Эфир

Орхидея услышала стук в дверь и встала из-за стола. Дамблдор улетел по каким-то своим делам, так что они с друзьями решили самолично остановить Снейпа или любого другого человека, который охотился за философским камнем. Она хотела было уже открыть дверь, но её отвлекло пламя, возникшее в воздухе без её на то воли. Из него появился Фоукс. К этому времени он уже полностью сформировался и достиг фениксовой зрелости. По птичьей морде трудно было оценить его эмоции, но что-то подсказывало Орхидее, что он пришёл сюда с какими-то серьёзными намерениями. — Куу, — Фоукс расправил крылья и вытянул шею, широко раскрыв клюв. Феникс взлетел и вцепился лапой в рукав её мантии. Пламя поглотило их и уже в следующий момент Орхидея оказалась на коньке посреди скатной крыши. Перенос прошёл гораздо мягче, чем аппарация. Казалось, будто не они сдвинулись с места, а сам мир вокруг сменил декорацию, как в калейдоскопе. Орхидея с трудом балансировала, сопротивляясь сильному порывистому ветру. — Зачем ты это сделал? — закричала девочка, пытаясь перекричать ветер, и тут же прокляла себя за глупость. Как ей птица ответит? Фоукс растопырил крылья. Ветер трепал его пёрышки, придавая ему весьма зловещий вид. Он запел ту же самую песнь, которую Орхидея слышала в кабинете у Дамблдора. Песня сразу отозвалась в её душе, усиливая яркость золотого пятна. Яркий свет грозился вот-вот вновь залить её разум и лишить контроля. — Ну нет! — Орхидея замотала головой, стараясь не поддаваться наваждению. — Мне нужно к друзьям. Не буду я с тобой петь. Акцио, метла! Фоукс взлетел и мощным ударом прижал девочку к торчащей из крыши башне. Орхидея знала, что огненные птицы обладают большой физической силой и способны поднимать тяжести, стократно превышающие их самих по весу, но столкновение с этим в реальности оказалось неожиданностью. Сила феникса не только была сравнима с силой Орхидеи, но и превосходила её! Фоукс впивался когтями в её грудь и не давал отстраниться от стены ни на миллиметр. Он вновь завёл песнь. Подёргавшись, Орхидея поняла, что сопротивление бесполезно. Даже с её силами она не могла отделаться от птицы. Вокруг никого не было, поэтому ей не придётся после песни укладывать лишние воспоминания. Возможно, Фоукс отпустит её, когда получит желаемое. Орхидея запела слова, без усилий зарождавшиеся в её душе. Первая часть уже была ей знакома по прошлому разу, но оказалось, что дальше содержались не менее любопытные слова. И если прошлый текст просто описывал её возможности к чтению чужих воспоминаний, то в новых строках обнаруживалось кое-что весьма любопытное. I know (Я знаю) The illness behind the image you create (Что за безумие кроется за созданным тобой образом) I know (Я знаю) The tedious need to turn all you hate into love (Утомительную необходимость обращать всю твою ненависть в любовь) You poor pathetic paranoid (Ты несчастный жалкий параноик!) Is it just me or do you secretly enjoy it? (Мне кажется, или втайне ты наслаждаешься всем этим?) You wanted someone to understand you (Ты хотел, чтобы кто-то понял тебя) Well be careful what you wish for because I do (Что ж, будь осторожнее в своих желаниях, ведь этим кем-то стану я) You've got a fancy turn of phrase (Ты причудливо выражаешься) You set your trap (Ты расставляешь ловушки) You made your plays (Ты выдумал себе роли) You're so fond of games (Ты без ума от игр) You must never lose (Ты не можешь проиграть) But you'll do (Но именно это с тобой и произойдёт)[1] Это было похоже на обращение к кому-то определённому, кто демонстрирует в себе склонность к лицемерию, коварству, самовлюблённости. К тому, кто ведёт себя недостойным образом, скрывает свои мотивы, но мечтает быть понятым хоть кем-то. И в конце концов тот, кто исполняет эту песнь, должен понять внутренний мир этого человека, все его потаённые мысли, страхи и желания. Вот только задача Орхидеи была не в том, чтобы понять и поддержать, а в том, чтобы понять и