Эфир

Утром Орхидее пришлось снова состригать волосы. Росли они с бешеной скоростью. Чёлка быстро переставала быть чёлкой и больше не прикрывала татуировку, поэтому приходилось её срезать по нескольку раз в день, чтобы в глаза не лезла. Очень бесило. Дея попыталась сжечь срезанное в пламени, но это не сработало — огонь тёк вдоль седых нитей и срывался с другого конца. Выкидывать тоже не хотелось — кто знает, какую магию вуду с ними может сотворить образованный волшебник. Разбираться времени не было: Гарри ждал её в гостиной, а занятия вот-вот должны были начаться. Орхидея запихала срезанную копну в ящик стола. В качестве полезного талисмана она взяла купленную для зельеварения маленькую склянку, закупоренную пробкой — наплакала туда немного слёз. На всякий пожарный. Хогвартс не производил впечатления безопасного места, а со слезами под рукой она сможет в случае чего оказать Гарри помощь. Когда Макгонагалл расспрашивала её о способностях, Дея умолчала о целебных силах, опасаясь, что в магическом мире найдутся люди, подобные Ричарду и тем богатеям. Отцу она теперь могла противостоять, но если про её слёзы прознает какой-нибудь ушлый маг... Орхидея не хотела подставляться под удар. Пока они с Гарри шли по коридорам, шёпот по сторонам не стихал. Одни показывали на мальчика и говорили нечто вроде: "Вон он, смотри!", "Тот, который идёт рядом с седой девочкой", "Ты видел его шрам?" Это были в основном те, для кого магический мир не был в новинку. Другие же, выросшие среди обычных людей и впитавшие магловскую культуру, точно так же показывали на Дею: "Гляди, Мертворожденная!", "Она же теперь Дея", "Блин, татушку не видно". Первым уроком была трансфигурация. Система лестниц и коридоров была столь запутана, что найти нужный кабинет удалось с большим трудом. Они с Гарри пришли последними, успев за минуту до звонка. К этому времени большинство мест уже заняли другие ученики, и пришлось сесть за свободную первую парту. Слизеринцы расположились на одном ряду, а Гриффиндорцы на другом. Через проём от Гарри и Деи сидели Гермиона с Невиллом, тоже за первой партой. Они обменялись тёплыми приветствиями, если не как друзья, то как хорошие знакомые. На учительском столе восседала серая в чёрную полоску кошка. Урок начался, а преподавателя всё не было. Ученики лениво листали учебники или тихо переговаривались, когда в класс вбежал запыхавшийся рыжий мальчик. — Типичный Уизли, — пошутил Драко. Слизеринский ряд засмеялся, но тут же замолк, когда кошка, соскакивая со стола, прямо в полёте превратилась в профессора Макгонагалл. Выволочку от неё получил и Рон, и Драко, а их факультеты лишились по десять очков. Жёстко. — Трансфигурация — один из самых сложных и опасных разделов магии, которые вы будете изучать в Хогвартсе, — так она начала урок. — Любое нарушение дисциплины на моих уроках — и нарушитель выйдет из класса и больше сюда не вернется. Я вас предупредила. Макгонагал продемонстрировала возможности трансфигурации, превратив стол в свинью и обратно. Затем дала теорию и положила перед каждым учеником по спичке. Первое их задание — превращение спички в иголку. На это Макгонагал выделила весь остаток урока, но Орхидея завершила задание за первые несколько минут. Было больно, магия выворачивала ей суставы, и приходилось закусывать палец, чтобы перетерпеть эту боль. Но зато иголочка получилась идеальной, маленькой, тонкой, с изящным ушком. Дея ожидала похвалы, но взгляд, которым её одарила Макгонагалл, был очень тяжёлым и каким-то тревожным. Если так подумать, то все профессора вчера так на неё смотрели, ну, кроме Квиррелла. — Профессор, что-то не так? — спросила Дея. — Нужна иголка побольше? Поменьше? Из другого металла? С закруглением? Может, иголка для шприца? — Нет, мисс Амброуз, ваша иголка идеальна. Десять очков Слизерину, — Макгонагал произнесла это так, будто в идеальности и была проблема. — Помогите другим, пока ещё есть время. Дельфина, сидящая на две парты позади, зашипела и хлопнула ладонью по столу — она была далека от завершения. Дея повернулась к Гарри. Его спичка барахталась, катаясь из стороны в сторону, но никак не поддавалась изменениям. — Не стоит пытаться превратить её сразу всю, это слишком сложно. Нужно превращать её малые части постепенно. Вы в школе уже проходили про молекулы и атомы? — Гарри кивнул. — Спичка тоже состоит из молекул. Из органических соединений. Это удобно, потому что сталь, из которой состоит иголка, получается, если легировать железо углеродом. — Орхидея увидела немой