Эфир

Была зима. Первая трезвая зима Боба после того, как он сумел отказаться от наркотиков. Он, наверное, и не сидел бы сейчас здесь, а разлагался под землёй или, что ещё хуже, в каком-нибудь подвале, всеми забытый. Но благодаря одному маленькому человечку случилось чудо, и теперь Боб хотел познакомиться с этим человечком лично. Последние десять минут парень сидел как на иголках. Сначала в коридоре, а теперь здесь, перед, пожалуй, самым известным в Британии — после королевы, конечно же — родителем. Ричард Амброуз — лысый мужчина в белой робе — несколько лет назад представил миру свою дочь, поразившую общественность экстрасенсорными способностями. Всё началось с большой шумихи — восьмилетняя девочка помогла полиции раскрыть серийного убийцу, причастного к исчезновению более чем двадцати людей. Вскоре после этого на экраны вышел сериал, где Мертворожденная — подходящее имя для медиума, но совсем не для тощей малышки — пела подозреваемым, после чего со стопроцентной точностью сообщала, где можно найти улики или свидетелей против них. Зрители, конечно, радовались, что ещё одним преступником на улице стало меньше, хотя и сомневались в подлинности происходящего, но шоу цепляло совсем не торжеством справедливости над злом. Больше всего людям нравились песни. Голос девочки будто бы касался души и вытаскивал оттуда лучшее, что было в человеке. Особо предприимчивые записывали на видеокассеты только отрывки с пением и продавали их как музыкальные сборники. Тогда Ричард пересмотрел стратегию, и расследования сменились контрактом со звукозаписывающей студией и гастролями. Именно так Боб и узнал о Мертворожденной — её пение помогло парню выбраться из глубочайшей ямы. Ещё год назад он был опустившимся на самое дно наркоманом, потерявшим связь со всеми близкими. Покупая дозу за дозой, он и не заметил, как распродал всё своё имущество и лишился жилья. Денег на новый съём не было, Боб не мог позволить себе даже самый дешёвый мотель. Так он и оказался в каком-то богом забытом подвале среди других торчков. Он верил, что это временные сложности и после следующего укола его жизнь наладится, но противный голос где-то в глубине его разума убеждал парня в обратном. "Ты здесь сдохнешь", — упрямо повторял он, не желая замолкать. Боб ненавидел этот голос, а вещества, пусть ненадолго, но заглушали его. Парень начал употреблять всё чаще, не заметив, что от него остался лишь скелет, обтянутый кожей, покрывшейся язвами. Боб постоянно мёрз, чесался, нервничал, да ещё умудрился заделать ребёнка другой наркоманке, с которой перепихнулся под кайфом. Сейчас он осознавал, в каком скверном положении находился, но тогда его мозг работал лишь над одной задачей — поиском новой дозы. Он действительно сдох бы там, если бы однажды из динамика старенького радио не донёсся прерываемый помехами детский голосок. Не ведом страх, Моё сердце в твоих руках, И пусть ты далеко Сияешь в небесах, Твой свет ведёт меня, И так день ото дня Я буду ждать его В своей душе храня Не сказать, чтобы ему понравился текст. Не любил он песни, восхваляющие бога. Да и музыка такая была не в его вкусе, он предпочитал джаз и рок. Но трепещущий девчачий голосок зацепил Боба. Зацепил и выловил его сознание из тумана. Шаркая ногами по бетонному полу, он подошёл ближе к радио, заметив, что другие сделали то же самое. Они сгрудились вокруг приёмника и внимали глупенькой песне, словно набожные христиане — проповеди. Боб наркоманил, чтобы забыться, но по-настоящему ему удалось сделать это лишь сейчас. И внутри него воцарилось умиротворение. Нервозность затихла и в наступившей личной тишине вновь прозвучал знакомый голос. "Ты здесь сдохнешь", — повторил он то, что твердил прежде, но теперь Боб услышал и продолжение: — "Но ты можешь выбраться отсюда. Я в тебя верю". И тогда парень понял, что всё это время слышал собственный голос, желающий ему добра. Получилось у Боба не сразу, но с каждым днём дела его становились всё лучше. Они все — все, кто застрял в том подвале — словно одержимые искали волну, на которой передавали песни этого ребёнка, и, когда не находили, применяли привычный способ успокоения. Но