предотвратить все злые поступки, которые этот человек планировал совершить. Орхидея наполнилась злостью и горечью. Песня завершилась, но было кое-что ещё. Крик. — СВЯЗЬ, ИЗМЕНЕНИЯ, ПЕРЕРОЖДЕНИЕ! СВЯЗЬ, НЕИЗМЕННОСТЬ, СОЖЖЕНИЕ! Орхидея кричала так, будто предъявляла обвинения самой Вселенной. Даже обида, которую Орхидея затаила на отца, не была столь великой. Фоукс кричал вместе с ней. И внезапно между ними установилась связь, как между жертвами одной и той же несправедливости. Он начал посылать ей образы своей жизни. Орхидее до этого ни разу не удавалось читать воспоминания животных. Она видела содержимое лишь человеческих голов. Когда-то Фоукс был обычным безымянным фениксом. Он вместе со стаей угнездился в подземной пещере, о которой знали только маги в серых мантиях. Они называли себя невыразимцами. Сначала фениксы пугались их появлений, боясь, что кто-то из стаи привяжется к человеку и будет вынужден прожить с ним жизнь в попытках исправить его злую натуру. Таков был долг огненной птицы, порождённой из адского пламени — брать злодеев под своё крыло, защищать их, пытаться пением пробудить в них лучшее, ну а если не получится... Вселенная замыслила их как инструмент регулирования добра и зла в мире. Они чувствовали в магах их великие способности, а после с помощью пения проверяли, в какое русло люди желали эти способности направить. Они просматривали человеческие воспоминания и на их основе принимали решение. Обнаружив в маге злой умысел и достаточное для его реализации могущество, феникс начинал испытывать к нему невероятное чувство, противиться которому было невозможно. С этого момента птица больше не принадлежала себе. Люди называли нечто подобное любовью, но это было чем-то гораздо большим. Между фениксом и его подопечным возникала связь, которую могла разрушить лишь смерть. После привязки возможны были лишь два пути. При хорошем исходе могущественный волшебник менялся в лучшую сторону, смирялся с тем, что он — всего лишь маленький человек, короткая вспышка во времени, которая пришла в этот мир и должна из него уйти. Такой человек встречал смерть, как старого друга. В этом случае его феникс испытывал страшные муки потери. Они были настолько невыносимыми, что феникс, вернувшись в стаю, добровольно расставался с жизнью, обращаясь в яйцо и отдавая свою душу новому птенцу. От возрождения из пепла это отличалось тем, что птенец был уже другим существом, лишённым воспоминаний и чувств своего предка. В ином случае феникс, так и не обнаруживший в маге раскаяния и хотя бы крупицы света, вынужден был сжечь его в адском пламени. Это был единственный случай, когда огненную птицу что-то убивало. Пусть обычно феникс легко переносил адское пламя, при сжигании подопечного он позволял огню забрать и себя тоже. Таково было правило. Он расплачивался своей жизнью за то, что забирал чужую. Невыразимцы не представляли для фениксов угрозы. Они приходили, считали птичек, что-то записывали. Самые добрые из них приносили вкусные семечки. Когда невыразимцы заканчивали свою работу, ни один феникс не уходил за ними. Потому что представители Отдела тайн, даже если они носили в себе семена зла, были посредственными. Они не представляли опасности для мира, пусть и обладали знаниями о магических потоках, которые позволяли им не только находить фениксовы укрытия, но и вмешиваться в саму структуру магии, пространства и времени. Фоукс оказался одним из тех, кому не повезло быть ближе всех к молодому юноше по имени Альбус Дамблдор в момент его появления. Пусть все птицы в стае почувствовали его огромный потенциал, пусть все они спели и увидели его воспоминания — яркие, свежие, вдохновлённые подростковым максимализмом и любовью к родственной душе, — только Фоукс оказался достаточно близко, чтобы успеть коснуться его и тем самым установить связь первым. К счастью, Альбус оказался не самым худшим вариантом. Он долго сопротивлялся, не желая поддаваться пению, не желая