вопрос в глазах мальчика. — Это значит, что в железе нужно развести немного углерода. Как сахар в чае. Поэтому тебе нужно представить, как большая часть атомов углерода в этой спичке превращается в атомы железа. Для этого нейтроны и электроны трети атомов углерода нужно разделить на двое и раздать другим атомам углерода, чтобы они стали железом. Выйдет небольшое количество ионизирующего излучения, но это не страшно. И когда молекул железа станет достаточно много, чтобы спичка стала металлической, можно будет придать ей форму, ярко вообразив её. — Я ничего не понял, — сказал Гарри, не решившись даже взмахнуть палочкой. — Зато я поняла! Гермиона, сидевшая справа от Орхидеи через проём, внимательно слушала её объяснение и уже через минуту продемонстрировала аккуратную маленькую иголочку. Макгонагал, довольная её результатом, взяла иголку и показала её всему классу с доброй красивой улыбкой на лице. Реакция колоссально отличалась от той, которую вызвала Орхидея, добившаяся результата первой. Девочка даже подумывала подойти к профессору после занятия и спросить о причинах подобного предвзятого отношения, но почувствовала себя глупо. Зачем ей учительское признание? Незачем. Она просто ушла с занятия, как и все остальные. На перемене Дея заглянула в библиотеку, взяв альбомы с фотографиями выпускников за 1975-1978 годы. Маме на момент встречи с Ричардом было около двадцати лет, следовательно, она должна была оказаться среди этих ребят, окончивших школу незадолго до рождения Орхидеи. На зельеварение она пришла с толстой стопочкой красивых фотоальбомов в твёрдых обложках с золотым тиснением. В кабинете Северуса Снейпа расположение парт было иным. За здешними столами одновременно могло сидеть человек шесть. Орхидея с Гарри вновь оказались за первой партой рядом с Гермионой и Невиллом. Дельфина, заметив их, заняла последнее оставшееся рядом с ними место. — Сорняк, — сказала девочка вместо приветствия. — Рыба. — Дея ответила в том же стиле. — Дельфины не рыбы! — Покажи того, кому не плевать. — Мне не плевать. — А мне плевать. И в качестве доказательства своего равнодушия Орхидея больше не отвечала на уколы, медленно пролистывая страницы с выпускниками Хаффлпаффа. Гарри тоже рассматривал изображения через её плечо. Заметив его интерес, Дея взяла альбом 1978-го года и протянула ему. — Здесь ты найдёшь фотографии своих родителей. Они учились на Гриффиндоре. — А для чего ты их рассматриваешь? — Хочу маму свою найти... У нас с отцом её фотографий нет. Была одна плёнка, но её изъяла полиция, — она выдержала печальную паузу. — Если так подумать, отец о ней ничего и не знал в особенности. Даже точного возраста. Мама и её прошлое — одна сплошная загадка. — Давай я тоже её поищу в этом альбоме, — Гарри сочувственно накрыл своей ладонью её руку. — Скажи имя? — Лили Уайти. — Орхидея благодарно улыбнулась и на секунду сжала его пальчики. Дельфина громко захохотала. — Ну ты и тупица! Даже тупее, чем твоя тупая мать, — сказала она. Орхидея не успела ответить: в кабинет вихрем ворвался профессор Снейп. Он обвёл внимательным взглядом аудиторию, после чего начал знакомиться с учениками, зачитывая их фамилии из журнала. Дее показалось, что её фамилию он произнёс с толикой затаённой злобы. Но Гарри пришлось даже хуже. — О, да, — негромко произнёс он, добравшись до его фамилии. — Гарри Пот-тер. Наша новая знаменитость. Интересно, чем её новый друг так прославился? Сам он об этом был ни сном, ни духом. Как и Макгонагал, Северус кратко прояснил ученикам, что они будут изучать на его занятиях. Он говорил почти шёпотом, но аудитория ловила каждое его слово, не смея перебивать. — Вы здесь для того, чтобы изучить науку приготовления волшебных зелий и снадобий. Очень точную и тонкую науку, — говорил он. — Глупое махание волшебной палочкой к этой науке не имеет никакого отношения, и потому многие из вас с трудом поверят, что мой предмет является важной составляющей магической науки. Я не думаю, что вы в состоянии оценить красоту медленно кипящего котла, источающего тончайшие запахи, или мягкую силу жидкостей, которые пробираются по венам человека, околдовывая его разум, порабощая его чувства… Я могу научить вас, как разлить по флаконам известность, как сварить триумф, как заткнуть пробкой смерть. Но все это только при условии, что вы хоть чем-то отличаетесь от того стада болванов, которое обычно приходит на мои уроки. Гарри старательно выкорябывал неудобным пером слова профессора, но именно это заставило Снейпа решить, что мальчик