он больше не был способен их удовлетворить. Теперь они знали, что такое настоящий кайф... Нет! Настоящий свет! Боб купил дешёвый проигрыватель и диск в коробке с надписью "Мертворожденная. Девочка, благословлённая Богом", и теперь чистое не прерываемое шумами пение наполняло их подвал круглые сутки. И это всех изменило. Люди исчезали. Не потому что умирали, а потому что переставали употреблять, находили работу, возвращались в семьи — налаживали свою жизнь. Бобу тоже удалось. На пару с той девушкой, которая носила их ребёнка, они начали строить новую жизнь. Новую трезвую гармоничную жизнь. И всё благодаря Мертворожденной. Вообще, девочку звали Орхидеей, но, чтобы узнать настоящее имя, пришлось здорово покопаться в газетных статьях. На дисках, в изданной биографии, даже в интервью с ее отцом всегда значился сценический псевдоним девочки. На страницах журналов мистер Амброуз с горечью описывал, как у его жены начались роды посреди пустой трассы. Ему пришлось самостоятельно вытащить ребёнка из её чрева... Мёртвого ребёнка. "Но," — говорил Ричард, — "Бог благословил мою дочь, вернув ей жизнь и одарив голосом, что исцеляет души. К сожалению, всё имеет свою цену. И за жизнь дочери моя любимая женщина отдала свою. Теперь я просто обязан поделиться божьим даром со всем миром". Это "поделиться" здорово облегчало зрительские кошельки — цена билетов на концерты Мертворожденной порой составляла несколько тысяч фунтов. И неспроста: люди обнаружили, что жить становилось легче, стоило хотя бы разок в день послушать одну из её композиций. А ещё социологи проводили исследования, и обнаружили, что регулярное прослушивание песен Мертворожденной благотворно влияет на поведение людей из зоны риска. Преступники после такой музыкальной терапии в будущем с меньшей вероятностью нарушали законы, а люди с ментальными расстройствами в лёгкой форме нередко приходили в абсолютную норму. Не удивительно, что во многих тюрьмах, лечебных заведениях и даже школах ставили ее записи. Боб мечтал побывать у Орхидеи на концерте, послушать любимую музыку вживую, но таких денег у него не водилось — почти вся его зарплата уходила на квартплату, еду и лечение ребёнка, родившегося больным. Но теперь ему представился шанс стать ближе к той, что буквально спасла ему жизнь. До него дошёл слух, что Ричард ищет няньку для дочери. Конечно, мало кто согласится нанять мужчину для присмотра за ребёнком, тем более девочкой, но Боб решил хотя бы попытаться. А если удастся устроиться, то, может, и на концерты бесплатно пускать будут. И вот его пригласили на собеседование. Не хотелось, чтобы его приняли за чокнутого фаната, пытающегося дорваться до любимой певицы, потому он надел кофту с длинным рукавом, скрыв татуировку на запястье. У Орхидеи на лбу было вытатуировано огромное чернильное око с вытекающей из него слезой, вот Боб и набил себе такое же, в знак благодарности. Многие фанаты так делали. Правда, значение этого символа от него ускользало. Третий глаз — оно понятно, Мертворожденная могла видеть чужие мысли, чужие воспоминания. По крайней мере по легенде, которую рассказывал мистер Амброуз. Но слеза... Поговаривали, что Мертворожденная способна исцелять не только душу, но и тело. Слезами. Но подтверждений этому Боб не встречал, хотя кто-то в это искренне верил, объявив Мертворожденную новой Мессией. Вокруг маленькой седовласой девочки формировалось самое настоящее религиозное движение, и, казалось, Ричард его развивает собственными руками. Как бы то ни было, Боб встретился с мистером Амброузом лицом к лицу. Улыбчивый на публике, сейчас лысый мужчина производил не самое приятное впечатление. К тому же, он спросил у Боба только имя и сразу же взял его на работу. — Парень, я тебя нанимаю, потому что сердобольность тёток меня уже вконец достала. Всё, что тебе нужно — следить, чтобы эта избалованная девчонка не сбежала, а остальное тебя не касается, — сказал ему мистер Амброуз. Казалось бы, он должен был спросить рекомендации, удостовериться в отсутствии криминального прошлого и в принципе проверить благонадёжность будущей няни собственного ребёнка. Но этого не произошло. Боба