очищения души, полагая, что отказ от убеждений сделает его несвободным, но в конце концов Фоуксу удалось перенаправить его стремление к контролю в более мирное русло. Дамблдор продолжил строить сложные схемы, манипулировать людьми, воплощать в жизнь какие-то замыслы, но всё это он теперь делал во имя добра, и результат перевешивал зло. А когда Альбус остановил Гриндевальда, предпочтя сохранность мира маглов старой дружбе, Фоукс наконец-то перестал жить в страхе, будто вот-вот умрёт в огне. В самом начале Дамблдор пил его слёзы, благодаря чему молодел, и это продлило его жизнь, а значит и жизнь Фоукса тоже. Вот такая ирония: убеждая людей в том, что смерть нужно принимать со спокойной душой, фениксы сами боялись её и старались оттянуть безрадостный момент перерождения в яйцо. — Почему ты показываешь мне всё это? Орхидея потирала лоб. В этот раз чужие воспоминания воспринимались иначе. Обычно она сама вытягивала их. Фоукс же будто бы втолкнул картины своего прошлого в её голову. Услышав её вопрос, он начал посылать другие воспоминания, только уже не последовательные. Было похоже, будто он делал нарезку того, как разные люди произносят слова, из которых Фоукс составлял предложения. — Ты. Феникс. Вызванная метла наконец-то прилетела. Орхидея перехватила её за черенок. — Быть того не может. Прости, Фоукс, но мне нужно к друзьям. Девочка оседлала метлу и уже готовилась слететь с крыши, когда Фоукс атаковал её новой нарезкой из образов. — Верно. Ты не. Феникс. Но и не. Человек. Ты. Выродок. — Не буду я выслушивать оскорбления от курицы. Оттолкнувшись от крыши, девочка поймала ветер и полетела вниз. Но Фоукс вцепился в её плечи и оттащил обратно. — Твоя мать. Что-то сделала. Она смогла. Наделить. Человека. Душой. Феникса. Она создала. Уродца. Ты. Ошибка. — Моя мама создавала Богов! — Слова сами слетели с её губ, минуя сознание. "Вселенная наделила меня такими способностями, чтобы я создавала богов", — вот как Лилия выразилась на суде. Орхидея оттолкнула от себя Фоукса. Отец всегда превозносил её на словах, но относился к ней именно так, как говорил феникс. Как к какому-то уродцу, которого можно показывать людям за деньги. Так делали в цирках ещё в позапрошлом веке. — Я спасаю людей. Помогаю им. Лечу их. Я не могу быть ошибкой! Я супергерой. Я... месси... я... — Орхидея замерла, осознав кое-что. — Мои слёзы, это они лечат людей. Как твои. Фоукс чинно кивнул. — Я действительно феникс? Но как? Я думала, мамин феникс просто оживил меня... — Смерть. Неизлечимая болезнь. Орхидея прокрутила в голове воспоминания Ричарда. Истекая кровью, мама умоляла феникса помочь ребёнку, но важно было то, какие слова она для этого выбрала. "Не надо меня лечить. Пламень, спаси ребёнка, прошу. Ты ведь всё равно переродишься в новое существо после моей смерти..." Если фениксы после смерти подопечного передают свою душу птенцу, который будет являться новой птицей, то Пламени не так важно было, в какое существо её душа вдохнёт жизнь, ведь самой Пламени уже не будет существовать. И феникс вселился в мёртворожденную девочку, ещё не успевшую навредить миру, ещё безвинную. Это объясняло, почему магические способности Деи проявились задолго до первого выброса. Прекрасное пение, убаюкивающее душу. Умение видеть чужие воспоминания. Самоисцеление. Слёзы, излечивающие любые раны и болезни. Из списка фениксовых умений только физическая сила и огонь проявились позже всех — во время выброса. Хотя и выбросом это нельзя было назвать, ведь она применяла не человеческую магию, а фениксову. — Ты. Калека. Но я. Научу тебя. Быть. Фениксом. Ты должна. Уметь. Переноситься. Как я. Чтобы. Всегда. Приходить. На зов. Твоего человека. Фоукс вновь вцепился когтями в её плечи и поднялся в воздух, с лёгкостью удерживая вес детского тела. Он взлетел выше самой высокой башни Хогвартса и отпустил Дею. Она уже не раз падала с большой высоты, когда отрабатывала трюки. Потому она даже не кричала. Трудно было