невнимательно слушает. — Поттер! — неожиданно произнес Снейп. — Что получится, если я смешаю измельченный корень асфоделя с настойкой полыни? Странный вопрос первокурснику в первый же день учёбы. Гермиона знала ответ и тянула руку, а вот Гарри не знал и покосился на Дею. Она пожала плечами. — Я не знаю, сэр, — ответил Гарри. На лице Снейпа появилось презрительное выражение. Не нравилось ей всё это... — Так, так... Очевидно, известность — это далеко не все. Но давайте попробуем еще раз, Поттер. — Снейп упорно не желал замечать поднятую руку Гермионы. — Если я попрошу вас принести мне безоаровый камень, где вы будете его искать? — Я не знаю, сэр, — повторил Гарри, стыдливо уставившись в парту. — Похоже, вам и в голову не пришло почитать учебники, прежде чем приехать в школу, так, Поттер?! — А вы тут тогда зачем? — подала голос Орхидея. Снейп перевёл на неё гневный взгляд. — Если бы он уже всё это знал, то вы были бы не нужны. Нередко преподаватели пользовались тем, что маленькие дети не могут им ответить. Отыгрывали на них какие-то свои комплексы, а безмолвным ученикам приходилось терпеть, потому что... он же взрослый. Взрослых надо слушаться. Тем более учителя, который ещё и вляпать плохую оценку может. У него был авторитет, а, значит, и власть. Но после Ричарда Орхидея не желала мириться с подобным положением дел. Ни на секунду. Тем более, когда совершают нападки на её Гарри. — Кто вам позволил говорить, Амброуз? — Ваше неадекватное поведение. Вы начнёте урок или так и будете задирать Гарри? — Здесь я профессор, и... — Да? И когда вы начнёте вести себя как профессор? — перебила Дея. — Мисс Амброуз, с репутацией вашей матери вам стоило бы вообще держать рот закрытым и не высовываться. Ради вашей же безопасности, конечно, — Снейп склонился перед ней, уперев руки в столешницу. — И какая же у моей матери репутация? — нахмурилась Дея. — Самой. Мерзкой. Жалкой. Малодушной. И порочной. Женщины. На Земле, — процедил Снейп сквозь зубы, нависая над ней. Он был так безрассудно близко. Нарушая её личное пространство и оскорбляя её мать, он не чувствовал никакой опасности. И зря. Одним резким движением Орхидея обхватила голову Снейпа и прижала его лоб к своему. Не ударила с размаху, нет, просто прижала и удерживала его так, быстро нагреваясь. Профессор дёрнулся, но не смог освободиться из её крепкой хватки. — Не смейте говорить гадости о моей матери, — Снейп достал палочку, но Орхидея тут же перехватила его руку и пригвоздила к столешнице. Раздался хруст — палочка Снейпа переломилась надвое. — Даже если она вам что-то и сделала, её нет в живых уже одиннадцать лет. Снейп был не так прост. По сути, к его лбу был приложен раскалённый утюг, а он даже не шипел, просто молча переносил боль. — Не унижайте учеников, и тогда у нас с вами не будет проблем, — тихо добавила Орхидея и выпустила его. Снейп тут же отпрянул. На его покрасневшем лбу уже пузырились уродливые волдыри. Ожог второй степени. Она могла бы предложить ему своих слёз, но... — К директору, Амброуз! Немедленно! Пусть он сам это разгребает, светоч добродетели..! Орхидея могла поклясться, что Снейп хотел добавить "хренов" в конце и сдержался с большим трудом. Она сгребла вещи в сумку, подхватила стопку альбомов и, протиснувшись мимо угрюмой Дельфины, сделала пару шагов в сторону выхода, но на секунду остановилась. Её внутренний компас тянул её назад, точно указывая на Гарри. Дея вновь двинулась вперёд, и с каждым шагом влечение ослабевало, пока не исчезло полностью, когда она вышла из кабинета и пересекла почти весь коридор. "Обрыв связи" оказался... неприятным. Весь душевный подъём сошёл на нет. Очень хотелось вернуться, вновь окунуться в это притяжение с головой, ощутить то ни с чем несравнимое счастье, которое дарило присутствие Гарри рядом... Орхидея помотала головой, с которой явно что-то было не в порядке, и пошла вверх по лестнице. Кабинет зельеварения ютился в подвальных помещениях, а кабинет директора располагался в башне, так что Орхидее нужно было пересечь почти весь Хогвартс. Она не спеша шагала по ступеням, заглядывая в прилегающие к лестничным пролётам коридоры и рассматривая картины. Вышла импровизированная экскурсия по пустынному замку — когда ещё застанешь его в таком виде, как не во время занятий? Спасибо Снейпу за такой чудный подарок. Но, когда Орхидея поднималась уже на третий этаж, её внутренний компас вновь проявил себя. Ощутив влечение к кому-то, скрытому в правом коридоре, Орхидея замерла. Она испытывала то же самое, когда Гарри