Эфир

Мегаломания — бредовый тип самосознания и поведения личности, выражающийся в крайней степени переоценки своей важности, известности, популярности, богатства, власти, гениальности, политического влияния, вплоть до всемогущества.

Произошедшие с Орхидеей метаморфозы привели к изменению её мышления. Если раньше люди в её голове разбредались кто куда, стоило ей отвлечься и перестать занимать их карточной игрой, то теперь они пребывали в некоем подвешенном состоянии. Бездвижные и безмолвные, они расслабленно висели рядами в пространствах её разума за пределами пятна и оживали, когда Орхидея притягивала их к себе. Орхидея позволила психологу Мишель постоянно стоять на пятне. Та считала, что девочка, оставшись наедине с собой, пропадёт. Золотое пятно оказалось фениксовой душой. Она готова была обогреть любую личность, что встанет под её лучи, но теперь, после полного обращения в феникса, именно Орхидея являлась полноправной хозяйкой души и не переставала ею быть после выхода за её границы. Раньше она боялась полностью погрузиться в темноту, но теперь такая осторожность потеряла смысл. Как бы далеко она ни отошла в глубины сознания, кто бы в этот момент ни встал на пятно вместо неё, всеми процессами в своей голове руководила только Орхидея. Но вместе с тем она могла сделать этот контроль столь незаметным, что легко превращалась в другого человека. Как, например, сейчас. Она вышла за пределы пятна, а на своё место втолкнула личность Дельфины. Без сопровождения воспоминание не понимало, что оно находится в чужой голове, и потому вело себя так, как вёл бы настоящий обладатель данной личности. Орхидея была рада тому, что почерпнула из памяти сестры ещё немного информации о маме, но вместе с тем приобрела чувство вины. Дельфи была её близкой подругой, они контактировали каждый день, рассказывали друг другу шутки, веселились. Если считывание воспоминаний незнакомцев с улицы или фанатов на концертах было похоже на просмотр документального кино о жизни отдельного ничего для тебя не значащего человека, то в случае Дельфины и Гарри Орхидея чувствовала себя извращенкой, подглядевшей за ними в замочную скважину. Теперь она знала, что в детстве Гарри писался в постель, а Дельфина не могла прилечь рядом с мамой, потому как та предпочитала тратить время вне Азкабана на мастурбацию. Хорошо хоть сестра пока не понимала этого, пусть и чувствовала, что происходит что-то "взрослое". Орхидея увидела то, о чём друзья не хотели бы рассказывать. Она будто прочла написанные ими письма, адресованные не ей. Теперь Орхидея знала страхи, радости и потаённые мысли самых близких ей людей, но не была рада этому знанию. Психолог Мишель хвалила её за понимание границ и настаивала на том, чтобы больше не петь при друзьях. При незнакомцах можно, а вот границы близких стоило уважать для собственного же комфорта. Но, раз уж Орхидея обладала этими воспоминаниями, она решила употребить их во благо. Поэтому сейчас, находясь в магловском книжном магазине, Дея пустила Дельфи управлять её телом. Сестра никогда не видела такого обилия художественной литературы. В библиотеке Хогвартса в основном хранились учебные книги, а в поместье Лестрейнджей какие-то учётные списки, история их семьи и пара-другая сборников с короткими рассказами о похождениях магов, где те в конце мучительно умирали. Больше всего Дельфи любила книгу сказок Барда Бидля, которую ей подарил Драко, её кузен. Он на каждый День рождения дарил ей по книжке, но скорее из вежливости, чем из желания по-настоящему её порадовать. Магическая культура была бедна и скупа, поэтому Орхидея решила купить сестре несколько хороших магловских книг и предложила воспоминанию выбрать их самостоятельно. Дельфи в теле Орхидеи носилась между рядами, отчаянно желая захапать себе всё, что видела. Как бы Орхидее ни хотелось подарить сестре всё, что та пожелает, денег у неё было в обрез. Девочке так и не удалось продать собранные ингредиенты, потому что аптекари и торгаши просто не желали тратить своё время на какую-то малявку. Не воспринимали её всерьёз, предлагая прийти с родителями. Объяснять, что ужасы магической Британии в лице её мамы и папы прийти не смогут по причине смерти, а магловского папу она даже видеть не хочет, Орхидея не собиралась. Вместо этого она попыталась создать иллюзию, что она взрослая, но получился невнятный аватар со значительными искажениями, и её сразу прогоняли. Невозможность видеть и, собственно, корректировать собственные миражи огорчала. Пришлось перенестись в Хогвартс и стащить у профессора Снейпа несколько ингредиентов, необходимых для изготовления оборотного зелья. Дея собиралась всё вернуть, как только разживётся деньгами. И за сломанную в первый день учёбы палочку тоже. План был прост. Без возможности заработать деньги продажей ингредиентов Дея решила петь на улицах. Дея выбирала страны, где культ отца не был особо известен, и скрывала татуировку и коротко обрезанные волосы кепкой, желая пока остаться инкогнито. Раз уж все связи с Ричардом были порваны, а она больше не нуждалась во сне для обработки воспоминаний, Орхидея обдумывала возможность возвращения на сцену. Без побочных эффектов в виде шума в голове и тяги ко сну идея стать для тысяч людей божественным символом казалась даже захватывающей. Тем более мама... мама сказала, что Вселенная наделила её способностью создавать богов. Мишель всегда пыталась убедить Орхидею в том, что Лилия имела какие-то планы на её рождение. Дея отмахивалась от этой мысли, но теперь, обладая новыми знаниями, она не могла этого