Эфир

Когда последний человек был включён в карточный цикл, выпав из долговременной памяти, Орхидея всего одним лёгким усилием воли смогла пробудиться. Она лежала на постели с кованными спинками на огромных подушках, поверх одеяла, с вытянутыми вдоль тела руками, совсем как куколка. Да и одета была так же — в пышное белое платье, как у принцессы. Её седые волосы были тщательно вычесаны и разложены кругами по всей постели, а также развешаны на решётке в изножье. Такими длинными они ещё никогда не были. Ричард срезал их раз в неделю, чтобы продавать получившуюся косу. Дея соскочила с постели и принялась ходить по комнате, чтобы волосы размотались. Те скользили друг по другу с тихим мягким шорохом и, когда они распрямились, Орхидея задрожала от ужаса. Она провела тут около месяца. До того, как исчезнуть, похитивший её маньяк посещал концерты Мертворожденной с завидной регулярностью. И, конечно, она знала, что он планирует. На момент, когда он перестал приходить, Орхидея уже знала, что для своего злого умысла он купил домик в заброшенной деревеньке. Она называла Ричарду адрес и даже записала его на случай, если похищение всё-таки произойдёт. Чтобы отец смог быстро её найти. Хуже жизни с тираном, считающим тебя вещью, может быть только жизнь с маньяком, видящим в тебе святыню. В первом случае Орхидея знала правила игры, а во втором... Её пленителю могло взбрести в голову всё, что угодно в самый неожиданный момент. Например, осквернить святыню. Если, конечно, уже не осквернил. Орхидея поёжилась. Что бы мужчина ни сделал, пока она спала, она не сможет этого узнать, пока не заглянет в его голову. Разбудить её такими действиями он не смог бы, а следы на теле исчезли бы уже через пару секунд. Так что единственным свидетельством того, что над ней надругались, были его воспоминания. И даже если ничего такого он за этот месяц так и не сделал, Орхидее не хотелось рисковать, заглядывая в его голову — а похитил он её именно ради этого, ради пения. И уж тем более не хотелось оставаться, выжидая, когда он сделает с ней что-нибудь, пока она в сознании. Нужно было выбираться, и как можно скорее. У отца был целый месяц, чтобы прийти ей на помощь. Либо он не захотел, либо у него возникли какие-то проблемы. Так что рассчитывать приходилось лишь на свои силы. Дея исследовала комнату. Обставлена она была очень по-девчачьи: столик с большим зеркалом и резными ящичками, плетённый пуфик перед ним, уже знакомая кровать с шёлковым бельём, большой шкаф, заполненный другими пышными платьями, комод с мелочёвкой вроде нижнего белья и носков, море мягких игрушек, аккуратно расставленных в углу, и обрез её косы, повешенный в рамку на стене. А часть подвала занимала лестница наверх, отгороженная стеной от остального помещения. Железная дверь, ведущая наружу, внутри была совершенно плоской — отсутствовала ручка. Выделялось лишь отверстие для ключа. Видимо, за него дверь и тянули на себя. Воспоминания Петуньи Дурсль мигом всплыли в голове. Вот её сестрёнка держит на ладони сорванный цветок и тот распускается будто по волшебству. Вот она получает письмо из Хогвартса — точно такое же, какое мама показывала в своей сказке про Томми — и узнаёт, что на самом деле является волшебницей. Вот читает свои толстые книжки: зельеварение вместо алгебры, "Фантастические твари и где они обитают" вместо биологии... До магического совершеннолетия Лили не разрешалось колдовать вне школы, но как только ей исполнилось семнадцать, она не упускала случая продемонстрировать все свои умения. Лили показывала домочадцам некоторые простые заклинания. И одно из них являлось именно тем, что Орхидее сейчас было нужно. Вот только сработает ли оно вот так, без волшебной палочки? Дея ничему и никогда не обучалась сама, даже ходьбе, речи и письму. Знания уже содержались в её голове в виде чужих воспоминаний, когда она только-только начала осознавать себя. И сейчас она впервые в жизни училась на чужом примере. Но обучение чему-то значило... провал. Редко у кого получалось сделать что-то с первого раза. И у Орхидеи тоже не получилось. Когда она, касаясь замочной скважины, произнесла "Алохомора", всё её тело тут же скрутила нещадная боль. Ощущения были такие, будто ей на живую вынимали кости из тела и взрезали мышцы. Тем не менее спазмы быстро пропали, как будто их и не было. Орхидея произнесла заклинание ещё раз, и всё повторилось. А замок так и остался запертым. Тем не менее, девочка не сдавалась. По-всякому прикладывая руки и по-разному напрягая мышцы, она повторяла заклинание, но ничего не менялось. Значит, магия без палочки действительно не работала. Хотя это было странно, ведь детская магия как-то же проявлялась без неё и даже была подконтрольна своему хозяину. Но, возможно, это касалось только нескольких видов магии, а остальные нужно было колдовать через палочку и учиться этому в школе... Так что сейчас рассчитывать можно было лишь на собственные силы. Орхидее нужно было как-то забрать у похитителя ключ и успеть вспорхнуть вверх по лестнице, открыть замок, выскочить за дверь и запереть её, чтобы поменяться с ним местами. Чтобы уже он оказался заперт, а она вернула себе свободу. Девочка посмотрела на свои тонкие руки. И как она собирается справиться ими со взрослым мужчиной? Это невозможно. А в комнате не было острых предметов, которыми можно было бы его ранить и ослабить. Всё, что она могла поднять, не сумело бы принести значительного вреда. А чего-то тяжелее, что можно было бы обрушить похитителю на голову, он предусмотрительно не оставил. Разве что кровать и шкаф... Но умей она поднимать такие тяжести, то и проблемы бы не было — она бы просто подняла самого мужчину и бросила бы его в стену. За дверью послышались шаги. Когда ключ вошёл в замочную скважину, раздалось железное клацанье. Времени на раздумья больше не было. А помочь ей могло только чудо. Но чуда не происходило. Вместо этого её взгляд упал на рамку с её косой.