просто сразу наняли, дав весьма сомнительные инструкции. Уже на следующий день Боб заступил на службу. Ему нужно было посидеть с Орхидеей в отеле в отдельном номере. Парень очень нервничал перед встречей со своим кумиром. Даже одолжил у друга костюм, чтобы презентабельно выглядеть. Орхидея всегда улыбалась, выглядела словно ангел со своими белыми как снег волосами и была со всеми приветлива. Злые языки говорили, что отец насильно заставляет её выступать, кто-то натравлял на него опеку, она и сама, бывало, жаловалась, что отец жесток с ней, но ребёнка проверили и вынесли однозначный вердикт — девочка абсолютно здорова и хорошо развита, даже слишком. Боб готов был иметь дело с возможной детской избалованностью, лишь бы приблизиться к её ласковому свету. Он готовился к капризам звёздного ребенка, искушённого всеобщим вниманием. Но вместо улыбчивой девочки навстречу ему вывели... мертвеца. Первое, что бросилось Бобу в глаза — это то, как отец и дочь держались за руки. Точнее, это отец обхватил запястье безвольной детской руки и едва ли не волок девочку за собой. Когда они подошли к Бобу, парень разглядел получше: обычно широко открытые искрящиеся зелёной крапинкой серые глаза сейчас устало смотрели сквозь него из-под полуопущенных век. Ричард протянул Бобу её руку точно так же, как и ключи — просто как вещицу. — Ваш номер триста второй. Вне номера всегда крепко держи её за руку. Номер запирай изнутри, ключ всегда держи при себе. Не выпускай её из поля зрения. — Что, даже в туалете? — нервно уточнил Боб, ощущая пальцами чрезмерную горячность детской ладошки. — Особенно в туалете. Там вентиляция. — Ричард говорил слишком серьёзно для ответа на шуточный вопрос. "Да он параноик", — подумал Боб, а сам ещё сильнее сжал маленькие пальчики. — Слушайте, мистер Амброуз, у вашей дочки, кажется, температура... — Не обращай внимания. Для неё это нормально. Ричард как-то уж очень спешил уйти, и Боб постеснялся задерживать его ещё дольше. Повёл девочку по лестнице, потом по коридору, нашёл нужную дверь и выпустил детскую ручку лишь тогда, когда они оказались внутри номера. Пока он запирал дверь, девочка уже пошла бродить по номеру — первым делом заглянула в ванную. Боб долго мялся, но всё же решил проследовать за ней. Это же было прямое распоряжение босса... Но он всё-таки закрыл глаза ладонью. — Извини, я не буду подсматривать, просто твой отец... ну, сказал... Он ожидал, что сейчас раздастся звук льющейся в унитаз... эм... струи, но вместо этого услышал... глотки? Всё ещё смущаясь, он убрал ладонь от лица, и увидел девочку припавшей губами к канистре с... ХЛОРКОЙ. Не раздумывая, Боб выбил бутыль у неё из рук, обхватил её тщедушное тельце за талию, перетащил к унитазу, и, не церемонясь, вложил ей в рот два пальца. Узкое детское горлышко свело судорогой, и наружу полилась желтоватая жидкость. Он сделал так ещё пару раз, пока девочку не стало рвать одной лишь желчью, и только тогда до Боба дошло, что он не видел ни кусочка пищи. Девочка в его руках затряслась мелкой дрожью. У неё был приступ! Нужно было срочно вызывать скорую!.. Но прежде, чем он успел хотя бы выудить из памяти на зубок заученный номер экстренной службы, девчонка истерично расхохоталась. — Бобби! Ты знаешь, как часто персонал оставляет целую бутылку хлорки? Никогда! Это случилось впервые! Я так хотела узнать, на сколько умру в этот раз, но ты мне всё обломал. — Девочка похлопала его по плечу и встала. Выглядела она совершенно здоровой, хотя должна была уже загнуться от внутреннего ожога. — Раз уж сегодня так везёт, может, у них тут и крысиный яд завалялся... — пробормотала она, направившись в гостиную. Боб ещё несколько секунд ошарашенно сидел на полу ванной, пытаясь как-то переварить произошедшее и осознать смысл её слов. Кажется, девчонка отчитала его за то, что он не позволил ей отравиться... И теперь ищет способ отравиться по-другому! Парень рванул за ней через гостиную в спальню, где она уже ползала по полу, заглядывая под кровать — Орхидея... Я могу называть тебя Орхидеей? Услышав вопрос, она вздрогнула и осела на полу. Теперь на него смотрела милая удивлённая мордашка. Совсем