был рядом. Но в том коридоре мальчика быть не могло, ведь сейчас он сидел в кабинете зельеварения. Да даже пойди он следом, не смог бы обогнать её и остаться незамеченным. К тому же, директор запретил посещать этот коридор. Объект её влечения двигался по коридору в сторону лестницы. Орхидея знала это, потому что её тяга всё больше обострялась. Спустя минуту послышались быстрые шаги и из коридора вышел тот самый профессор, который на церемонии распределения вскочил с криком, когда объявили её имя. Тюрбан всё ещё ютился на его голове, придавая ему довольно комичный вид. Увидев Орхидею, профессор стушевался и едва не кинулся в обратную сторону, но потом взял себя в руки и, приложив ладонь к тюрбану в приветственном жесте вежливо спросил: — Мисс А-а-амб-броуз, ч-ч-что вы здесссь д-делаете? — он очень сильно заикался, а глаза его подозрительно бегали. — Профессор Снейп отправил меня к директору. — О-о-о-ох ужжж этот С-снейп, д-д-да? — криво улыбнулся мужчина. Он ступил на лестницу и, едва не прижимаясь спиной к стене, обогнул Орхидею. Выглядело странно, потому что между ними места хватило бы ещё для трёх-четырёх человек. Наконец, оказавшись на несколько ступеней ниже, он снова кивнул и, полностью отвернувшись, побежал вниз. — Эм, профессор... — Мужчина боязливо вжал голову в плечи, когда она его окликнула. Кажется, сейчас он очень хотел оказаться от неё как можно дальше. — Профессор Квиррелл, вы как-то связаны с Гарри Поттером? — спросила она. Должно же было быть объяснение, почему к какому-то взрослому мужчине её влечёт так же, как к мальчику. — Н-н-н-нет-нет-нет, — запричитал он. — Я его р-р-разве что в "Д-д-дырявом-м котле" видел р-р-разок. Видно, что выдавливать из себя звуки для него было настоящим мучением, но звучало оно как-то... ненатурально. Что-то незримое отличало его от тысячи шестисот трёх заикающихся, которых она держала в голове. Слишком уж артикулировано он двигал губами... Орхидея остановила себя. Заикается он на самом деле или притворяется — не её дело. Гораздо важнее был другой вопрос — почему её так тянет ещё и к взрослому мужчине? Не могла же она быть полиаморной геронтофилкой. Или могла? Из-за сложных жизненных обстоятельств тема собственной сексуальности мало её заботила, хотя в голове и содержалось множество воспоминаний о сексе. О самых разнообразных видах секса. Если бы вместе с картинкой не загружалось чувственное восприятие одуревшего от серотонина мозга, Орхидея сошла бы с ума от попыток понять, почему люди уделяют этим бестолковым телодвижениям столько времени. Но, если раньше она знала эти ощущения только по воспоминаниям, то теперь это изменилось. Когда она касалась шрама Гарри, по телу проходила волна удовольствия, напоминающая ничто иное, как оргазм... — Эм, профессор Квиррелл, вы меня извините... Мужчина стоял на несколько ступеней ниже. Орхидея вытянула руку и коснулась его лба, ощущая лёгкое смущение. Ничего не случилось. Влечение — эта "стрелочка" — никуда не исчезло, но и новых ощущений не добавилось. Лоб как лоб. Профессор Квиррелл испугано отшатнулся назад, едва не свалившись с лестницы, но Дея успела перехватить его за руку, и, потянув на себя, вернуть в вертикальное положение. — Ещё раз простите, — промолвила она и, кивнув в знак прощания, быстро пошла дальше, не оборачиваясь. — Уууудачи с д-директором! — послышалось снизу, когда она преодолела один пролёт. — Спасибо! — крикнула она в ответ, обрадовавшись этим простым словам. Профессор Квиррелл был приятнее, чем Макгонагалл и, тем более, Снейп! Странноватый, конечно, но зато смотрел на неё без отчуждения. И даже по-доброму пожелал удачи. Может, этот компас был интуицией, указывающей на приятных людей? Точнее, приятных магов, ведь к Бобу она ничего такого не испытывала. Было над чем подумать. — И что, теперь ты тоже не виновата и это была самозащита? — спросила Мишель, так и не дождавшись от Орхидеи хоть толики раскаяния за содеянное. — Мишель, не начинай. Я сама всё понимаю. — Не понимаешь. Тебе совсем не стыдно. Никакого чувства вины. И даже не смей сейчас оправдываться эмоциональной заторможенностью и аутическими расстройствами. После встречи с Гарри ты стала нормальным ребёнком. С нормальными эмоциями. Если уж начала любить, то и совесть должна была бы проснуться. — Гнев — тоже нормальная эмоция. Я не буду молчать, когда так говорят о моей матери. Она такого не заслужила. — А если заслужила? Ты сама понимаешь, что что-то с ней было не так. Все эти люди на похоронах... — А если и заслужила, — перебила Орхидея, — ...