***

Мечта Винсента осуществилась месяц назад, но счастливым это его не сделало. Он полюбил эту девочку в тот самый миг, когда увидел по телевизору её большие печальные глаза. Тогда ещё никто и представить не мог, что она из себя представляет, но Винс сразу понял, что перед ним — не просто ребёнок. Орхидея была послана на Землю Богом ради воплощения своего великого замысла. Но вместо того, чтобы воспринимать её всерьёз и внимать её слову, из неё сделали посмешище. Обезьянку, которая пела по указке отца уродам, которые даже не замечали, как она страдает прямо у них на глазах. Но Винс никогда не был слепцом. Он смотрел на мир открытыми глазами, пока другие предпочитали зажмуриться и идти по жизни, не замечая даже того, что у них перед носом. А перед носом у них была святыня. Да, этот напыщенный Ричард Амброуз прямо заявлял, что Мертворожденная благословлена Богом, но верил ли он в это? Или он был всего лишь бизнесменом, придумавшим легенду для певички, которую любыми правдами и неправдами желал раскрутить? Винсент сразу понял, в чём подвох. Никто на самом деле не верил в божественную природу Орхидеи. Им просто нравилось слушать её песенки, а остальное было... не важно. Хотя ничего важнее этой девочки в мире не существовало. Винс никогда не был особо одарённым. Не отличался талантами, не обладал харизмой и даже усердие ему свойственным не было. Как оказалось, раньше у него просто не было цели. Теперь ему нужны были деньги, чтобы покупать её диски и билеты на её концерты... И косу. Он купил обрезанную белоснежную косу, хотя и не понимал, как их удавалось штамповать с такой скоростью. А ещё ему было стыдно. Люди не верили, что Мертворожденная действительно способна читать воспоминания, но Винс знал, что это правда. И ему было бы стыдно слушать её в живую, если бы он оставался таким же неудачником, как и раньше. Поэтому он начал крутиться, как белка в колесе. Когда у него появилась цель, жить стало так легко. Он просто делал всё ради неё. И у него получалось. Но что-то его смущало. Когда первичный восторг схлынул, он начал замечать всё больше странностей и несостыковок... Во всей этой показухе было что-то неправильное. И, когда семью Амброуз по заявлению одной из нянечек проверяли органы опеки, Винс наконец-то узрел. Его ангел страдал. Прямо у него на глазах. Винс просто обязан был спасти её от этих злых людей. Он молился Богу, чтобы понять, как ему поступить, и в какой-то момент его озарило. Не могло быть, чтобы Бог позволил издеваться над его посланницей без умысла... Это всё было испытанием. На эмпатию. На сочувствие. На добродетель. Винсент разгадал божий замысел. Тот, кто заметит страдания Орхидеи и спасёт её, будет достоин... Чего? Это было очевидно. Её. Девочка являлась и испытанием, и наградой одновременно. Все остальные не были достойны слушать её пение. Только Винс был. И он начал действовать. Поначалу он даже не знал, как подступиться к этому делу. Ричард слишком тщательно оберегал свою дочь. Даже когда он уходил по своим делам, рядом с ней оставалась нянечка. Мэнор Амброузов, как и гостиницы, где Ричард оставлял Орхидею, всегда сопровождались охраной. Винс не знал, как незаметно добраться до девочки, а потом ещё и вывести её оттуда. Но всё изменилось, когда новенький нянь надоумил Ричарда купить и модифицировать трейлер, чтобы оставлять там Орхидею без присмотра. Винс прятался. Винс следил. Винс ждал. И Винс дождался. На сцене что-то произошло. До Винса доносились громкие крики. А потом Ричард вынес оттуда Орхидею. Такая маленькая, такая беззащитная... Вся в крови... Она безвольно висла на отцовских руках. Сердце Винсента сжалось от жалости. А потом... Ричард просто кинул её внутрь трейлера, как кидают сумки с тряпьём, и сам шагнул внутрь. До Винса донеслись голоса: они спорили. Видимо, с Орхидеей всё-таки не случилось ничего страшного, раз Ричард на неё кричал. Да и она отвечала не так, как раненные — Винс различал саркастические нотки. А потом случилось именно то, чего он ждал уже полгода. Ричард запер дверь и побежал обратно на сцену, придерживая полы своей робы, не оставив при Орхидее того мерзкого Боба, который бессменно нянькался с ней уже год. Винса раздражало, что этот мужчина оставался с ней наедине так долго. Неужели её отца вообще ничего в этой ситуации не смущало? Но, в любом случае, значения это больше не имело. Скоро его силами Орхидея будет освобождена от страданий и несправедливости. Сжимая в руках сварочную горелку, он подошёл к двери трейлера. Винс знал, что без ключа установленный тут замок вскрыть в короткие сроки практически невозможно. Окна тоже были модифицированы — стёкла зачем-то заменили на пуленепробиваемые, а рамы заварили так, что их невозможно было открыть. Потому Винс собирался расплавить штыри замка, входящие в косяк, и вскрыть дверь, пока металл будет мягким и податливым. Он уже поднёс горелку к стыку и уже собирался зажечь огонь, как изнутри послышалось клацанье. Вшуух, щёлк, щёлк, щёлк. Винсент отступил на шаг, поняв, что из трейлера сейчас выйдут. И дверь действительно распахнулась. Винс даже не сразу понял, что это Орхидея. Решил сначала, что какой-то мальчишка. Одета она была не как обычно, в платьице, а в самые простые подростковые вещи, скрывающие всё самое узнаваемое в ней. И на мгновение, на короткое восхитительное мгновение, он увидел её искреннюю улыбку, широкую и лучезарную, самую счастливую улыбку на свете. На секунду Винсу даже подумалось, что улыбка предназначалась ему, что Орхидея так приветствует своего спасителя, но уже в следующий момент вся радость схлынула с её лица. А потом она кинулась в сторону, чтобы убежать. Догнать девочку было легко, но он не успел бы объяснить, что не причинит ей вреда. Она бы раскричалась, не понимая, что он здесь, чтобы спасти её, сбежались бы люди... А провала нельзя было допустить. Поэтому он и стукнул её горелкой по голове. Не то, чтобы он этого хотел, просто это было единственной возможностью успокоить её, не