не тот мёртвый ребёнок, с которым ему довелось познакомиться пять минут назад, и не отчаянная самоубийца минутной давности. — Д-да... — ответила она дрожащим голосом и даже заулыбалась. — Меня мама так назвала... Чтобы другие тоже так называли... — улыбка исказилась, превратившись в некрасивую гримасу, и девочка зарыдала. Боб совсем стушевался. Он забыл, что дети имеют склонность плакать по любому поводу. И он совсем не знал, что делать в такой ситуации! Боб кинулся к графину с водой. В спешке разбил один стакан. Ещё и палец порезал. — Почему я плачу, Мишеееель? — Орхидея выла, пока он наливал воду в уцелевший стакан. Он понятия не имел, кто такая Мишель. Можно было предположить, что девочка обращается к призраку своей матери, да только ту звали Лили. Имя своей любимой женщины мистер Амброуз не скрывал. Боб присел перед Орхидеей на корточки и принялся её отпаивать. Да уж, глядя на неё в телевизоре он и представить не мог, что Мертворожденная может быть такой — вся в слезах, соплях, слюни изо рта текут. Но, нахлебавшись воды, она отошла. — Прости, — всхлипывая, извинилась Орхидея. — Просто меня так только мама называла. Позабывшись, Боб вытащил платок раненной рукой, и утёр им слёзы девочки. — А разве твоя мама не... — он осёкся, поняв, что напоминать ребёнку о смерти родителя — не самая здравая идея. — Да, но я смотрю на неё в воспоминаниях Ричарда. Я очень по ней скучаю. — Ты называешь отца по имени? — Он себя моим отцом не считает. И мне он как чужой. Вот ты мне уже бо́льший отец, чем он! А он... Сутенёооррр, — прорычала она и так сильно сдавила пальцами стакан, что стекло лопнуло. Сквозь пальцы сжатого кулака начала обильно сочиться кровь. — Да что же ты за... чудо такое... — хотелось, конечно, употребить слова покрепче, но Боб сдержался. Он уже было вскочил, чтобы найти аптечку, но девочка его остановила. — Да не волнуйся. Заживёт. Твоя царапина вон уже зажила. — Орхидея говорила спокойно, будто это была абсолютно бытовая ситуация. Так же спокойно она стала голыми руками сгребать осколки. Боб рефлекторно потянулся, чтобы шлёпнуть её по ладоням и заняться этим самому, но она отгородилась плечом. — Не лезь. Поранишься ещё. Боб почему-то послушался. Он отошёл и просто стоял, переминаясь с ноги на ногу. Заодно стёр с руки кровь, обнаружив, что его порез действительно исчез. Как по волшебству. Девочка прибрала осколки и даже затёрла ковролин от пятен крови, напевая песню, совсем не свойственную её репертуару — очень печальную. Но тем не менее эффект она производила даже более значительный. Вокруг всё затихло, а на душе стало хорошо и тепло. I hurt myself today To see if I still feel I focus on the pain The only thing that's real I wear this crown of thorns Upon my liars chair Full of broken thoughts I cannot repair. Теперь Боб видел, что она — живой ребёнок. Активный, деятельный. Даже более развитый, чем сверстники. Он ещё не встречал одиннадцатилетних детей, которые так приспособлены в быту. Тем более речь шла о девочке, которой выделяли няню и которая постоянно кантовалась в гостиницах, где такими вещами занимается персонал, да и вроде у них в семье была горничная. Но сейчас Орхидея и не напоминала звёздного ребёнка. Не было этих широких улыбок, похлопываний ресницами, ужимок... Но и тот мертвец, которого Бобу привели за руку, тоже исчез. Он видел просто печальную сосредоточенную девочку. Закончив, она села на край кровати, свесив с неё ноги, и уставилась на Боба. — Знаешь, Бобби... Ты второй фанат, который сумел докопаться до моего имени. Ричард думал, что все экземпляры того интервью забрал, где я имя своё называю, но недосмотрел. А знаешь, кто второй такой упорный моё имя нашёл? Маньяк. — Она начала непоседливо болтать ногами. — Уже восемь месяцев планирует меня выкрасть. Домик в заброшенной деревеньке купил, подвал там потихоньку оборудует. Чтобы я там жила. И не могла сбежать. — Я не такой! Не подумай! — Не думаю. Ты адекватный. С тобой же можно... наладить диалог? Боб кивнул. Ему очень хотелось наладить диалог. Орхидея повалилась на бок и уже вместе с ногами растянулась на постели. — Большую часть времени я