то высказывать об усопших подобные вещи их детям в лицо всё равно грубо. Что он этим хотел добиться? Чтобы я раскаялась? Заткнулась? Молча терпела эти упрёки? Я обозначила свои границы. И теперь шанс, что он снова так будет говорить, стремится к нулю. Представь, если он раз за разом делал бы это, а я терпела, а потом взорвалась? Сегодня я себя контролировала, а в состоянии аффекта могла бы и сжечь. — И что? Так и будешь продолжать? Ту девочку тоже обожжёшь в назидательных целях? — злилась Мишель. — Дельфина маленькая и тупая, её подначивания не имеют такого веса, как учительские слова. Профессор Снейп не одиннадцатилетняя девочка, чтобы так себя вести. И у него наверняка есть лечебные зелья под рукой. — А порча имущества? — не унималась Мишель. — Палочка — удовольствие не из дешёвых, сама видела цены на них. Снейп на богача не похож. — Я возмещу. — Чем же? У тебя не осталось ни гроша. Или собираешься снова выбивать деньги из Ричарда? — Нет, с ним меня больше ничего не связывает. Я что-нибудь придумаю. Мишель явно намеревалась продолжать плеваться в неё обвинениями, но Орхидея уже дошла до директорского кабинета. Каменная горгулья у входа поинтересовалась, кто она такая и с какой целью пришла к Дамблдору. И спустя минуту молчания Орхидея получила приглашение войти.

***

Оповещение горгульи о приходе Орхидеи стало для Дамблдора полной неожиданностью. Он хотел просто понаблюдать за ней некоторое время, понять, с кем имеет дело... Но она пришла сама и теперь ждала приглашения войти прямо у него на пороге. Орхидея была всего лишь ребёнком, но из-за её происхождения Дамблдор очень волновался. Боялся вновь наделать ошибок. Первым делом он подхватил Фоукса и перенёс его в смежную комнату. Ещё и дверь запер. Когда феникс встретился с матерью Орхидеи, он ей весь лоб исклевал. Не хотелось, чтобы подобное случилось вновь. — Здравствуйте, мистер Дамблдор! — сказала она, войдя в кабинет. Он хотел было поздороваться в ответ и пояснить, что предпочитает обращение "профессор", но девочка продолжила говорить: — А вблизи вы похожи ещё больше! — На кого? — поинтересовался Дамблдор. — Мама сочинила для меня сказку с движущимися картинками, и там упоминались вы! Наверное, вы для мамы много значили, раз она вас в сказку поместила. Может, и тот мальчик тоже существовал на самом деле? Знаете кого-нибудь по имени Томми? Хотя Томов много, вряд ли вы вспомните. Он был очень красивым. Знаете, Дельфина прямо точная его копия, только волосы у Томми были чёрные и кудрявые. Орхидея говорила как-то более оживлённо, чем в воспоминаниях Минни. И с каждым её словом Дамблдору становилось тоскливее. "Вы для мамы много значили"... Как же близко и одновременно с тем далеко это было от правды. — Может, он отец Дельфины? Они с моей мамой могли быть друзьями в школе... Наверное, его звали Том Лестрейндж? — Она, наконец-то, замолчала и уставилась на него в ожидании ответа. — Прости, Орхидея, но это личная информация Дельфины, и я... — Ой, да-да, простите. Я просто так хочу разузнать о маме хоть что-нибудь, что забываю о приличиях. В альбомах её, почему-то, нет, — Орхидея показала стопочку выпускных альбомов семидесятых годов. — Думала, вы что-нибудь расскажете. Дамблдор тяжело вздохнул. — Твою маму очень сложно забыть, — глаза профессора наполнились неподдельной грустью. — Она была очень лёгкой девочкой, пусть и показушничала часто. Со всеми находила общий язык. Играла в команде по квиддичу, ловцом. Была старостой школы. — Он предпочитал рассказывать о людях только приятное, и о школьных годах матери Орхидеи можно было поведать очень много хорошего, но то, что происходило с ней потом, не вписывалось ни в какие рамки разумного. — Пожалуй, это всё, что я могу тебе рассказать. — Ему не хотелось омрачать светлый образ матери, который Орхидея, должно быть, нарисовала у себя в голове. — А теперь давай поговорим о тебе, моя девочка, — добродушно улыбнулся он, пододвигая к ней вазочку со слипшимися лимонными дольками. Шкряб. Шкряб-шкряб. Фоукс царапался в дверь. Что ж, придётся ему потерпеть. — У вас там собачка? — спросила Дея, усаживаясь за стол с другой стороны. — Нет, феникс. Он тот ещё непоседа. Так почему ты решила наведаться к такому старику, как я? — Меня профессор Снейп послал. Я бы и так пришла после занятий, чтобы написать на него жалобу, но он предпочёл выставить меня с урока. — И в чём же причина? — Я его обожгла. — Нужен недюжинный талант, чтобы взорвать котёл в первые же минуты занятия, — Дамблдор рассмеялся