отрицать. Мама выглядела в воспоминаниях волшебников совсем другой. Талантливой, изворотливой и одержимой. Одержимой Лордом, одержимой внешностью, одержимой властью. Подобные люди вполне могли возложить свою жизнь на алтарь какой-то понятной лишь им самим идеи. Мама избрала себе мужчину, которого называла богом, и утверждала, что хочет подарить ему символ превосходства. Глупо полагать, что имени было бы достаточно. А вот некоторых необычных свойств, которые появляются, если душу феникса поместить в человеческое тело... Они имели значение. Только мама не учла, что подарочек до адресата дойдёт не сразу, а когда "мужчина, превосходящий всех других" встретит свою орхидею, она будет выступать на стороне его врага. Но сути это не меняло — мама всерьёз считала, что способна создавать богов. Тогда почему бы Орхидее не стать богом на самом деле? Орхидея планировала прожить месяц на уличном попрошайничестве, а потом обернуться с помощью зелья каким-нибудь взрослым, продать ингредиенты, вернуть украденное в хранилище Снейпа, а на оставшиеся деньги купить подарки, новые учебники и всякие школьные принадлежности. День рождения Дельфи был уже послезавтра, поэтому Дея решила потратить свои небольшие накопления ей на подарок. Выбор был очевиден: книги. Дельфине безумно нравилось читать. Оказалось, что она даже пишет рассказы. Раньше их героем всегда был Лорд Волдеморт, влюблённый в её маму, но после побоев и пренебрежения родители полностью лишились её обожания. Теперь в историях Дельфи фигурировали они — звёздные сестрички, спасающие мир в компании с Мальчиком-Который-Выжил. Когда управляющая её телом Дельфина навалила в корзину целую гору книг, Орхидея вернула себе контроль, поместив личность сестры в стазис. Пришлось большую часть книг выложить обратно на полки. К сожалению, среди отвергнутых вариантов было и "Основание" Азимова. Без значительных знаний в области естественных наук даже маглам трудно было разобраться в книгах такого толка, а для Дельфи это бы и вовсе оказалось неподъёмным чтением. Жаль. Орхидее хотелось бы с кем-то обсудить личность злодея, так напоминающего силами её маму. В корзине остались "Приключения Тома Сойера", "Алиса в стране чудес" и первая часть "Хроник Нарнии". Насыпав на прилавок горку выпрошенных у прохожих монет, Дея подождала, когда продавец подсчитает точную сумму, и ушла с покупкой, обёрнутой в бежевую бумагу. В ночь накануне праздника Дея тайно перенеслась в поместье Лестрейнжей. Чмокнув спящую Дельфину в лоб, она оставила перевязанный бечёвкой свёрток с книжками вместе с запиской у неё на столе и была такова. Конечно, было бы здорово вручить подарок лично, но их связь, несмотря на безмерную любовь к сестре, уже становилась душной. Дельфи, раньше пребывавшая в изоляции от других ребят, не могла насытиться новой дружбой. Месяц дистанции должен был оздоровить их отношения. Итак, зелье варилось, подарок был сделан, денег с трудом хватало на еду, а воровать то, что она не сможет возместить потом, Орхидея не собиралась. У неё был ещё один ресурс, который можно было обменивать на материальные блага. Слёзы. Вот только в цивилизованном капиталистическом мире демонстрировать их целебные свойства она пока не хотела. До тех пор, пока она не вернётся на сцену, Орхидея предпочла бы оставить свою способность в тайне от жителей развитых стран. Поэтому она перенеслась на один из островов, где жили люди, добывающие пропитание охотой и собирательством. Они разговаривали на примитивном языке, не контактировали с внешним миром и порой не брезговали поеданием друг друга.[1] Идеальный вариант для временного проживания и натурального обмена. Орхидее нелегко оказалось войти к ним в доверие. Они настороженно относились к пришельцам, и потому поначалу пытались убить девочку, как когда-то убили свиней, высаженных исследователями на берег в качестве знака доброй воли. Причём мёртвых животных они не употребили в пищу, а закопали от греха подальше. Интровертный народец. Но когда Орхидея, отбившись от копьев, продемонстрировала, что способна избавить их от болезней, поплакав над больным ребёнком, которого уже готовили к погребению, её приняли. У неё появилось отдельное жилище, которое служило для племени аналогом храма. Они приняли Орхидею за Бога, и девочка не спешила их в этом разубеждать. Мысль, что мама бы ею гордилась, согревала её лучше адского огня. Пусть Дея не ела мяса, она охотилась с племенем на кабанов и птиц, метая в них копья. Быстрый бег и азарт заряжали её энергией. Ещё она рыбачила с помощью заточенной палки. Для себя собирала ягоды и фрукты. К тому же оказалось, что животный белок в виде насекомых кажется ей вкусным, в отличие от мяса. Не удивительно, ведь, по сути, была она птицей. Её немногочисленная одежда быстро пришла в негодность. Орхидее ещё в школе приходилось ставить на неё заплаты, но новые прорехи уже было не зашить.