сплю. Можно шуметь, громко слушать радио, смотреть телевизор, я не проснусь, пока не высплюсь. — Боб вытащил блокнот и принялся старательно записывать. — Еду в номер тоже заказывай свободно. Сколько угодно. Даже знаешь, что? Заказывай с запасом — домой там забирать, жену угощать... Не стесняйся. Ричард такому не рад, но тебе и слова не скажет — молча оплатит все расходы. У него комплекс. Боится показаться бедным. Я вряд ли буду просыпаться раньше его прихода, но на всякий случай заказывай для меня чашечку фруктового салата и ставь в холодильник. Будет скучно, так что приноси книжки или... ты же комиксы любишь? Мне тоже нравятся, правда, по-настоящему я их никогда не читала, только чужими глазами. — Это как? — Прочла воспоминания, как кто-то другой читал комиксы. — Ты действительно... умеешь? — трудно было поверить, учитывая всех этих мошенников с паранормальными способностями. Орхидею Боб любил в первую очередь за голос, а способность видеть воспоминания считал просто красивой выдумкой ради пиара. — Умею. — Докажи. Боб ожидал, что она назовёт что-нибудь из его резюме просто из желания пустить пыль в глаза. Одно дело, когда твой голос трогает сердца и вселяет надежду. Это объяснимо. Но совсем другое — умение читать мысли. Впрочем... Боб посмотрел на палец, который ещё недавно саднил от пореза, а потом и на руки девочки, которые пострадали значительно больше. Но ран на них не было. Да и хлорка эта... Это ведь тоже необъяснимо. — Раз уж мы говорили о комиксах... Твои любимые персонажи — Профессор Ксавье и Росомаха. Первый комикс прочёл в четвёртом классе, зимой, у друга. У семьи не было лишних денег, чтобы покупать новые выпуски, поэтому ты ходил в библиотеку читать старые номера и просил у друзей, а один раз даже украл редкий выпуск из магазина. Совесть так тебя заела, что у тебя началась лихорадка, а потом ты начал искать подработки, чтобы вернуть магазину деньги. Так приучил себя работать и начал помогать семье, потому что одной маме тяжело было работать — отец был болен. Но когда их обоих не стало... Чем больше она говорила, тем больше Боб верил. Он не был особо разговорчивым человеком и многим из озвученного не делился даже с женой. Так что даже теоретически девочка не могла узнать и половины из этого... — Стой! Хватит, достаточно. Я понял, это не обман. Но... как? — Не знаю, Бобби... Просто пою, и воспоминания всех, кто меня слышит, оказываются прямо у меня вот здесь. — Орхидея постучала по голове, зевая. — Мы уже очень долго говорим, а мне надо поспать. Люди у меня в голове очень шумные... Хотя ты исключение. — Девочка поудобнее расположила голову на подушке и закрыла глаза. — Ты молчишь. — Люди у тебя в голове? — Когда Ричард придёт, ты ему не говори, что мы подружились, — вместо ответа сонно сказала девочка. — И при нём называй меня Мертворожденной. Ну или просто "девочка"... или "она"... или "эта"... — Почему мистер Амброуз так к тебе относится? Но Орхидея уже не ответила. Уснула. Что ж, первую встречу со своим кумиром Боб представлял совсем не так. Ему думалось, что, приблизившись к человеку, которого он идеализировал, он непременно разочаруется, готовился к такому повороту, но вместо этого повидал много чудес... Мертворожденная действительно умела заглядывать в чужие головы. А ещё она обладала регенерацией и, похоже, могла излечивать других. Прямо как герои из тех самых комиксов, которые он любил. Боб откинулся в кресле и несколько минут посидел, смакуя в памяти события сегодняшнего дня. А потом поднял трубку гостиничного телефона и заказал в номер всего, чего душа пожелает: два стейка, креветок, пасту и ведро мороженого. И про фруктовый салат не забыл. Возможно, Орхидея просто разыграла его, чтобы подставить новую няню перед работодателем, но... Боб ей поверил. И не зря. Вернувшийся Ричард и бровью не повёл, увидев в номере кучу упакованной еды. — Как она себя вела? — спросил он, глядя на мирно спящую дочь. — Да как-то... никак. Уснула и спала всё время. Вы уверены, что ей не нужен врач? — Я плачу тебе не за вопросы. На сегодня свободен. Боб немного помялся на выходе и пошёл домой, дожидаться, когда его вызовут вновь.

