие — твёрдые. Он широко раскрывает рот. — Стой… стой. — Прости, нуна. Я ещё не остыл. По коже — мурашки. Так можно, конечно, влюбиться. В комнате душно... А может, почти задыхаюсь я.