[2] Среди жителей острова она ходила почти голой, прикрыв лишь первичные половые признаки шкурой, которую преподнесли ей жители в первый день знакомства. Но шкуры было недостаточно во время вылазок в развитый мир. И тут наконец-то нашлось применение её волосам, которых за год учёбы накопился целый стог! Из них Орхидея соткала ткань, наведываясь ночами на текстильную фабрику в Индии и пользуясь ручным станком. Из получившегося полотна она сшила свободные штаны, рубаху и приятное телу нижнее бельё. Всё белоснежное. Самостоятельная работа дарила больше приятных ощущений, чем просмотр чужих воспоминаний. Но радость была недолгой. Не прошло и двух недель, как девочка перестала испытывать хоть какой-то интерес к происходящему вокруг. Она успела полетать по миру, навестить Боба, попробовать китайских сладостей, поучаствовать в японском летнем фестивале и посмотреть военный парад в Париже. После чего её энтузиазм угас. Она стала ещё более апатична, чем была раньше, живя с отцом. Тогда она хотя бы злилась и грезила о побеге, а сейчас... Встреча с Гарри её растормошила, но теперь, вдали от него, девочка перестала чувствовать себя живой. Она стала выходить к людям только раз в несколько дней, когда голод уже был нестерпим. Большую часть времени она предпочитала качаться на волнах в лагуне, глядя прямо на солнце, напевая под нос пресные песенки, смысл которых ускользал от неё, но казался важным. Daydream (Грёзы) I dream of you amid the flowers (Я грежу о тебе среди цветов) For a couple of hours (Пару часов) Such a beautiful day (Такой прекрасный день)[3] Иногда отсутствие эмоций настолько надоедало ей, что она переносилась на много километров ввысь и падала-падала-падала, чтобы заставить организм выработать хоть немного адреналина. После этих падений она проводила время за рисованием, старательно перенося на бумагу образы, почерпнутые ею из чужих воспоминаний. Орхидея зарисовывала маму и Тома. Эскиз за эскизом. Она оживляла их. Окружала себя ими, разбрасывая листы по всему своему жилищу. Дея пыталась разгадать, что же именно связывало этих двоих. Почему Лилия предпочла его, хотя могла обаять любого другого мужчину, который не стал бы втаптывать в грязь её репутацию. Понятное дело, она влюбилась в него ещё в школе. Чего стоит тот эпизод, когда после матча она пыталась подарить ему только что пойманный снитч, а потом не давала ему уйти, свесившись с метлы вниз головой и выпрашивая поцелуй в качестве награды за победу. К тому моменту Том уже растерял свою популярность среди сверстников, но после того, как двое парней начали целоваться друг с другом, стоило слизеринцу бросить на них злой взгляд, его и вовсе стали сторониться. Много позже, пересматривая воспоминания в омуте, Дамблдор понял, что Том не был причастен к этому поцелую. Лилия тогда свалилась с метлы, захлебнувшись пошедшей из носа кровью. У неё часто без причины шла кровь, особенно во время тестирований, которые она проходила под наблюдением министерских работников, заинтересовавшихся связью её сознания с эфиром. Но лишь после того, как много лет спустя авроры доложили о её умении подчинять других своей воле, Дамблдор сумел сопоставить случаи носового кровотечения с необычным поведением учеников, находившихся рядом с Лилией, и с моментами, когда она вынуждена была творить сильную магию. Это она заставила тех мальчишек поцеловать друг друга, когда они смеялись над Томом. Что интересно, носовые кровотечения порой бывали у сквибов, которым удавалось творить заклинания за счёт собственной жизненной энергии, но магическое поле Лилии всегда держалось на приличном уровне. Альбус списывал всё на особенности её организма. Астению или анемию, что при её худобе совсем не удивляло. Но с конца третьего курса профессор больше ни разу не видел, чтобы у неё шла кровь. Альбус помнил, как вернулся после победы над Гриндевальдом в Хогвартс и не мог сообразить, почему и Том, и Лилия стали восприниматься несколько иначе. Как бы так сказать... Девочка стала более объёмной, а мальчик... опустошённым. Том валялся в медпункте почти две недели, обессиленный и беспомощный, и вышел оттуда незадолго до возвращения Дамблдора. Несмотря на внешние признаки лишения сил, Том легко прошёл третий этап Турнира, придя к финишу первым. Хотя победу даже пытались оспорить, потому как Белослав Строгий — чемпион от Дурмстранга — отстал от Тома лишь на секунду. Зато в безупречности демонстрируемых Риддлом на Ж.А.Б.А знаний и умений сомневаться не приходилось. Альбус пришёл к выводу, что Риддл научился скрывать свои силы. Иногда действительно было разумнее не показывать своего превосходства где бы то ни было. Орхидея сочла, что именно во время отсутствия Дамблдора между Томом и Лилией случилось что-то из ряда вон выходящее. Что-то, что свело их и без того натянутые отношения на нет. Другие ребята как раз вновь стали стремиться дружить с Риддлом, всячески его во всём поддерживая, а его девушка-вейла — самая популярная ученица Шармбаттона — по словам колдомедика и вовсе не отходила от него ни на шаг, нежно заботясь о Томе, пока он лежал в медпункте. Беленькая в то время, казалось, исчезла с радаров. Дамблдор сталкивался с ней только на своих занятиях по трансфигурации — растерянной и задумчивой. Задания давались ей с завидной лёгкостью, которая искренне удивляла не только профессора, но и её саму. Последующие четыре года Лилия была пай-девочкой. Сначала добилась отличных оценок по всем предметам, потом стала старостой своего факультета, а затем и всей школы. Раньше она была взбалмошной, но с четвёртого курса в её поведении прослеживались свойственные Тому черты: спокойствие, внимательность и тщательный подход ко всему задуманному. Она даже носила форму так, как это делал Риддл, надевая на себя слоями сразу все элементы формы: рубашку, свитер, пиджак и мантию. Лилия создавала впечатление исключительно хорошего человека. Помимо того, что она просто приходила на помощь всем ребятам и организовывала группы поддержки для отстающих по разным предметам, Лилия внесла неожиданный запрет на физические наказания, за которые раньше были ответственны старосты. Она обсуждала проект с Дамблдором и директором Диппетом. Профессор поддерживал её всеми возможными способами, радуясь, что