и даже несколько раз хлопнул в ладоши. — Эм... Нет, я обожгла его намеренно. — Всё его веселье тут же сошло на нет. — Наверное, он хочет, чтобы вы назначили мне наказание. Ещё я ему палочку сломала, но это я ему компенсирую деньгами... как только смогу. Но ещё я хочу написать на него жалобу. Брови Альбуса поползли вверх. С кристально ясными глазами Орхидея опять открыто призналась в том, что причинила кому-то вред. Да, не было похоже, чтобы она гордилась этим, но ведь и не стыдилась. Альбус устало потёр виски, прикрыв глаза. Из-за двери раздалось отчаянное "кууу". Фоукс прямо-таки пылал желанием присоединиться к их беседе. Рядом раздалось шуршание. Открыв глаза, он увидел, как Орхидея выложила на стол чистый пергамент и как раз обмакнула перо в чернила. — Что ты собираешься писать? — Жалобу на профессора Снейпа. Вы, как директор, можете воздействовать на поведение преподавателей, так что вам её и отдам. Дамблдор коротко кивнул. Северус с самого начала не нравился ученикам, но это был первый раз, когда на него писали официальную жалобу. С тихим скрежетом перо царапало пергамент, быстро заполняя его чёрными строками. А Фоукс тем временем продолжал шуметь за дверью. — Вот. — Орхидея передала ему пергамент. Похоже, то письмо она написала сама — Дамблдор узнал эти стройные буквы. — У тебя красивый почерк. — Этот самый эстетически приятный и читаемый. Я и по-другому умею. Научилась у одного каллиграфа. Альбус вчитался.

"Директору Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс Альбусу Персивалю Вулфрику Брайану Дамблдору от Орхидеи Амброуз, ученицы первого курса, факультет Слизерин

ЖАЛОБА Уважаемый Альбус Дамблдор!

      2 сентября 1991 года профессор зельеварения Северус Снейп во время проведения урока у первого курса факультетов Слизерин и Гриффиндор некорректно вёл себя по отношению к Гарри Поттеру, задавая ему вопросы, на которые он заведомо не мог и не должен был знать ответы на первом же занятии, и унижал его за это незнание. В ответ на мою, Орхидеи Амброуз, попытку прекратить эти унижения, он позволил себе грубое высказывание в адрес моей усопшей матери. Считаю подобное поведение недопустимым.       Прошу привлечь профессора Северуса Снейпа к дисциплинарной ответственности и принять меры по недопущению подобных действий со стороны преподавательского коллектива.       В случае повторения случаев оскорбления учеников, а также в случае непринятия Вами надлежащих мер, я буду вынуждена обратиться в органы, занимающиеся защитой прав и законных интересов ребёнка. 02.09.1991 Орхидея Амброуз" "Вряд ли Министерство встанет на твою сторону, девочка", — подумал он, но вслух сказал иное: — Ты очень умна. — Он не мог не оценить превосходный канцелярский язык. В нынешние времена дети так быстро взрослеют... — Я не умная, я эрудированная, — возразила Орхидея и, увидев его замешательство, пояснила: — Так мой психолог говорит. Чтобы я не зазнавалась. — Какой суровый психолог... — Дамблдор огладил бороду. — Но я не вижу здесь описания твоих действий в отношении Северуса... — А это уже пусть он в своей жалобе пишет. Я вам устно призналась и готова понести наказание, но делать за него его работу не собираюсь. — Дея... Могу я называть тебя Деей? — она кивнула. — Так вот, Дея. Нельзя применять насилие к людям, даже если они тебе не нравятся, ты это понимаешь? — Понимаю. Но он обижал моего друга, а потом и маму. Дельфина тоже нас всячески пытается задеть, но она маленький ребёнок и не вполне отвечает за свои слова и действия, а профессор Снейп взрослый, вот я и позволила себе лишнего. На самом деле я просто хочу тихо и спокойно учиться, просто не люблю, когда люди маленьких обижают. — Я поговорю с профессором Снейпом. Но тебе действительно придётся отбыть наказание. Спроси у мистера Филча, какое именно... За дверью установилась подозрительная тишина, но Дамблдор не успел отреагировать. Фоукс уже воплотился в пламени прямо у него на столе и, расправив крылья, отчаянно заорал, болтая головой из стороны в сторону. — Непоседа — это ещё мягко сказано, — хмыкнула Орхидея, выглянув из-за его крыла, за что тут же получила клювом в глаз. — Ай! Орхидея накрыла лицо ладонями, и Дамблдор с ужасом увидел, как сквозь её пальцы просочилась кровь — ранение было серьёзным. Не дай Мерлин Фоукс выклевал девочке глаз! Дамблдор кинулся выискивать среди своих запасов лечебные и кроветворные зелья, приговаривая: "Сейчас, моя девочка, потерпи совсем немного, всё будет хорошо". А Фоукс тем временем совсем обезумел. Запрокинув