привлекая лишнего внимания. Потеряв сознание, Орхидея безвольно обмякла в его руках. Она оказалась очень лёгкой. Под курткой прощупывалась все рёбрышки, будто она состояла лишь из костей и кожи. Винс бережно погрузил её в багажник, а потом увёз подальше от всей этой суеты. Она спала всю дорогу. И когда Винс переносил её из машины в дом, тоже спала. Её кепка и волосы под ней были пропитаны кровью, аккурат там, куда пришёлся удар. Винс принёс аптечку, чтобы обработать рану, но, покопавшись в её волосах — действительно белых, а не высветленных искусственно! — ничего не обнаружил. Кровь была, и много, а вот её источника — нет. Винс снял с неё эти безвкусные тряпки и отмыл её от крови. Но даже на чистой голове раны не нашлось, и он успокоился. Вскоре Орхидея была наряжена в одно из красивых платьев, подчёркивающих её ангельскую природу — белое и воздушное, подобно облаку — и уложена в постель. Она проспала всю ночь. А потом и весь день. И ещё ночь. И ещё день. Орхидея не просыпалась! Он пытался разбудить её. Тряс за плечи, производил очень громкие звуки, пробовал вводить адреналин. Спустя неделю он решился поцеловать её в губы, чтобы, как в сказках, разбудить её своей истинной любовью. Но и это не сработало. На всякий случай он повторял это каждый день. Но Орхидея продолжала спать даже спустя неделю. Физически с ней всё было хорошо. Она спокойно дышала и не демонстрировала признаков истощения. Только температура держалась высокая, но медицинского вмешательства не требовалось. А ещё её волосы росли с ужасающей скоростью. Винсу нравилось расчёсывать их, дюйм за дюймом, в абсолютной тишине... Прекрасные шелковистые нити с лёгким, еле слышимым шорохом рассыпались в его ладони, и именно в такие моменты Винс чувствовал себя счастливым. Так прошло три с лишним недели. Двадцать шесть дней. И Орхидея всё это время спала. Но на двадцать седьмой день, когда Винсент вернулся после поездки за продуктами, он вошёл в комнату и сразу увидел, что Орхидея проснулась. Столик с зеркалом стоял так, чтобы вошедший мог видеть в отражении кровать. И сейчас на кровати никто не лежал. Винс запер за собой дверь, спрятал ключ в карман и медленно, собираясь с мыслями, начал спускаться. — Орхидея? — ласково позвал он, наконец заглянув за стену, отделяющую лестницу от остальной комнаты. В тот же миг на его голову обрушилась рамка с косой. Со звоном посыпалось стекло, острыми краями задевая его лицо и оставляя царапины. Удар вышел неожиданным, и Орхидея не дала ему времени сориентироваться. Уже в следующий момент, когда он провожал взглядом падающую на пол косу, больше не сдерживаемую стеклом, девочка, стоявшая на комоде, пнула его ногой прямо в нос. И, не успел он опомниться, как она прыгнула на него. Орхидея была лёгкой, но и такого веса хватило, чтобы с налёта повалить Винса на пол. Он сильно приложился затылком об стену. Всё вокруг поплыло. Пока он корчился от боли, держась за ушибленную голову, Орхидея вытащила ключ у него из кармана и кинулась вверх по лестнице. Винсент встрепенулся, когда услышал лязг: девочка искала в связке нужный ключ. Он не мог упустить её, не сейчас, когда только-только её обрёл. Винс взял себя в руки и, не обращая внимания на лёгкое головокружение, ринулся вслед. Перехватить Орхидею он успел как раз в тот момент, когда девочка собиралась вставить в замочную скважину подходящий ключ. Пока он оттаскивал её обратно, вниз по лестнице, она брыкалась, кричала, пыталась ударить его затылком, молотила локтями по его бокам и пинала пятками его колени. Всё это под весёленькое шуршание органзы, украшающей её пышное платье. Винсенту трудно было удерживать её. В крохотном теле оказалось неожиданно много силы. В какой-то момент он ощутил, будто Орхидея вот-вот вырвется. И, чтобы не допустить этого, он повалился на постель, подмяв девочку под себя. Она тут же успокоилась. Так они пролежали в тишине бесконечно долгую минуту. От её тела исходил сильный жар, как от обогревателя. Температура стала даже больше обычного. — Винни... Винсенту понравилось, как Орхидея произнесла его имя. Так по-доброму, мягко, с детской наивностью, будто он был для неё плюшевым медвежонком. — Винни, больно. Жалостливый голосок заставил его сердце сжаться. Он тут же отпустил девочку и, поднявшись с постели, отступил на шаг, опасаясь, что Орхидея снова набросится. Но она не спешила вставать, лишь приподнялась на локтях. — Отпусти меня, Винни. Пока по-хорошему прошу, отпусти. Винс расслышал угрожающие нотки, будто вместо перепуганной девочки заговорил другой человек. — Орхидея... Если ты меня боишься, то не надо. Ты же... ты же видела мои мысли? Я ничего плохого тебе не сделаю. — Уже сделал! — девочка так резко развернулась, что даже слегка подпрыгнула на постели. Её глаза нехорошо сверкали из-под нависших на лицо волос. — Когда ударил меня по голове! Ребёнка, Винни! По голове! — Я бы не сделал так, если бы ты не побежала! — начал он отчаянно оправдываться. — Хах... — Орхидея запустила пальцы в волосы и зачесала их назад, открывая лицо. — Ну ты и мудила. — Тебе... тебе нельзя так выражаться. Ты же посланница Господа. — Господь тоже мудак! Если он вообще существует! Винсу поплохело от таких слов. Она... Она не должна была так говорить. — Какая же ты неблагодарная, он тебя благословил, а ты... — Да никто меня не благославлял! Я колдунья! Всё, что я умею, — это вол-шебст-во! И таких, как я, ещё... Понятия не имею, сколько ещё. Но суть в том, что я не уникальна. И вот это вот всё, — Орхидея обвела рукой комнату, — ...весь этот алтарь, который ты возвёл в мою честь. Всё это зазря, понимаешь? — Ложь... магии не существует... Это чудо Господне... — Винс закачал головой. — В невидимого бородатого мужика, который за всеми следит, ты поверить готов, а в магию — нет? Ну ничего, Винни, если ты не выпустишь меня сейчас же, я покажу тебе... — Орхидея спрыгнула с постели на пол и приняла боевую стойку, выставив перед собой раскрытые ладони, — ...настоящую магию.