в его школе растёт кто-то с такими непробиваемыми моральными принципами. Хотя был эпизод, когда профессор Слизнорт пытался донести до Альбуса, что Лилия не такая уж хорошая девочка, что в её голове роятся мысли, от которых душу пробирает леденящий ужас. Гораций поведал, что девочка сама рассказала, как в детстве безжалостно, совершенно не колеблясь, убила собаку. Но Дамблдор не видел в её текущем поведении ничего, что вызывало бы подозрения, и потому не переживал по поводу возможных её проступков в прошлом. Он и сам в юношестве был тем ещё хулиганом, и его голову захватывали крайне мрачные мысли. В конце концов, не просто же так к нему привязался феникс. Дамблдор пророчил ученице великое будущее, и Лилия не подвела его, став невыразимцем. Выдающимся невыразимцем. До Дамблдора дошли слухи, что она здорово продвинула проект по ограничению взаимодействия магов с магловскими электроприборами и оружием. В школе вообще не касались эфирного плана, предпочитая говорить, что это миф, но особые магические умения Лилии позволяли ей проникать в эфир едва ли не до уровня физических и магических законов, потому в Отделе тайн девушку особенно ценили. Когда Дамблдор имел неудовольствие узнать, что она собирается увольняться, он тут же отправился к ней на встречу, чтобы переубедить. Он приводил аргументы, которые могли бы переубедить любого, но Лилия лишь отшучивалась, явно не понимая последствий стирания из памяти столь больших промежутков времени. И лишь услышав о Томе, она изменилась в лице, мгновенно погрустнев. Именно этот момент представлял для Орхидеи интерес. Дамблдор рассказал, что мистер Риддл, который был не менее, а может и более талантлив, чем Лилия, теперь губит свою жизнь в жалкой конторе по перепродаже артефактов и драгоценностей, и что профессор не хотел бы и для неё подобной судьбы. В тот момент мама отвела глаза и демонстративно сделала глоток из чашки. Она выглядела... виноватой? Но более важно было то, что для неё работа Тома оказалась новостью. — Вы так жестоки, профессор. Столько лет я пыталась не думать о мистере Риддле, а вы так просто решили пристыдить меня рассказами о нём... — грустно вздохнула Беленькая и, сунув Дамблдору корзинку со свежей выпечкой, распрощалась с ним. Можно было заключить, что ни в школьные годы, ни во время работы в Министерстве мама не контактировала с Лордом после его выпуска. Значит, они встретились позже. Как им удалось не только возобновить общение, но ещё и начать романтические отношения — весьма странные и болезненные, но всё же романтические — оставалось загадкой. Лестрейндж-старший в воспоминаниях Беллатрисы упоминал о том, что Лорд пришёл и подчинил её себе, освободив аристократов от её чар. Но как можно было подчинить ту, которая управляет другими силой мысли? Либо на Тома не действовала её магия, либо Лилия любила его настолько сильно, что преклонилась перед ним добровольно. Второе казалось более правдоподобным, но не столь уж и однозначным. То, как Лорд обращался с ней на людях, сильно разнилось с тем, что происходило у них в спальне. Пусть Орхидея увидела лишь один эпизод, но... Том позволил нацепить на себя ошейник, воспринял пощёчину как должное, ублажал её языком. Даже в современном сексуально раскрепощённом обществе мужчины редко шли на такое. Да и не это было главным! Он сказал, что любит её! Когда Лилия говорила с Беллатрисой, она упоминала важность контекста. Это давало Орхидее надежду на то, что мама была чем-то большим, чем ослеплённой любовью последовательницей, забывшей о достоинстве. Что контекст их с Лордом отношений был не столь очевидным, как казалось со стороны. Сейчас Орхидея жалела, что не прочла воспоминания Волдеморта, когда он был так близко. Когда был ещё жив. Тогда бы она многое узнала про маму! Любимые всегда оставляют самые яркие воспоминания. Сколько вопросов получили бы ответы... Хотя один вопрос всё равно остался неразрешённым. Являлась ли Орхидея дочерью Лорда? Сам он, очевидно, был в этом абсолютно уверен. Трудно представить, чтобы он дарил подарки чужому ребёнку. Но он ведь мог и ошибаться. Во-первых, Орхидея всё равно появилась на свет семимесячной. Из-за соединения человеческого тела с душой феникса она развилась так, что стала выглядеть полноценным здоровым существом. Потому в клинике она уже воспринималась доношенной малышкой, родившейся в срок, что и заставило Ричарда невзлюбить её. А в суде речь шла о беременности в полтора месяца. Значит, и зачатие должно было произошло не позже декабря. Но будь Орхидея зачата в декабре, она бы и родилась девятимесячной. Конечно, всегда можно было аппелировать к иллюзиям, но в чём был смысл показывать малышку недоношенной, если миражи матери всё равно испарились с её смертью. Сплошная неопределённость. Для понимания нужно было знать, когда точно Лорд с её мамой последний раз имели риск зачать ребёнка. Во-вторых, Орхидея не умела разговаривать со змеями. Парселтанг — особенность Слизерина и всех его наследников. Орхидея, как и Дамблдор, считала, что способность передаётся исключительно по мужской линии. Но Дельфина, будучи особью женского пола и настоящей дочерью Волдеморта, разговаривала на парселтанге! Прочтя её воспоминания, Орхидея начала понимать отдельные слова на змеином, но просто взять и начать общаться со змеями она не могла. Но и это не могло послужить стопроцентным опровержением её с Лордом родства. Фениксы со змеями были несовместимы. Вполне возможно, что золотая душа просто блокировала все слизеринские способности, вступив с ними в конфликт. Вот о чём Орхидея