бояться, когда знаешь, что любое повреждение исчезнет максимум через сутки. Фоукс подхватил её у самой земли. — Это. Не работает. Нужны. Другие. Условия. — Фоукс, мои друзья могут быть в опасности, давай ты поучишь меня в следующий раз? — Хочешь. Увидеть их. Перенесись. Адское пламя вновь поглотило их, а в следующий момент они оказались над пыльной серой поверхностью. Сбросив девочку, Фоукс исчез. Орхидея попыталась сделать вздох, но не смогла. Вместо этого её лёгкие растянулись от воздуха, который уже в них находился. Без внешнего давления внутреннее разрывало её изнутри. Она ощутила, как боль расцветает железными колючими цветами в её груди и животе — лёгкие и пищевод уже были повреждены. Фоукс перенёс её куда-то, где не было атмосферы! Орхидея попыталась аппарировать, но оказалось, что она была слишком далеко от любого места, которое помнила. Из чёрного аппарационного клубка она вновь выпала посреди серой пустыни. Она перевернулась, чтобы оглядеться. Попробовать понять своё местоположение по окружению или хотя бы по звёздам. На мгновение она увидела укрытый белыми спиралями голубой с зелёным шар, висящий в космической пустоте, но ультрафиолетовое излучение Солнца, не фильтруемое атмосферой, тут же ослепило её. Фоукс перенёс её на спутник Земли. На Луну. Орхидея отвернулась, чтобы ультрафиолет не бил ей по глазам. Она уже находилась вне атмосферы несколько минут. Влага испарялась с глазных яблок, сосуды лопались. Орхидея ощущала, как открытые участки её кожи на ладонях и на бёдрах обгорают. Может, она и восстанавливалась достаточно быстро, чтобы не умереть, но боль сводила Орхидею с ума, а она даже закричать не могла — лёгкие лопнули, да и воздуха для передачи вибраций не было. Последними проблесками сознания она пыталась понять, как же ей воспользоваться фениксовым переносом. Она предпринимала попытки, просто вызывая адское пламя вокруг себя, но ничего не получалось. И тут она почувствовала, что Гарри в опасности. Что Гарри испытывает боль, сравнимую с её собственной от внутренних разрывов, испарения влаги, бурления крови и ожогов. Она должна была спасти его, прийти на зов, оказаться рядом с ним. Сейчас. Мгновенно. Пламя поглотило её, а в следующий момент она оказалась рядом с Гарри — чувствовала любовное притяжение, природа которого наконец-то была ясна. Она была фениксом, привязанным к своему человеку. Ей было настолько больно, что удар о пол при падении с двухметровой высоты лишь немногим ухудшил её положение. Понадобилось некоторое время, чтобы она смогла сделать вдох восстановившимися лёгкими. Воздух! Как она могла раньше его недооценивать, не замечать, насколько он прекрасен и живителен! Орхидея приподнялась и позвала Гарри. Он не отвечал. Страх того, что с ним произошло что-то страшное, сделал её такой слабой, такой уязвимой. Она ненавидела себя за то, что восстанавливалась слишком медленно, что ещё не могла увидеть, от чего его нужно защитить. Девочка беспокойно шарила вокруг себя руками, надеясь наткнуться на Гарри, но под её ладонями был только каменный пол и зола. В какой-то момент она стала различать цветные пятна. В основном коричневые, но были ещё и яркие пляшущие огоньки. Стало понятно, что она находится в освещаемой подвальной комнате. Вероятно, ребята добрались до конца хранилища. До неё дошло, что вокруг было тихо. А раз никакого движения не наблюдалось, а её "компас" всё ещё нащупывал Гарри, значит, угроза уже миновала. Орхидея немного успокоилась и начала тереть глаза, а потом часто заморгала. Когда зрение вернулось, она увидела Дельфину и Гарри. И фиолетовую мантию, в которой больше не было человека. Уходящие под неё кучки пепла располагались на месте кистей и головы. — Ма... Мама? Пусть Орхидея всё ещё сидела на коленях, её зашатало. Мысли её спутались. Всё это время за камнем охотилась мама? Зачем бы ей?.. Орхидея подползла и стащила мантию с лестницы, прижав к груди. — Не... Нееееет. Она уткнулась в воротник носом, пачкая его пеплом поверх лунной пыли. Обнимая мантию, Орхидея стала покачиваться вперёд-назад. Подвал заполнился печальным пением. Она должна была узнать, что тут произошло. Помогли на время мечты, Но теперь мне гораздо хуже, А я то думала — ты Тот укол, который мне нужен.