***

Работать с Орхидеей было одно удовольствие. Все воспоминания, которые она когда-либо считывала, оставались в её голове, и потому девочка о многом могла рассказать, как рассказал бы самый настоящий профессор. Но только когда бодрствовала. Девочка практически всё время спала и разбудить её действительно не удавалось — он пытался. Причина этого крылась — как он узнал в те редкие разы, когда Дее не нужно было спать — не в болезни. Девочка считывала воспоминания так детализировано, что у неё в голове после каждого концерта возникали точные копии личностей всех слушателей. И они обладали собственными эмоциями. Оказавшись в незнакомом тёмном месте, освещённым лишь одним золотым пятном в центре, среди толпы других ничего непонимающих людей, все новоиспечённые личности начинали паниковать — кричали, требовали ответов, хотели вернуться к своей жизни. Но это было невозможно, ведь их настоящие личности, оставшиеся в своих собственных телах, уже расходились после концерта, делясь впечатлениями. Орхидея сходила с ума от шума, который производили эти проекции, и с трудом воспринимала реальность. Сложно было сосредоточиться на разговоре с человеком напротив, когда внутри твоей головы орали от страха тысячи людей. Всё время сна она тратила на то, чтобы пригласить их по одному на пятно, поговорить, успокоить их и заключить в один бесконечный цикл карточной игры, который позволял им — и, самое главное, ей — не сходить с ума. У Боба освободилась прорва времени. Он начал много читать, записался на профессиональные курсы и готовился к ним, пока Орхидея сладко посапывала. Приятно было получать деньги за то, что занимаешься своими делами. Иногда выступления Орхидеи носили частный характер — она пела для узкого круга богачей. — Ненавижу их, — говорила она после этого лишённым эмоций голосом. Пусть обработать пять-шесть новых личностей можно было всего за пятнадцать минут сна, девочка после таких выступлений была немного не в себе — могла по часу стоять в душе, яростно натираясь мочалкой. Зато потом её больше не клонило в сон, и в освободившееся время она любила листать принесённые им комиксы, напевая под нос печальные мелодии. Орхидея никогда ни о чём не спрашивала Боба — она уже знала о нём всё. Но если он хотел чем-то наболевшим поделиться, то в её лице обретал благодарного слушателя. Сломалась машина? Его глазами она видела, в чём проблема, в воспоминаниях какого-нибудь автомеханика — как эту проблему решить, где найти нужного человека и во сколько обойдётся починка. Трудности в подготовке к промежуточному экзамену? В голове Орхидеи находился какой-нибудь профессор, специализирующийся по нужной теме даже лучше его собственного преподавателя, и она читала ему лекции и помогала справляться с заданиями. На вопросы о себе она тоже отвечала. — Какие тебе персонажи нравятся? — спросил Боб, когда она листала уже прочитанную им "Убийственную шутку" про Бэтмена. Она крепко задумалась. Действительно, выбирать между Тёмным рыцарем и Суперменом было сложно. — Здесь — Джокер. А в том комиксе — Лекс Лютор. — Они же злодеи! — Мне интересны злодеи, — пожала Орхидея плечами. — Да чем?! — Не знаю. Они вызывают у меня... — Орхидея потёрла пальцы друг о друга, подбирая слова, — ...