думала, когда искусственно накачивала себя адреналином. Но гормональный всплеск затухал, а вместе с ним и её эмоции, её желание узнать правду. Дея переставала рисовать, переставала думать. Она лишь механически выполняла запланированные действия, то и дело переносясь в Хогвартс, чтобы помешать оборотное зелье или добавить в котёл следующий ингредиент. В остальное время она заплывала в лагуну и, раскинув руки в стороны, лежала на воде, позволяя волнам качать себя. Раз волна. Два волна. Ослепительное солнце. Организм затребовал опорожнения. Мимо пролетела птица. Прошло несколько дней. Захотелось есть. Когда голод в очередной раз дал о себе знать, Орхидея вернулась к племени и попала на их праздник огня. Она взяла миску с какой-то кашицей, оказавшейся толчённой смесью ягод, гусениц и кузнечиков, и уселась подальше от костра и толпы, равнодушно наблюдая за дикими плясками и прыжками через огонь. Орхидея зачерпывала зелёное месиво и слизывала его с пальцев, когда племя начало соревноваться в том, кто выдержит наиболее сильную боль. Один из мужчин то и дело бросал взгляды на Орхидею и хитро улыбался, иногда даже подмигивая ей. Он и победил, с первого раза нанеся себе очень глубокую рану, проходящую прямо через грудь. Он оказался безоговорочным победителем, после него никто не стал выступать. Получив в награду особое ожерелье из ракушек, он ещё постоял в толпе, наслаждаясь вниманием, а когда люди вернулись к развлечениям, он отдалился от племени и подошёл к Орхидее. Он попросил залечить его. Дея отказалась. Он сам принял решение нанести себе настолько глубокую рану. Пусть теперь мирится с последствиями, плакать из-за его тщеславия девочке не хотелось. Он попросил настойчивее, даже перешёл на крик. Орхидея отвернулась, желая спокойно поесть. Но и это не навело его на мысль о неправомерности его действий. Мужчина ухватил Дею за руку, которую она как раз окунула в миску. Из-за рывка она мазнула пальцами себе по лицу, размазав на щеке зелёную смесь с торчащими из неё лапками кузнечиков. Наглец сказал, что она должна залечить его. Как и во времена жизни с отцом, сквозь апатию легко пробился гнев. Она часто лечила жителей племени от самых разных ран, и они уже привыкли. Перестали считать это щедростью. Возомнили, что Орхидея им должна. Решили, что её можно использовать. Как использовал отец, как хотел использовать тот похититель. Похоже, они перестали считать её своим богом. Теперь она стала их слугой. Мужчина проявлял неуважение к ней прямо на празднике огня. Празднике по сути своей в её честь. Неприемлемо. Подчиняясь импульсу раздражённой Орхидеи, адский огонь охватил мужчину и превратил его в пепел. Всё произошло в мгновение ока. Ветер подхватил пепел и понёс его в сторону жителей, которые прекратили веселиться и, замерев, смотрели в сторону Деи. Все как один. Девочка вновь обмакнула пальцы в кашицу и вложила их в рот, облизывая. В установившейся тишине было слышно лишь её причмокивание и треск поленьев в костре. Люди молчали. Орхидея молчала. Она думала, что сейчас люди схватятся за копья и снова попытаются её убить. И ей было всё равно. Не смогут ведь. Не было ни страха перед гневом толпы, ни сожалений об убитом ею человеке. Она сидела и ела, будто всё только что произошедшее было в порядке вещей. И племя решило, что так и должно быть. На празднике огня одного из них именно огонь и пожрал. За проступок. Их бесконечно дающий бог разгневался и стал богом карающим, продемонстрировав свою настоящую силу. Первым на колени встал шаман. Затем вождь. Их примеру последовало всё племя. Они вскинули руки к небесам, а затем пригнулись к песку, склонив перед Орхидеей головы. — Дея, эта игра в бога зашла слишком далеко! Ты снова убила человека! — Мишель отошла от шока и подскочила к центру пятна, нависнув над его хозяйкой. — И это их впечатлило. — Они глупые каннибалы. Они не знают, что жизнь человека бесценна! Но ты-то должна это понимать! И если прошлый раз я ещё могу принять, то в этот раз... Он ведь не угрожал тебе, Дея, он просто просил помощи. — Он делал это без уважения. И ты посмотри, сколько уважения я получаю теперь, после всего одной короткой вспышки. Иногда лёгкий путь даёт лучший результат. — Дело не в уважении или результате! Ты возомнила себя богом, но ты не бог. Ты делаешь себя просто убийцей. — Я могу лечить их. Разве не это делал Иисус? — Сравнивать себя с мессией — это уже богохульство, Дея. Пожалуйста, перестань. Вернись к Гарри, с ним ты начинаешь вести себя нормально. С ним ты начинаешь понимать, что такое эмпатия. Перестань воображать себя богом. Орхидея поднялась и пошла к преклонившейся перед ней толпе. Её посетила одна презабавная идея. — Я могу доказать тебе, что не воображаю. Смотри. Я не хуже Иисуса. Она вызвала огонь. Язык пламени — тонкий, в форме ножа — взметнулся и рассёк плоть Орхидеи, отделяя правое предплечье чуть ниже локтя. Огненное лезвие сразу прижгло рану. Никакой крови, лишь приятный запах хорошо прожаренного мяса. Дея подняла руку с песка и протянула её шаману. — Приимите, ядите. Сиё есть Тело Моё.