[2] — Ох. Она непонимающе моргнула, а затем её губы расползлись в некрасивой гримасе, а из глаз потекли слёзы. Всё это время она принимала за маму самого Волдеморта. Как можно было быть такой дурой? Почему за целый год у неё не возникло ни единого сомнения в своей догадке? Орхидея думала, что вновь потеряла маму, что та, едва возродившись, умерла во второй раз. Но оказалось, что маму она никогда и не обретала. Всё это было обманом. Иллюзией, которую Орхидея сама себе внушила. Самой злой иллюзией из всех возможных. Мама не дарила ей подарков, мама не расспрашивала её о школьных делах за чашечкой ароматного чая, мама не целовала её в лоб. Каждый раз это была не мама. Когда в зал спустился спешно прибывший в Хогвартс Дамблдор в сопровождении Макгонагалл и Снейпа, он увидел Дельфину и Гарри, лежавших без сознания на лестнице, и Орхидею, которая без всякого выражения на лице сидела внизу, сжимая в руках фиолетовую мантию. Совершенно опустошённая, она сидела в воде, уже притопившей нижнюю ступень, а из её глаз непрерывным потоком текли слёзы.[3]

***

И Дельфина, и Гарри оказались здоровы, но сестра очнулась намного раньше. Мальчик был истощён борьбой с Волдемортом — пусть скорее морально, чем физически, — потому проснулся лишь через сутки. Орхидея создала непрозрачный звуконепроницаемый купол вокруг сестринской постели, чтобы та без лишних глаз и ушей смогла выплакаться ей в жилетку. Дея уже видела, как холодно Волдеморт встретил Дельфину, как он игнорировал её и заговорил лишь затем, чтобы расправиться с Гарри её руками. Сестра при всей своей тяге к отцу справилась с моральной дилеммой и сделала выбор в пользу Гарри, хотя в начале года сама хотела его убить. — Почему ты не сказала мне, что отец у Квиррелла на затылке? — спросила Дельфина, когда уже выплакала всё, что можно было. Орхидея лежала, откинувшись на горку из подушек, позаимствованных с других постелей, а Дельфина нежилась в её объятиях, положив голову ей на грудь. — Я не знала. — Это был честный ответ. — Но он же так хорошо к тебе относился... — Я думала, что это моя мама, представляешь? — горько усмехнулась Орхидея. — Он никогда не говорил, кто он, но опекал меня, а с тобой не контактировал, вот я ни разу и не подумала, что это может быть Волдеморт. Орхидея, пусть искренне сочувствовала сестре, всё же понимала Волдеморта. Она видела, что Беллатриса показывала дочери в омуте памяти. Сумасшедшая женщина. Орхидея знала таких, которые считают, что свою сексуальную жизнь не стоит хоть сколь-нибудь скрывать от детей. Но это был уже какой-то запредельный уровень неадекватной открытости. Из показанных в омуте воспоминаний становилось ясно, почему Волдеморт так относился к Дельфине. Трудно было поверить, но один из главных злодеев столетия чувствовал себя... использованным, и потому не мог испытывать к Лестрейндж тёплых чувств. — Ты не злишься на меня? — спросила Орхидея, погладив сестру по шелковистым волосам. Дельфина очень похожа на своего отца в юности. Женская версия маленького злодея. Очень красивого злодея. От матери Дельфина переняла столько же, сколько Орхидея — от отца, если им был Волдеморт. То есть, ничего. Сама Дельфина не знала, что похожа на отца. В её памяти он теперь был отвратительным уродом на затылке профессора Квиррелла. — За что? — Дельфина заглянула ей в глаза. — За общение с Волдемортом. Лестрейндж поднялась, встав на четвереньки и нависнув над Деей. — Дурочка! — игриво воскликнула она. — Это же не ты виновата, а он! Если он не любит меня, то ему же хуже! — Я тебя люблю, Дельфи. — Орхидея снова прижала её к себе, крепко-крепко. — И больше нам никто не нужен, да? — Да! Ну, разве что Гарри. — Точно.