голову, он раззявил окрашенный алым клюв и запел такую жуткую песню, что от неё кровь в жилах стыла. Но на этом сюрпризы не закончились. — Нет! Не хочу! Не заставляй меня! — закричала Дея, вскочив со стула, а потом зажала себе рот, но как бы ей ни хотелось остановить рвущиеся из глотки звуки, она не сумела, и в следующий момент Дамблдор услышал песню, идеально подходящую мотиву, который изрыгал из себя Фоукс. — I know The sickening thoughts that slither around your head I know The gluttonous guilt that buried you in your bed I know The arrogant pride that poisons the truth you hear I know The bigoted tongue that tears away all your fear Pontificate you faded star (Восхваляющий твои исчезнувшие звёзды) Go on and show me who you really are (Давай, покажи мне, кто ты есть на самом деле) You can lie to the papers (Ты можешь лгать на бумаге) You can hide from the press (Можешь прятаться от прессы) You can fake it on stage (Можешь притворяться на сцене) You can crawl from your cage (Можешь выползти из своей клетки) You can search and destroy (Можешь искать и уничтожать) You can kill and depend on it (Ты можешь убивать и зависеть от этого) I know your tainted flesh (Я знаю про твою гниющую плоть) I know your filthy soul (Знаю всё про твою грязную душонку) I know each trick you played (Я знаю каждый разыгранный тобою трюк) I know the secrets that you keep (Я знаю все секреты, что ты хранишь,) I know where you sleep (Мне известно, где ты спишь!..) Осознав тщетность своих усилий, Орхидея прекратила зажимать рот и выкинула вперёд руку, схватив Фоукса за длинную изящную шею. Крякнув и бессильно завалив голову на бок, феникс превратился в пепел и осыпался на столешницу. Всё произошло так быстро... Альбус прекратил искать зелья и теперь лишь наблюдал за девочкой. Орхидея опустила измазанные сажей руки и молча гипнотизировала круг из пепла, рассыпавшегося на столе, пока в его центре не появился лысый птенец. — Простите за птицу, — бесцветным голосом произнесла девочка и с неестественной плавностью подняла на Дамблдора потусторонний взгляд. — Я пойду, спрошу у мистера Филча про наказание... Она собрала свои вещи и направилась к выходу. — Дея, как же твой глаз... — опомнился Альбус, подставляя ладонь под спрыгнувшего со стола птенчика. Фоукс всегда при перерождении первым делом лез обниматься и, ослеплённый любовью, забывал об осторожности. — Я же говорила, что на мне всё быстро заживает. Всё уже в порядке, — заверила Дея, хотя половина её лица была в крови. Но самой раны Альбус действительно не видел... — Всего доброго, профессор Дамблдор. Надеюсь, вы сделаете так, чтобы меня больше никто не трогал. Так всем будет лучше. — И она скрылась за дверью. Директор опустился в кресло, позволив птенчику запрыгнуть на его плечо. Омолодившийся Фоукс притёрся к его щеке с весёлым чириканьем "А ведь я не говорил ей про "профессора"", — подумал он, вспоминая её прощание. Всё-таки россказни про то, что она читает воспоминания во время пения, не были красивой сказкой для маглов. За весь их разговор он не почувствовал ни малейшей попытки легилиментического воздействия. Но одна песня — и Орхидея тут же сама обратилась к нему "профессор". В магловских газетах говорилось, что Мертворожденная видит все воспоминания человека разом, в подробнейших деталях, даже то, что сам он не помнил. Выходит, теперь девочка знала всё, что знал он. "Надеюсь, вы сделаете так, чтобы меня больше никто не трогал. Так всем будет лучше", — говорила ли она всё ещё о Снейпе или намекала уже на Министерство, которое весьма однозначно относилось к самому факту её существования? — Старый дурак, — выдохнул Альбус, кончиком указательного пальца почесав лысую головку Фоукса. Что ж. Она хотя бы не обладала мороками, иначе Северус подвергся бы далеко не ожогу, а ей и вовсе не пришлось бы оправдываться и уж тем более пытаться воздействовать на других бюрократическим путём. Но её силы, пусть и имели иную природу, всё-таки вызывали опасения. Если уж Северус не справился... Альбус пообещал себе быть внимательным. Быть решительным. Пообещал, что лично разберётся с Орхидеей, как только её существование станет угрожать жизни и безопасности ни в чём неповинных людей. Да, Дамблдор был готов собственными руками убить ребёнка. Быстро и безболезненно, не подпуская к ней Министерство, признающее и более жестокие методы. Но, слава Мерлину, ему не пришлось взять на душу и этот грех. Орхидея всё время балансировала на краю, но в конце концов оказалась... неплохой девочкой.