***

Дея дрожала от страха. Её план с внезапным нападением, пришедший в голову в последнюю секунду, не сработал, и всё, что ей оставалось — блефовать. Выигрывать себе секунду за секундой, чтобы придумать новый план. А план... не придумывался. Она использовала определённую тактику, чтобы запутать Винса. Очень быстро сменяла дружеский тон на угрозы и обратно. Это действительно сбивало мужчину с толку, мешало ему решить, что же делать дальше. А она взяла и сама себя завела в ловушку. Впрочем, рано или поздно к этому всё бы и так пришло. Кроме магических способностей у неё за душой и не было ничего. Лили Эванс показывала семье только красивые или полезные в хозяйстве заклинания. Ничего боевого. Но Винсент ведь не знал, насколько Орхидея ограничена в колдовстве. И сейчас ей нужно было, не взирая на боль, выдать хотя бы искорку, чтобы испугать его. Убедить, что она может ему навредить, если тот не согласится сотрудничать. И потому она взмахнула руками и выдала одно из увиденных заклинаний. — Экспекто патронум! — произнесла она, надеясь, что сейчас по комнате побежит светящаяся лань. Лили говорила, что у них это средство защиты от дементоров и способ коммуникации. Кто такие дементоры, Орхидея не знала, но светящееся животное определённо должно было напугать Винсента. Внутри заклокотало уже знакомое неприятное ощущение. В поисках свободы оно вихрями пронеслось по стенкам её внутренностей, тыкаясь то тут, то там, побеспокоенное неестественным призывом. Как машина, которая отзывается на поворот ключа сдавленным грохотом, но глохнет вместо того, чтобы завестись. А ещё это было больно. — Это что, латынь? — обеспокоенно спросил Винсент. — Это дьявол... нашёптывает тебе что-то. Соблазняет. Помнишь, он и Иисуса соблазнял? Ты должна сопротивляться этому. — Аква Эрукто! По телу прошли болезненные спазмы, будто разом свело абсолютно каждую мышцу. В маминой сказке магия описывалась, как приятные мурашки, идущие от темечка к сердцу, а потом к кончикам пальцев. Неужели палочка имела такое большое значение... У Винсента было достаточно времени, чтобы убедиться в нереалистичности её угроз. Он осмелился сделать шаг, потом ещё, потом обхватил Орхидею за плечи и притянул к себе, намереваясь обнять. — Я понимаю, тебе непривычно, но отец же тебя мучил. Здесь тебе будет лучше, обещаю. Тебе больше не придётся петь этим уродам. Только мне... Сидеть в его доме, в его одежде, в его обществе. Петь ему, видеть, что он сделал, пока она спала... Медленно наблюдать за тем, как его мысли меняются, как он становится всё более развязным и опасным... — Нет! Депульсо! — злобно прорычала Дея и, уперевшись руками в его грудь, со всей силы оттолкнула. Что-то внутри неё вновь встрепенулось и будто бы осознало, что делать. Всего одним толчком Орхидея впечатала взрослого мужчину в стену, да так, что та пошла трещинами. Застонав, Винсент сполз на пол и сжался, беспомощно глядя на свою пленницу снизу вверх. Он наконец-то поверил. — Что, теперь ты меня боишься? — Орхидея подвигала пальцами, ощущая, как они с каждой секундой наливаются силой. Она буквально разгоралась в ней, прожигала её изнутри и просилась наружу. Дея нагнулась, перехватила Винсента за воротник и с лёгкостью подняла над полом, как пушинку. — Становится страшно, когда остаёшься один на один с тем, кто сильнее тебя? Кто может делать с тобой всё, что заблагорассудится просто... просто потому что у него есть возможность это сделать, да? Винсент выглядел растерянным, уязвлённым и до чёртиков напуганным. Он обхватил сжимающие его ворот маленькие кулаки Орхидеи ладонями, но тут же отдёрнул их — он обжёгся об её кожу. И сразу после этого от неё посыпались искры. От удивления она выпустила Винсента из рук и отстранилась, разглядывая маленькие фейерверки вокруг своих пальцев. Чем больше их было, тем меньше становилась боль в мышцах. Вихри внутри неё уже не бились в агонии, а будто стелились вдоль её внутренностей, оказывая изнутри мягкое, даже приятное давление. И Орхидея, закрыв глаза, дала им свободу. А когда открыла, увидела то самое чудо. Она пылала, ощущая приятное тепло собственного пламени. Платье мгновенно обратилось в ничто, и теперь она стояла, одетая лишь в яркий огонь. Его языки лизали потолок и растекались по полу, быстро пожирая всё, что Винсент так "заботливо" подготовил для своей пленницы. Сам мужчина забился в угол, скуля от страха. — Я ошибался. Ошибался! Ты дьявол! Дьявол во плоти! — причитал он, боясь даже взглянуть на объятую пламенем Орхидею. — Нет, Винни, я человек! Обычный человек, слышишь?! А это гораздо страшнее! Она могла бы добить его. Спалить на месте или ещё раз приложить о стену. Но не стала. В мире существовал единственный человек, которому хотелось причинить боль. И это был не Винсент. Отмахнувшись, Орхидея взбежала по лестнице. Позади раздался короткий вскрик, полный агонии, но девочка даже не обернулась. Там, куда она ставила босые ступни, ступенька мгновенно превращалась в прах и утягивала её вниз, что сильно мешало продвижению. Сделав последний рывок, она прыгнула вперёд и без всякого сопротивления попала в гостиную, оставив после себя дыру в двери с оплавленными краями, повторяющими её силуэт совсем как в мультяшке. Ключ в итоге не понадобился. Посмеяться над этим она не успела, пол тут же начал уходить у неё из-под ног, как и ступени. Бежать стало совсем неудобно, она словно увязала в иле. Ей стоило перестать гореть. Стоило этой мысли возникнуть, как пламя потухло. И на ней самой, и позади, в подвале. Оно отреагировало на её желание так же, как руки реагируют на приказ мозга схватить что-нибудь. Орхидея