***

— Знаешь, я на секунду даже поверил, что ты убьёшь меня, — сказал Гарри, когда очнулся. — Даже я на секунду поверила, что убью тебя, — ответила Дельфина. — Но ты мой друг, а он даже ни разу не разговаривал со мной. Это был лёгкий выбор. Девочка хорохорилась. Дея знала, как сложно ей далось это решение. Она всю жизнь росла в надежде стать гордостью отца, а получилось, что ему девочка была совершенно не нужна. Но Дельфина удивительно быстро взрослела. Она справлялась со своими эмоциями даже лучше, чем Орхидея — со своими, а ведь в её голове не было опыта тысяч людей. Только свой собственный. Теперь у них оставался лишь один враг. Экзамены.

***

Когда Фоукс снова появился в её комнате, Орхидея начала кидаться в него книгами и мебелью. — Если ты ещё раз закинешь меня на Луну, я тебя зажарю! Не знаю, как, не знаю, чем, но зажарю! И скормлю твои окорочка Дамблдору! — Я не. Заброшу. Тебя. На Луну. Больше. Я. Пришёл. Учить тебя. Ещё. Орхидея восстановила комнату с помощью Репаро и села на постель рядом с Фоуксом. — Только давай ты будешь применять менее болезненные методы обучения. — Ты должна. Иметь. Нашу. Голову. Тогда. Не будет. Шума. И. Сна. — Не будет побочных эффектов? Мне не придётся подолгу спать для обработки воспоминаний? Фоукс кивнул. Орхидея сразу начала относиться к его урокам с бо́льшим энтузиазмом. Она находила знания, полученные из чужих голов, очень полезными, но из-за побочек старалась их не читать, сорвавшись лишь два раза за весь год. Она подходила к этому, как к борьбе с зависимостью: если ты зависишь от чего-то, то лучше от этого полностью отказаться, чтобы вести более здоровую жизнь. Но если после чтения воспоминаний люди в её голове не будут шуметь, если ей не придётся подолгу спать беспробудным сном, её ограничитель исчезнет. Феникс заставил её прочесть воспоминания Макгонагалл. Они перенеслись в её спальню поздно ночью и спели песенку. Орхидея заполучила знания талантливого анимага и с помощью них несколько дней тренировалась, чтобы обратиться в своё животное. Ей не нужно было проводить весь ритуал, требующийся обычным магам для превращения в животное. Нужно было лишь отработать волевое усилие, направленное на трансформацию тела в форму, эквивалентную душе. В конце концов она сумела стать настоящим фениксом. Её чувства в этот момент сильно изменились. Видя перед собой Фоукса, она воспринимала его не просто как надоедливую птицу, а как брата по несчастью. Сожалея о своей фениксовой участи, они сблизились и накрыли друг друг крыльями. Точно так Фоукс сделал с Пламенью когда-то давно, в суде. Когда Орхидея вернулась в свою человеческую форму, она сразу заметила изменения. Шорох карт исчез. Люди в голове больше не были вовлечены в бесконечный цикл. Отныне в нём не было необходимости, ведь личности теперь висели в пространствах её разума, будто погрузившись в некий стазис. Теперь они гораздо быстрее откликались на её призыв, при необходимости переносясь на пятно и оживая уже только там. — Слушай, Фоукс... Я уже привязалась к Гарри. Это случилось буквально в один момент. Но он хороший мальчик, он первым рвётся кого-то спасать, даже не думая о себе. Почему меня притянуло к нему? И почему тянуло не только к нему, но и к Квирреллу? Или всё-таки Волдеморту... — Я не мог. Видеть. Его. Память. Пока он. Без. Своего. Тела. Не могу. Ответить. — Фоукс не смог прояснить этот вопрос. Под конец, когда пришло