***

Он вынудил её! Вынудил запеть! Выйдя из кабинета, Орхидея так и замерла у горгульи, прокручивая всё произошедшее в голове. Она не хотела петь, и даже влечение к Гарри не смогло изменить её решения, но Фоукс... Как он смог? Стоило ему затянуть свою печальную песнь, золотое пятно, на котором находилась её внутренняя проекция, засияло, разгоняя тьму во всех уголках её разума и согревая все души, которым не посчастливилось там оказаться. Орхидее пришлось подчиниться чему-то внешнему, чему-то, что изначально было сильнее неё. И тогда она тоже начала петь, чтобы ощутить... единение со своей природой. Песня выходила тоскливой и в то же время угрожающей. Будто Орхидея выносила приговор. Себе и ещё кому-то. Она хотела напугать того, кто слышал эту песню, чтобы избежать смерть за плохую работу по сохранению баланса добра и зла. В голове зрело чёткое понимание, что Фоукс испытывает те же самые чувства. Он пел о них, и тем самым заставлял петь её. Она закрывала себе рот, но челюсти разжимались, губы двигались, песня звучала. Ей хотелось прекратить всё это, прекратить! Она опомниться не успела, как птица уже осыпалась пеплом в её руках. А воспоминания Дамблдора уже влились в её голову. И тогда всё встало на свои места. Теперь она понимала, что к чему. Почему Дельфина её задирает, почему профессор Снейп унижает Гарри и позволяет себе отзываться о её матери столь грубо, почему мама выбрала Ричарда, почему о ней не было никакой информации в магловских источниках и во взятых в библиотеке фотоальбомах. Всё встало на свои места, кроме одного досадного факта. Он был недостающей частью мозаики. Или, скорее, последней частью собранного паззла, которая не влезала в отведённое ей отверстие, как её ни крути. Мама не соврала. Ей действительно было сорок восемь лет. Просто её реальный возраст всегда был сокрыт иллюзией. Кто знает, что ещё она показывала в выгодном для себя свете. Возможно даже, Ричард был прав в своих подозрениях... В свете новых знаний Орхидея уже была не так уверена в том, что является его дочерью. Ведь, как оказалось, мама много лет любила другого человека. Того самого Томми из книжки... Том Марволо Риддл — так его звали на самом деле — был очень красивым мальчиком, а потом стал ещё более красивым юношей. Орхидея вспомнила свою детскую любовь к нему, и теперь щёки её горели от стыда. Она и сейчас считала его привлекательным, и готова была снова влюбиться в те образы, которые подсмотрела в голове Дамблдора, вот только... Вот только Том, вероятно, был её отцом. Мама оказалась самой преданной его последовательницей. Влюбившись в него ещё в школе, она состояла с Томом в странных болезненных отношениях, полных насилия и унижения. Он называл себя Лордом Волдемортом, образовал вокруг себя культ, основанный на чистоте крови, бесчинствовал вместе со своими последователями, убивая людей направо и налево. А её мама была маглорожденной. Грязнокровкой. Воплощением того, что он ненавидел и мечтал истребить. Но она любила Тома и не скрывала этого. Она же его и предала. Женщина напоминала её любимого злодея, Мула из книжек Азимова. Тот тоже умел показывать людям красивые видения и направлять их волю. Но мама была намного-намного круче. Подобно истинному кукловоду, она управляла людьми, как марионетками. И, несмотря на её низкое положение в культе Пожирателей смерти, весь остальной мир вынужден был с ней считаться. Мама была потрясающей. Но звали её не Лили Уайти.