[4] — Орхидея процитировала Библию. Слова были просты для перевода даже на их примитивный язык. — Я забрала часть от вас и отдаю часть от меня. Дрожа от благоговения, шаман взял протянутую ему конечность, подскочил и объявил о значимости случившегося всем в своём племени. Орхидея не стала дожидаться дальнейшей реакции. Рука теперь ныла, мозг не понимал, почему больше не получает сигналов от одной из частей тела. Девочке хотелось быстрее вернуться в лагуну, чтобы погрузиться в воду, расслабиться и снова перестать о чём-либо думать, глядя на ночное небо. Но, сделав пару шагов, Орхидея замерла. Этот акт саморасчленения можно было сделать не столь бессмысленным. Девочка обернулась и громко попросила утром принести ей оставшиеся от руки кости. Люди согласно затрясли головами, не смея перечить. Их бог огня на праздник в его честь преподнёс им собственную плоть, забрав взамен одного из них. Если после соприкосновения со святыней нужно лишь вернуть косточки, то они не смели выказывать недовольства. — Видишь, я могу накормить их своей плотью. Как бог. — Иисус называл своей плотью хлеб. Он не калечил себя. — Значит, я даже лучше. — Хорошо. Рада за тебя, всемогущее бессмертное дитя. Похоже, тебе больше не нужен советник. — О чём ты? — Раньше ты меня слушала, Дея. Когда жизнь с отцом изматывала тебя. Когда хотелось сбежать, но не получалось. Когда ты пыталась покончить с собой. Но теперь, что бы я ни говорила, у тебя на всё есть своя точка зрения. — Тебе больше нравилось, когда я была беспомощной? Нравилось, что я вечно искала утешения в твоих нравоучительных монологах? — Дело не в твоих страданиях, Дея. Пусть твоей матери нет рядом, ты отравлена её одержимостью. Словно она маячит позади тебя, словно управляет твоей волей, как делала это с другими. Но ты сама вырастила иллюзию и радостно подчинилась ей. Любой ребёнок хочет, чтобы родители гордились им, но у тебя это желание извратилось. В надежде угодить иллюзии матери ты возомнила о себе невесть что, начала совершать бесчеловечные поступки и оправдывать это совершенно безумным убеждением, что ты выше людей, что ты бог. — Если я умею делать то, что приписывают богам, то я и есть Бог. И я готова брать на себя ответственность за свои действия.[5] — Ты не прислушиваешься к голосу разума, Дея... — С каких пор ты стала голосом разума? Мишель отреагировала так, будто ей дали пощёчину. Она отшатнулась от фигуры Орхидеи, смотря на неё, как на чудовище, а потом огорчённо покачала головой. — Как хочешь, Дея. Тогда я ухожу. И, не дожидаясь ответа, женщина вышла за пределы пятна, добровольно отправив себя в стазис. — Нет, Мишель, ты нужна... — но женщина уже не слышала слов Орхидеи. Девочка не стала вытаскивать воспоминание обратно. Пусть это была не настоящая Мишель, а лишь её проекция, у неё всё же должно было быть право выбора. Орхидея заплыла в лагуну и перевернулась на спину. Руку сильно саднило, и солёная вода лишь добавляла дискомфорт, но мерное покачивание на волнах успокаивало Орхидею, погружая её в транс. They say we are what we are (Говорят, мы такие, какие мы есть) But we don't have to be (Но мы не обязаны такими быть) I'm bad behaviour but I do it in the best way (Я плохо себя веду, но делаю это как нельзя лучше) I'll be the watcher of the eternal flame (Я буду хранителем вечного огня) I'll be the guard dog of all my fever dreams (Я буду сторожевым псом всех своих горячечных видений)[6] Из-за спора с Мишель девочка вспомнила, как чувствовала себя год назад, находясь во власти отца. Как же так вышло? Тогда Орхидея хотела лишь покоя. Та жизнь изматывала её, лишая сил и амбиций. Но теперь, когда сон ей больше не требовался, когда в голове установилась тишина, когда она ощущала в себе невероятное могущество, ей больше ничего не мешало думать о своём будущем. Каким оно будет после выпуска из Хогвартса? Имущество матери записано на отца, к которому не хотелось возвращаться, так что ей придётся как-то устраивать свою жизнь самостоятельно с нуля. Можно было охотиться на пауков в Запретном лесу и продавать их яд, а после школы взяться за возобновление своей религиозно-певчей карьеры. Быть символом культа, которым заправляет другой человек — такое себе удовольствие. Но ситуация станет совсем иной, если Орхидея сама начнёт руководить тем, что уже олицетворяла. Приспешники Волдеморта носили татуировки. Забавно. Среди её зрителей тоже были люди, набившие на запястьях такой же глаз, как у неё на лбу. Они знали, что являются частью Орхидеи, и хотели, чтобы Орхидея была их частью. Может, и возможный папочка гордился бы ею? Было приятно думать, что гордился бы. Даже если бы оказалось, что на самом деле он не отец. Важно было его хорошее к ней отношение. Ричард за всю жизнь не был с дочерью так добр, как самый злобный и могущественный сукин сын на свете, знающий её меньше года. Дея поймала себя на том, что слегка злится на Гарри, прикончившего Лорда, и сразу переключила мысли. Наверное, Мишель была права. Наверное, у Орхидеи действительно проблемы с гневом, если она только что готова была обвинить в смерти папы лучшего друга, как это делала Дельфина в первые дни их знакомства. Собственные ошибки неприятно признавать. Даже если ты феникс, созданный для регуляции добра и зла в мире. Настоящим птицам не приходится иметь дело с собственной человеческой природой, только с чужой. Это стократ легче. Тот самый случай, когда в своём глазу трудно разглядеть бревно, зато над другими шефствовать любой горазд. Гибриду же приходилось бороться не только с демонами подопечного, но и с собственными. Орхидея всё ещё не понимала, почему её тянуло и к Гарри, и к Лорду. По правилам феникс мог привязаться только к одной душе, принадлежащей могущественному и опасному для мира волшебнику. Лорд идеально подходил под это описание, но Гарри был одним из самых добрых мальчиков, каких Дея встречала. Может, из-за единения с человеческим телом её фениксову душу стало глючить? К сожалению, Орхидея попала в уникальную ситуацию, и на её вопросы нельзя было найти ответы ни в одной книге.