чувствовала, что огонь всё ещё внутри неё, готовый вырваться в любой момент, стоит ей только пожелать. Вытащив ступни из образовавшихся по её вине ям, девочка сразу же побежала к выходу. Огонь сожрал всю её одежду, она осталась абсолютно голой, но не хотела тратить и секунды на то, чтобы искать, чем прикрыться. Входная дверь тоже оказалась заперта. Раздосадованная тем, что придётся искать другой выход, Орхидея стукнула по ней ладонью. Совсем легонько... Но этого хватило, чтобы дверь, натужно заскрипев деформируемой древесиной, слетела с петель и упала в нескольких метрах от дома. — Вауууу... — протянула Орхидея, восхищённо уставившись на свои руки. Такие же маленькие и тонкие, как и всегда, но такие сильные... Круто было быть волшебницей! Оказавшись на улице, Орхидея увидела автомобиль. Конечно, Винсенту нужно было как-то сюда добираться! А она собиралась бежать до ближайшего города на своих двоих. Не идти, а именно бежать. Ей определённо нужно было спешить. Нужно было как можно быстрее понять, как добраться до Хогвартса. Она подбежала к машине и с лёгкостью вырвала запертую дверь, прямо с мясом, вновь подивившись новым способностям. Загрузив в салон до нелепости длинные волосы, успевшие изваляться в грязи, Орхидея вырвала панель под рулём, надорвала нужные проводки и замкнула цепь — среди преступников, память которых ей довелось прочесть, было немало угонщиков. Машина зафырчала. — Ты не собираешься за ним возвращаться? — раздался голос Мишель у неё в голове. Она всё время стояла на золотом пятне и была способна следить за происходящим. — Что? Нет, конечно. — Но ты должна. — Даже если он не сгорел, у меня нет желания помогать ему. А если сгорел... ничего страшного. — То есть, то, что ты, возможно, убила человека — ничего страшного?! — напыжилась Мишель. Орхидея впервые увидела её такой. Проекция психолога всегда поддерживала девочку, пока она находилась в беспомощном положении. Ей стоило порадоваться, что подопечная наконец-то обрела силы заботиться о себе. — Это была самозащита, — сказала Дея, снимая машину с ручника. — Даже так, ты должна хотя бы сожалеть. — Ну а я не сожалею. Он заслужил. Похищать маленьких девочек нехорошо, знаешь ли. Сам виноват. Сам поставил себя в такое положение. — Этим убийство не оправдать! — Всё, хватит! Я не собираюсь туда возвращаться и точка. Мне нужно спешить. Орхидея вдавила педаль газа и поехала вперёд, к ближайшему городку. Он был в часе езды, так что у неё было время подумать. По радио сообщили, какой сегодня день. Двадцать седьмое августа. У неё оставалось четыре дня для того, чтобы понять, почему ей не прислали письма из Хогвартса и выбить это приглашение любой ценой. Да, теперь, обладая большой физической силой, она могла сосуществовать с отцом на своих условиях, но... не хотела. Не хотела видеть его, слышать его, жить с ним под одной крышей. Хогвартс мог предложить ей крышу над головой и социализацию среди тех людей, кому она не покажется особенной. Среди таких же волшебников. Больше никаких концертов, никаких автографов, никакого... пения... Нет, петь она любила. Не нравились ей только последствия публичного пения, когда приходилось обрабатывать новые проекции. Сколько времени было потеряно на сон... Хотя это компенсировалось множеством самых разнообразных знаний. Другим приходилось подолгу учиться, а она просто просыпалась уже профессором, учёным, врачом или музыкантом, впитав чужие умения... Для разнообразия стоило хоть чему-то поучиться самостоятельно. Поэтому Орхидея решила больше не петь при людях и обучаться магии своими силами. А вот в одиночестве можно было петь сколько душе угодно. И этого одиночества у неё теперь будет предостаточно! Орхидея сжала руль и, глядя на горизонт с необычайной решительностью, запела: — There was a little girl, who had a little curl Right in the middle of her forehead And when she was good, she was very, very good But when she was bad, she was homicidal! Доехав до ближайшего населённого пункта, Орхидея немного покружила по улицам, пытаясь найти телефонный автомат. Припарковавшись около одного из таких, она призадумалась над тем, как скрыть собственную наготу. Одно дело выбегать из дома похитителя в чём мать родила посреди безлюдного посёлка, но совсем другое — выйти в неглиже на оживлённую улицу. В машине не нашлось ничего, что можно было на себя накинуть. Но у неё были собственные волосы... Их длины как раз хватило, чтобы обвязать туловище и ноги до середины бедра, тем самым прикрыв самые неприличные места. Денег с собой не было, поэтому пришлось сделать звонок за счёт принимающего абонента. К счастью, её единственный друг ответил. — Бобби! — выкрикнула она в трубку, как только на той стороне мужской голос буркнул "кто?" — ...Дея? — недоверчиво уточнил тот. — Дея, это ты? — Скучал по мне? — Ты жива! Господи! Милая, она жива! Дея! Дея! Орхидея услышала всхлипывания. Боб пытался сдержать слёзы, но он так расчувствовался, что ещё несколько минут не мог сказать что-то членораздельное, просто мычал в трубку сквозь слёзы. К сожалению, не было времени рассказывать всё по телефону. Дея попросила Боба приехать за ней и привезти какой-нибудь одежды... после того, как он успокоится. Чтобы встретиться как можно быстрее, они договорились одновременно выехать в один городок где-то на середине пути. И спустя три часа Орхидея уже сидела на заднем сидении машины своего лучшего друга и натягивала футболку с изображением пляшущего банана. — Держи. — Боб протянул ей пакет с бутербродами. — Труди передаёт привет. Они с овощами. И вот ещё яблоко. Я рад, что с тобой всё в порядке. Пока