время подводить итоги года, Большой зал был окрашен в цвета Когтеврана. Но потом Дамблдор схитрил и начал начислять ребятам со Слизерина и Гриффиндора очки за победу над Волдемортом, за дружбу, за необыкновенные способности к магии и логике. В конце концов Кубок школы достался змейкам седьмой раз подряд, а львы оказались на втором месте. Несмотря на победу над Волдемортом Дамблдор всё-таки продолжил растить из Гарри героя. Ну что ж, чем более добрым и справедливым будет мальчик, тем дольше проживёт его феникс. Орхидея не собиралась препятствовать Большой игре директора и была готова в случае чего защитить Гарри от её последствий. Хагрид подарил Гарри фотоальбом. Оказалось, сентиментальный великан рассылал сов всем знакомым Джеймса и Лили Поттеров, собирая фотографии со всего света. Гарри был так тронут, что не смог вымолвить ни слова.

***

На платформе родители встречали своих детишек. — Мам, мам, смотри, Рон сказал, что это Гарри Поттер, мам! Я хочу познакомиться! Гарри обернулся, услышав своё имя, и увидел огромное рыжее семейство, некоторые члены которого ему уже были знакомы. Уизли. Самая младшая из них показывала на него пальцем и, вырвавшись из материнской руки, побежала в его с Деей сторону. К этому моменту Гермиона уже ушла с родителями, Невилл — с бабушкой, а грустная Дельфина — с мадам Роули. — Ты же Гарри Поттер? — спросила девочка, нагнав их. — Да. — А меня Джинни зовут! Я в этом году поступаю в Хогвартс! Ты будешь со мной дружить? Мальчик посмотрел на Рона, который широко шагал за сестрой, явно недовольный её поведением. — Если не будешь никого задирать, — улыбнулся Гарри. — Хорошо! — Джинни! Не разговаривай с ними, они со Слизерина! — Рон схватил её за руку и потащил за собой. — Тогда я тоже поступлю на Слизерин, — услышали Гарри и Дея прежде, чем их новая знакомая, увлекаемая братом, скрылась в толпе. Они вышли на обычную магловскую платформу сквозь стену. Орхидея проводила Гарри, помогая ему с чемоданом. Встретивший его дядя явно был недоволен необходимостью тратить своё драгоценное время на дела племянника. — Встретимся перед твоим Днём рождения, Гарри, — Орхидея поцеловала его шрам на прощание, стараясь запомнить ощущения, которые это прикосновение дарило. Проводив машину Дурслей взглядом, она оглядела толпу. Она не ожидала увидеть Ричарда, но он стоял там, высматривая её. Сначала Орхидея хотела подойти и рассказать ему, что мама любила другого человека. Человека, которому он в подмётки не годится. Описать, каким Том Риддл был красивым и могущественным, как подчинил себе всю магическую Британию, как ему удалось создать культ вокруг себя, не используя для этого маленьких девочек. Но Мишель удержала её от такого злого поступка. Ричард был одет в костюм, который покупал ещё год назад. Это было для него нехарактерно. В последние годы, купаясь в славе и деньгах, он менял одежду не реже раза в сезон. Но не только это было странным. Он был давно не стрижен, оброс щетиной, взгляд его стал каким-то забитым. Точно так он выглядел после смерти мамы, когда просаживал оставленные ею деньги на всякую вредную ерунду. Похоже, в этот раз он делал то же самое, и теперь хотел забрать свой источник дохода обратно. — Я не вернусь. Орхидея озвучила свой отказ, хотя на таком большом расстоянии Ричард не смог бы её услышать. Через секунду она исчезла во всполохе пламени, а освободившееся место мгновенно запрудила толпа.