***

На утро шаман, как и было оговорено, пришёл, чтобы вернуть богине огня кости, оставшиеся от её предплечья. Наличие у девочки обеих рук — правая отросла за ночь — привело его в восторг. Орхидея разглядывала его с не меньшим интересом, чем он — её. Шаман был самым пожилым человеком в племени. Ещё вчера. Сейчас же перед ней, не смотря на седую бороду, стоял лучезарный юноша. Он лопотал слова благодарности, рассказывая, что каждый в племени после принятия внутрь божественного дара омолодился. Орхидея захотела увидеть это собственными глазами. Вернувшись к племени, она осмотрела встречающую её толпу. Как и вчера, здесь бегало много детей. Изменения были в другом. Орхидея не могла найти взглядом тех, чей возраст превышал лет двадцать. В юношах и девушках девочка узнавала вчерашних взрослых, переступивших порог тридцати, сорока, даже пятидесяти лет. Все они теперь были молоды. Cause we could be immortals, immortals (Ведь мы могли бы стать бессмертными, бессмертными) Just not for long, for long (Совсем недолго, недолго)[6] Она спела, чтобы увидеть, каким именно образом они употребили в пищу её руку. Как оказалось, её плоть не обрабатывали термически. Никак. Аккуратно отделив мясо от костей, они разделили его поровну между каждым жителем племени. Они поглотили свою богиню сырой. Их сны в эту ночь были тревожными: тело испытывало то, к чему было не привычно. Вместо того, чтобы продолжать медленно стареть, их организм стремительно молодел. Это был настоящий стресс, но зато утром они очнулись такими, какими были в двадцать лет. Здоровыми и энергичными. Их богиня дала им новые тела. Новую жизнь. Забрав взамен всего одну. Они сочли это не просто выгодным обменом, а настоящим даром. Орхидея была Богом не только в своих фантазиях, но и в их глазах.

***

Дея уже перенимала профессиональные навыки для того, чтобы выполнить определённую задачу. Она изучила воспоминания индийской женщины, которая работала за ткацким станком. Не зная, куда девать свои не уничтожаемые копны волос, Орхидея превратила их в белоснежную шёлковую ткань, из которой сшила себе простейшие штаны и рубаху. Одежда получилась приятной телу и на удивление прочной. Прочнее кевлара. Теперь же, переняв навыки другого профессионала, она держала в руках свою собственную лучевую кость и, создав огненное лезвие, строгала, придавая ей заострённый вид. Рядом лежало золотое перо. Орхидея вытащила его из собственного хвоста во время последнего превращения. Ей пришлось потратить несколько дней на поиски Грегоровича, известного своими палочками, которые он изготавливал индивидуально для каждого клиента. Из-за такого подхода Орхидея и выбрала его, а не Олливандера. Она переняла его навыки, чтобы изготовить палочку из особых материалов для особого человека — себя. Как оказалось, именно у Грегоровича её мама и заказала некогда свою палочку. Маленькой девочке с плохим английским явно чего-то не доставало. Грегорович не мог понять, чего именно, но профессиональное чутьё его никогда не обманывало. Он начал записывать в блокнот детали, которые помогли бы ему в работе. "Низкая, тощая, правша, нестабильное поле, невнятное излучение сознания..." Привстав на цыпочки, девочка заглянула в его записи. — Мне быть нужен палочка для левый рука. — Палочку делают для ведущей руки. — Я пользовать только левый рука. Грегорович раздражённо начал препираться с девочкой. Будет ещё какая-то мелочь указывать, как ему делать свою работу. Он же чётко видел, что она правша. Но она начала паниковать и нервничать, и от стресса у неё потекла кровь из носу. В этот момент мастер смирился и сказал, что сделает ей палочку для левой руки, но если она посмеет потом жаловаться, он лично наколдует ей бородавок. Девочка казалась ему неоднозначной. Миленькая, крохотная, улыбчивая, настоящее солнышко, но её рассказ о себе сильно смущал. Русская, живущая среди нацистов, но не демонстрирующая ни толики страха? Либо она слишком глупая, чтобы понять шаткость своего положения, либо достаточно умная, чтобы даже в неблагоприятных условиях чувствовать себя прекрасно. Интуиция подсказывала, что девочке подойдёт нечто, напоминающее ритуальное оружие — короткая палочка в виде заточенного клыка с рукоятью. Если пойдёт в ритуалистику, сможет сама добавить режущий край. Ну а на нет и суда нет, будет простая безобидная деревяшка. Чтобы подчеркнуть контрастность хозяйки, он добавил в палочку с агрессивным видом нежнейшую из возможных сердцевин — волос вейлы. Теперь Орхидея пользовалась его знаниями. Попавшая на пятно личность Грегоровича была в восторге, ведь подобранные девочкой материалы были буквально её продолжением. Волшебники всегда стремились подобрать себе палочку, которая стала бы их частью. В этот раз палочка действительно была частью волшебницы! Кость и перо, взятые у неё самой, оказались идеальной основой. Конечный результат напоминал Волдемортову палочку. Та состояла из дерева, но была похожа на кость — белую и искривлённую. К тому же, внутри тоже было перо феникса. И не абы какого, а Фоукса — "наставника" Деи. Единственный случай, когда феникс отдал два пера. Второе стало сердцевиной для палочки Гарри Поттера. Когда работа была закончена, Орхидея крепко обхватила свою новую палочку и взмахнула ею, описав в воздухе круг. Чистый восторг! Ощущение было такое, будто палочка была естественным продолжением её руки. Ещё одной конечностью. Орхидея даже