она жевала бутерброд, Боб рассказывал, что происходило в её отсутствие. Так и не дождавшись её в условленном месте, он пошёл к трейлеру, где обнаружил рвущего на себе волосы Ричарда в окружении полицейских. Его обвиняли в ненадлежащем исполнении родительских обязанностей, доведении до самоубийства и сокрытии трупа. Боб тогда подумал, что Дея не смогла убежать и просто спряталась где-то. Когда Амброуза арестовали и увезли, парень пытался найти девочку, звал её. Всё без толку. Но, обнаружив капли крови на траве вдали от дорожки из капель, которую оставил Ричард, когда нёс дочь со сцены, сразу вспомнил шутливую ремарку о том, что её настоящее имя знают только лишь двое: сам Боб и какой-то маньяк, желающий её похитить. Парень встретился в тюрьме с Ричардом, чтобы узнать у того адрес. Но чёртов ублюдок не помнил! Ни адреса, ни где записано! Бобу пришлось залезть в их дом через окно и перерыть всё вверх дном. Он обыскал всё, особенно кабинет. Нашёл несколько адресов без подписей, проверил их все, но это были бордели, которые посещал Ричард. Он не знал, что делать. Не спал ночами. Потихоньку отпивал из бутыли с её слезами, чтобы не чувствовать усталости и не спать, выкрадывая в сутках дополнительные часы на поиски. Первую неделю ездил по Лондону и по близлежащим городкам, всё выспрашивал, осматривал заброшенные места, но результата это не принесло. А слёзы закончились. Он ещё несколько дней ездил в полубреду, а потом слёг с лихорадкой. — Прости, Дея. Я не знал, как тебя найти и... Полиция считала тебя мёртвой, поэтому не искала... И я... Просто сдался, решив, что одному человеку не справиться. Прости. — Бобби... — Орхидея перебралась на переднее сиденье и обняла парня. — Ты сделал для меня больше, чем кто-либо ещё. Тебе не за что извиняться. Боб с печальной улыбкой приобнял её в ответ и потрепал по плечу. — Он тебя мучил? — Не знаю. Я всё это время спала. На концерте было больше тридцати тысяч человек, так что это заняло время... Что бы он ни делал, я никогда этого не узнаю. Не стала читать его мысли. — Как тебе удалось сбежать?.. Орхидея сложила ладошки вместе и вытолкнула в пригоршню немного огня. Язычки пламени затрепетали, не решаясь без приказа выйти за границы импровизированной чаши. — Ух ты, у тебя появилась новая способность? — И не одна! Видел, в той машине двери не было? Это я её выломала. Кажется, я теперь ещё и сверхсильная. — Не зря мы тебя с супергероями сравнивали, да? — пошутил Боб. — Ахаха, нет, я не супергероиня. Я волшебница. — Ага, звучит нааамнооого реалистичнее. — Нет, правда! На том концерте была женщина. Так вот, её сестра с детства проявляла разные странности вроде моих. Заставляла цветы распускаться, могла подлетать во время прыжка. А потом оказалось, что она волшебница. И что таких, как она, целое сообщество! Её пригласили обучаться в школу для таких же детей. Её звали Лили, как и мою маму, и она тоже погибла. Теперь та женщина с концерта воспитывает сына этой волшебницы, и он тоже проявляет способности. Как-то раз она его побрила, а волосы взяли и за день выросли. Ничего не напоминает? — Орхидея приподняла огромный ком спутанных волос. Боб согласно хмыкнул. — Моя мама тоже была волшебницей, просто прямо об этом не говорила. Помнишь ту сказку про Томми, которую я тебе пересказывала? — Про того мальчугана, в которого ты была по уши влюблена? — улыбнулся Боб. — Эй! Я была маленькой! — смутилась Дея. Сказочный мальчик действительно сильно ей нравился, олицетворяя мир, где даже у ребенка есть возможность защитить себя самостоятельно. — Так вот, там как раз говорится о той школе волшебства Хогвартс. Там обучалась та девочка. И моя мама, наверное, тоже. Раз уж она так подробно описала процедуру поступления. Она хотела, чтобы я пошла туда же! И поэтому мы сейчас поедем в Лондон, хорошо? — Я думал, мы поедем ко мне. Смотри, как хорошо всё сложилось. Все думают, что ты мертва, Ричард в тюрьме. Никто больше не будет тебя доставать. У тебя наконец-то начнётся свободная жизнь. — Поэтому нам и надо в Лондон. Зачем вам лишний рот на иждивении? — Ты совсем не... — Не надо, Бобби. Я благодарна тебе за всё. Иногда я мечтала, чтобы моим отцом был ты, а не Ричард. Но сейчас у меня появилась возможность жить, никого не напрягая. Среди таких же людей, как я. Только нужно дать им о себе знать, чтобы получить приглашение в Хогвартс. Это не только школа, но ещё и пансион. Так что у меня будет и питание, и крыша над головой. Вот так. Ты не обидишься на меня? Парень тяжело вздохнул, немного помолчал, обдумывая сказанное, и потом кивнул. — Хорошо, давай отправим тебя в эту школу. Но знай, что наши двери для тебя всегда открыты. — Спасибо. Они ехали всю ночь. Орхидея хотела сменить Боба и дать ему поспать на заднем сиденье, но в черте города ребёнок за рулём машины мог вызвать вопросы у дорожных служб. Поэтому, когда парень начал клевать носом, она просто наплакала ему немного слёз. Выпив их, Боб сразу взбодрился. До нужного заведения они доехали под утро. Пришлось немного подождать, пока оно откроется. Боб почему-то не видел того, что видела Орхидея, будто бы игнорировал вход в таверну, но стоило ей притащить его прямо к порогу, как он изумлённо ахнул, обнаружив перед собой дверь. Внутри в такой ранний час было пусто, только бармен натирал стойку. — Здравствуйте! У меня нет палочки, могли бы вы, пожалуйста, постучать своей по стене, которая ведёт в Косой переулок? К счастью, Петунья вместе с Лили и родителями ходила за покупками на магическую улочку, и Орхидея примерно представляла, где что находится. Просьба бармена не обрадовала, он сказал, что это