чувствовала ветер, обтекающий кость, хотя с точки зрения физиологии это было невозможно. Заклинания срабатывали, как только Орхидея о них думала. Ей не приходилось произносить формулу вслух. Похоже, ей удалось выделить некую разновидность невербальной магии, когда не требуется излишней концентрации для усиления мыслей. Ведь палочка теперь была не просто инструментом, палочка была своей владелицей и знала все её мысли. И что лучше всего: Дея теперь не испытывала боли при колдовстве! Пропало чувство неестественности при попытках применять магию людей. Да и ту теперь можно было использовать, не боясь, что её отследят и исключат. На изготовленной собственноручно палочке не стояло никаких отслеживающих чар. В школе она собиралась продолжать использовать свою первую палочку, чтобы никто и не подумал, что у неё есть дубль. Но куда деть новый инструмент? Носить с собой и одну палочку было неудобно, а уж две, одну из которых ни в коем случае нельзя было бы показывать, и подавно. Её кость являлась её частью, а, значит, должна была обладать её магическими свойствами. Орхидея вскоре подтвердила эту теорию: новая палочка реагировала на призыв и тоже могла переноситься в огне из любого места прямо в руку хозяйки. А раз уж тело Деи было огнеупорным, для палочки не нашлось лучшего места хранения, чем жерло действующего вулкана. Уж лава ей не повредит. Зелье наконец-то настоялось. Под иллюзией невидимости Орхидея посетила парикмахерскую в Париже, чтобы исключить возможность столкновения с выбранным человеком в Англии. Посидев там немного, наблюдая за посетителями, она подобрала волосы одного эффектного седовласого мужчины со светлыми глазами. В нём с первого взгляда был виден профессионал любой области, какую только можно представить. Он внушал доверие. Девочка позаимствовала одежду из его же гардероба на пару часов, пока он был на работе. Обернувшись этим мужчиной, она уверенной походкой вошла в аптеку, располагавшуюся в Косом переулке. Увидев перед собой такого почтенного господина, колдофармацевт ни на секунду не усомнился в его состоятельности. Орхидея выложила перед ним колбы с ядом акромантула, рог единорога и крохотную пробирку с фениксовыми слезами. У фармацевта загорелись глаза от такого богатства — все ингредиенты были крайне редки. — Столько яда в жизни не видел, как вам удалось? — Я охотник. Специализируюсь на магических существах категории ХХХХХ. — Орхидея сочла эту легенду весьма ёмкой и интригующей. На лице фармацевта читались сомнения. — Яд и рог не вызывают подозрений, но слёзы феникса... Очень редкие. Трудно поверить, что кому-то удалось добыть такое количество... Орхидея мысленно усмехнулась, вспомнив погреб отца, некогда забитый бутылками с её слезами. Знали бы маги, что какой-то магл не испытывал никаких неудобств с получением столь ценной жидкости. Дея молча взяла руку фармацевта и, надавив на тыльную сторону его ладони пальцем, прижгла кожу. Мужчина едва не задохнулся от боли, сдерживая крик, и уже вытащил палочку, чтобы выпроводить наглеца, но Дея капнула на ожог совсем крошечную капельку слёз. Ожог тут же исчез, не оставив даже шрама. Боль тоже пропала. Фармацевт дулся, ссыпая в мешочек Орхидеи гору монет, но когда удовлетворённая сделкой девочка уже собиралась уходить, он оживился. — Как вас зовут? Мы могли бы договориться о долгосрочном сотрудничестве. — Я хочу остаться инкогнито. Когда появится товар, я сам к вам приду. Сойдясь на этом, они распрощались. Орхидея в том же облике седовласого, но привлекательного и обаятельного мужчины, бродила по магазинчикам Косого переулка в поисках подходящих подарков для Невилла и Гарри. Она то и дело ловила на себе взгляды ведьмочек самых разных возрастных категорий. В магической среде из-за кровосмешений наблюдался дефицит красивых мужчин, и такое внимание было объяснимо. Одна дама расхрабрилась и дала мужчине свой адрес, сказав, что будет рада получить от него сову, а в магазине растений Орхидее предоставили хорошую скидку. Она даже задумалась над тем, чтобы дать этому образу имя. Что-нибудь, что не очевидным образом описывало её природу. Интересно, были ли в магловской мифологии люди, обращавшиеся в птиц? Разобравшись с делами, Орхидея вернула позаимствованную одежду в шкаф мужчины, заменила украденные в кабинете зельеварения ингредиенты, там же оставила деньги за некогда сломанную Снейпову палочку, а потом посетила пещеру, в которой хранила свои вещи. Таскать всё с собой было очень неудобно. Да и подарок Гарри нужно было хоть и на день, но спрятать где-то. Ей бы хотелось найти место, в которое точно никто случайно не забредёт в порыве исследовательского любопытства. Подумав об этом, Орхидея слетала в Японию и купила там замеченный ранее стеклянный шар, в который была встроена пагода — японский домик с причудливой крышей. При встряхивании добавленные внутрь крохотные листья сакуры поднимались "в воздух", а потом плавно опускались вниз. Очень красиво. С помощью заклинаний Орхидея собиралась расширить внутренние пространства домика в шаре, удалив оттуда жидкость, и сделать там себе квартирку с антиаппарационным барьером, где можно было бы без страха хранить волосы и собранные ингредиенты. Да и просто отдыхать. Приготовления были окончены. Осталось выждать ещё один денёк, а потом забрать своих друзей и отправиться весёлой компанией в поместье Лонгботтомов, куда их пригласили новообретённые родители Невилла.