обязанность сопровождающего. Орхидея пыталась объяснить свою ситуацию, но мужчина старательно её игнорировал. И только деньги, предложенные Бобом, заставили его пойти на встречу. Бурча про то, что с магловскими бумажками много возни и что он делает им большое одолжение, мужчина несколько раз стукнул волшебной палочкой по стенке на заднем дворике таверны, и та разъехалась. — Признаться, до этого момента я скептически относился к твоим заявлениям про волшебство, но вот сейчас верю, — хмыкнул Боб. И они вступили на улицу, вдоль которой тянулись кособокие аляповатые домишки с вывесками. Пришлось много разговаривать с людьми, чтобы понять, как им поступить. Орхидею даже подмывало нарушить своё новое правило "не петь на людях" и по старинке выкачать все воспоминания из голов волшебников, чтобы начать ориентироваться в этом новом дивном мире, но она сдержалась. По указаниям прохожих они нашли банк, поменяли немного денег, потом купили бумагу, конверт, писчее перо и чернила. Орхидея быстро набросала адресованное Дамблдору письмо, содержание которого придумала ещё в пути, и уже через пять минут оно было отправлено с совой. Оставалось лишь подождать ответа. Следующим пунктом назначения была тюрьма. Орхидея рассказала о похитителе, от которого она не могла сбежать месяц, и о спасительном пожаре, благодаря которому она и смогла выбраться. А вот похититель — скорее всего нет. Если бы ей нужно было алиби, то такая версия не прокатила бы. Но осуждённым был Ричард, и тот факт, что Орхидея сидела там, живая и здоровая, доказывал его невиновность. Ведь даже состава преступления не было. Ричард выходил с криками и обещаниями засудить всех и вся. За месяц в тюрьме он настолько одичал, что забыл о своей публичной маске и начал прилюдно орать на Орхидею. Слушая его с абсолютным равнодушием, она взяла его за руку и довела до машины, где Ричард начал ругаться уже с Бобом, обвиняя его в случившемся. Парень слушал это молча. Говорить с этим человеком ему совершенно не хотелось. — Дея, ты уверена, что хочешь остаться с ним наедине, пока он в таком вот состоянии? — обеспокоенно спросил он, проводив Орхидею до дома. Ричард уже был внутри, ему не терпелось принять душ и отмыться после тюрьмы, но он пообещал сразу после этого "серьёзно поговорить" с дочерью. — Ты можешь до школы пожить у меня. — Всё хорошо, Бобби. Просто нам с отцом нужно многое... обсудить. Наедине. В этот раз ему придётся, наконец, меня выслушать. Ведь на моей стороне магия. Боб крепко обнял её и попросил звонить, если что-то случится. Возвращаясь к машине, он то и дело оборачивался, готовый в любой момент кинуться обратно. Но маленькая белоглавая фигурка продолжала махать ему. От неё исходило какое-то холодное спокойствие, заставившее парня поверить, что с ней действительно не произойдёт ничего плохого. Когда Боб уехал, Орхидея зашла в дом. Из ванной доносился шум воды. Ричард обычно подолгу принимал душ, потому и ей не нужно было спешить. Взяв ножницы и встав у зеркала, она прядь за прядью срезала свои длинные волосы чуть выше плеч, а потом остригла и чёлку, прикрыв ею татуировку в виде глаза на лбу — символ Мертворожденной, которой она больше не хотела быть. Голове сразу стало легче, когда ком спутанных волос остался лежать на полу отдельно от неё. Орхидея заворожено смотрела на белую кучку, когда отец вышел из душевой. — Чёрт бы тебя побрал, маленькая дрянь. Целый месяц придётся наверстывать. А уж сколько неустоек за сорванные концерты придётся выплатить... Блядь. Завтра соберу пресс-конференцию и... Зачем ты так коротко подстриглась?! Ты же знаешь, что они должны быть длинными! Он протянул к ней руку, чтобы вцепиться пятернёй в волосы, но Орхидея перехватила его запястье, остановив в дюйме от своего лица. Ричард удивился, поняв, что не может двинуть рукой. — Пааап? — протянула она с лукавой улыбочкой. — Помнишь, когда ты впервые понял, что мои раны заживают очень быстро? Ты неудачно оттолкнул меня... Чтобы не мешалась под ногами... Ты просто не рассчитал силу, а я столкнулась со стеной и сломала нос. Вот так. Орхидея с лёгкостью толкнула отца. Не успев сориентироваться, Ричард врезался лицом в стену. Смачный хруст сменился криком боли. — Фы фофем офифела?! — возмутился он, накрыв сломанный нос ладонями. Кровь сразу натекла на губы и подбородок. — Ничего страшного, папочка. Иди сюда, я тебя излечу. — Притянув отца к себе, Дея уронила несколько слезинок в его открытый рот. Уже через несколько секунд нос Ричарда прекратил кровить и полностью восстановился. — А помнишь, как ты двинул мне в скулу? Уже намеренно? От последующего удара Ричарда развернуло в сторону. Не удержав равновесия, он повалился на пол. Он хотел было вскочить и побежать, но Орхидея оборвала его попытку мощным пинком в живот. Ричард вновь впечатался в стену, на этот раз спиной. Из глаз покатились слёзы, ведь ещё ни разу в жизни ему не было так больно. — Хватит. Остановись, — застонал он, когда девочка подняла его за воротник и замахнулась для следующего удара. — Ты не останавливался. Перелом руки. — Как бы я тебя ни молила, ты не останавливался. Вывих пальцев. — Мне всегда хотелось, чтобы ты прочувствовал на себе, каково это, когда тот, кто сильнее, совершенно себя не сдерживает. Пользуется своим преимуществом, чтобы навредить. Сломать. Подавить. Удар ребром ладони пришёлся на горло. Ричард закашлялся, но уже в следующий момент крепкие руки запрокинули его голову вверх и несколько солёных капель вновь полностью его излечили. — Помнишь, как ты сломал мне ногу. — Раздался хруст. — Ключицу. — Ещё хруст. — Как выбил мне зубы. — Изо рта ручьём хлынула кровь, стекая по подбородку на шею и впитываясь в одежду. — Как душил меня раз за разом, не давая выспаться. Орхидея припомнила каждый раз, когда отец поднимал на неё руку. Всю причинённую боль удар за ударом она возвращала назад. Она лечила его, а затем вновь травмировала. Лечила, травмировала. Лечила и вновь превращала в кровавое месиво. Поначалу Ричард кричал. Первые два часа. Поняв, что Орхидея не остановится, как бы он ни просил, он пытался звать на помощь. Безнадёжно. Их дом отстоял от города. Случайных прохожих поблизости быть не могло. Вскоре это понял и сам Ричард. Непрерывная боль измотала его, хотя каждый раз он полностью восстанавливался благодаря целительной силе слёз. Но то же самое годами происходило и с Орхидеей по его милости. Спустя несколько часов Ричард перестал кричать. Он смирился и, почти не двигаясь, апатично принимал побои, постанывая при ударах. Это продолжалось до самой полуночи. Память Орхидеи была абсолютной, и потому она припомнила каждый толчок, шлепок, удар, пощёчину, пинок, перелом и прибивание гвоздями, которыми когда-либо награждал её Ричард за любое непослушание. Показательная порка закончилась тем, что Дея приложила отца затылком об стену, как это сделал он в день побега. Когда очередная порция слёз вновь его излечила, мужчина даже не сразу понял, что всё закончилось. — Всё. Ровно столько раз ты меня избивал. Хотелось бы, чтобы ты испытал ещё и то, что чувствовала я, когда мужчины слизывали с меня слёзы... Но с тебя хватит. Ты свободен. А я свободна от тебя. Можешь идти. Орхидея отступила на шаг, жестом указывая отцу на выход из гостиной. Он поднял на неё пустой взгляд. Медленно встал на ноги. Оглядел комнату. Стены, пол, вся мебель... всё было в его крови. — Гори в аду, — бесцветным голосом произнёс Ричард и ушёл к себе в спальню. Орхидея развалилась на диване, на той его половине, что не была заляпана кровью. Если до этого дня она чувствовала беспомощность и всепоглощающую ненависть, то теперь в голове установилась тишина. Никаких тяжёлых мыслей, никакой борьбы со своими эмоциями... Да и самих эмоций больше не было. Лишь чёткий план, что делать дальше. — И ты считаешь это нормальным? — женский голос прервал блаженную тишину. — Мишель, сейчас не время для терапии. — Ты весь день хладнокровно избивала своего собственного отца. Самое время для терапии. — Терапия была нужна, когда он избивал меня. А сейчас... Сейчас я поставила его на место. Нет проблемы — нет нужды во всех этих разговорах о принятии собственного положения. Я теперь сильная. — Дея. Именно поэтому тебе нужно гораздо серьёзнее отнестись к своим мыслям и действиям. Потому что сейчас ты ведёшь себя, как... как социопатка. — С волками жить... И я ведь не собираюсь теперь бить всех вокруг. Я вернула отцу должок. Мне этого хватит. Теперь я собираюсь начать жизнь с чистого листа. Только... — она оглядела окровавленную гостиную, — ...надо прибраться и избавиться от мусора. Даже со знаниями тысяч домохозяек о том, как эффективнее всего оттирать кровь от различных поверхностей, Орхидея провозилась с уборкой всю ночь. В конце концов всё блестело, как новенькое. Правда, мягкая мебель так сильно пропиталась, что её и вовсе пришлось сжечь. Но теперь никто, взглянув на эту гостиную, не смог бы догадаться, что за беспредел тут творился. Но и этого было недостаточно, чтобы сказать прошлому "прощай". Орхидея пошла и уничтожила "винный" погребок отца. Сначала хотела просто разнести его, но решила, что будет забавнее отдать это людям бесплатно. Количества слёз там было на миллионы долларов... Перелив содержимое каждой, даже самой маленькой бутылочки, в две большие ёмкости, Орхидея отнесла их к водохранилищу и вылила всё в воду, которая потом должна была разойтись по кранам. Ричарда жаба будет душить от осознания, что тысячи людей получили его уникальный "товар", не заплатив ни цента. Вернувшись домой, она впервые за месяц прошла в свою комнату. Эту комнату ещё до её рождения оборудовала Лили, будто бы зная, что не сможет сама заботиться о дочери. Будто предчувствуя свою смерть, женщина каждую полку набила тем, что могло потребоваться младенцу на первых порах. Но Орхидея давно не была младенцем, а комната с тех пор мало изменилась, только опустела, когда девочка выросла из вещей, которые мама оставляла. С тех пор Ричард лишь заменил колыбель на обычную кровать. И на том спасибо. Вся одежда в шкафу представляла собой льняные платья, отец не разрешал ей носить ничего другого. Внизу стояло несколько пар сандалий. И всё. Ничего в этой комнате Орхидея не выбирала сама. Она вышвырнула из шкафа все платья и сандалии, свалив их кучей на полу. Не удовлетворившись результатом, она наведалась в спальню отца, чем сильно его перепугала. Но Ричард больше не был ей нужен. С ним было покончено. Она забрала из его комнаты все белые робы, которые он носил, выдавая себя за епарсиарха созданной вокруг неё секты. И все они тоже были брошены в эту ненавистную кучу. Эти одежды были символом её несвободы, поэтому им тоже следовало исчезнуть. Орхидея села на пол. Некоторое время она гипнотизировала кучку тряпья взглядом, а потом дала огню команду "фас". И остатки её прошлого загорелись. Девочка заворожено наблюдала за тем, как пламя вытанцовывает на складках ткани. Если до этого огонь сжигал всё мгновенно, то сейчас его поведение изменилось: ненавистную одежду он поглощал медленно, смакуя этот момент торжества настоящей силы над прошлым бессилием. Языки пламени делали ровно то, что Орхидея хотела, повинуясь даже не взгляду и не мысли, а намерению. Ведь огонь был ею. А она была огнём.