сильный интерес. Мне и с преступниками больше нравилось дело иметь, чем с обычными людьми. Было в них нечто, что мгновенно вызывало у меня что-то вроде симпатии. Только ни им, ни этим персонажам чего-то не хватает. Какие-то они... мелкие. А вот Мул из вселенной Айзека Азимова... Он не просто антагонист для галочки, у него есть способности, чтобы захватить весь мир и поставить его под угрозу, и амбиции, чтобы действительно это сделать. — У Орхидеи остекленели глаза, а голос — и без того ровный и лишённый эмоций — теперь вовсе стал потусторонним. — Хочу узнать их. Досконально. Оценить. Наставить их на путь истинный. А если будут противиться... — журнал смялся в её руках, и Боб уловил в её последнем слове настоящую панику, — сожгу. — Что? Зачем? — Боб всерьёз обеспокоился сказанным. Не раз он слышал о проблемных подростках, чьё желание привлечь к себе внимание вытекало в пироманию, но обычно поджигали дома, а не людей. Орхидея сморгнула наваждение. — А я не знаю. Оно как-то само появилось. Как инстинкт, знаешь. Вот есть голод, жажда, желание размножаться, самосохранение, а у меня ещё и желание изучать плохишей, и какого-нибудь из них взять под свое крыло, перевоспитать... ну или сжечь, если не получится. Вместе с собой. Жуть, да? — она сама прекрасно понимала, как это слышится со стороны. — Но это единственное, что пришло ко мне не из чужих воспоминаний, а само по себе. Я поначалу думала, что это может быть моим предназначением — исправлять преступников. Раз уж Бог дал мне силы, то на что-то их надо пустить, верно же? Вот только, стоит мне им спеть разок, прочесть воспоминания, я понимаю, что они вредят... недостаточно, чтобы я с ними... что-то делала, — задумчиво говорила она, и словно бы удивлялась словам, выходящим из её же рта. — И в этот момент чувствую... облегчение и разочарование разом. Понимаю, что это не мой человек и не придётся с ним возиться. И сжигать тоже. Мишель говорит, что это просто навязчивая идея. Психзащита, чтобы справиться с давлением и ответственностью. Но я ей не верю. В этом есть что-то ещё, чего я пока объяснить не могу. Не имея возможности сбежать хотя бы в объятия смерти, Орхидея вынуждена была постоянно проходить терапию у психолога по имени Мишель прямо в собственной голове. Женщина как-то приезжала из Франции специально на её концерт, потому что скептически относилась к идее, что песни Мертворожденной благотворно влияют на психику. Сразу после прослушивания проекция личности Мишель застряла у Орхидеи в мозгу. Но с ней девочка общалась. Та помогала ей переживать день за днём и не сходить с ума. Ну... почти не сходить. Всякий раз, когда Боб видел Орхидею еле волочащей ноги и уставившейся в никуда мёртвым взглядом, он знал — внутри своей головы девочка разговаривает с психологом, пытаясь не сорваться после очередного частного концерта. А срываться было из-за чего. Узнав, что происходит на этих приватных пениях, Боб понял, почему девочка называла отца сутенёром. Нет, Орхидею не насиловали, но заставляли участвовать в премерзком действе. Её слёзы действительно были целебными. Но эту новость Ричард предпочитал не доносить до обычных людей. Его интересовали те, кто мог заплатить высокую цену за то, чтобы излечить все свои болезни и почувствовать себя моложе. Очень высокую цену. Политики, боявшиеся, что информация о поразивших их ЗППП выйдет за пределы лечебных заведений, или бизнесмены, столкнувшиеся с болезнями, с которыми официальная медицина пока не могла справиться — такие люди становились клиентами Орхидеи. Предполагалось, что они будут слизывать целебные слёзы прямо с её обнажённого тела. "Прикосновение к святыне" — так называл это Амброуз. Он специально сделал из принятия слёз ритуал, чтобы богачи думали, будто сам Бог благословляет их жить дальше, не страдая от хрупкости человеческого тела. Узнав об этих тонкостях, Боб хотел обратиться в опеку, поднять СМИ и любыми методами отлучить девочку от отца, но его остановила сама Орхидея. — Вспомни, как ты сам отреагировал, когда узнал, что я жаловалась на отца. Они провели экспертизу и не обнаружили никаких признаков насилия. На мне всё заживает за секунды. Конечно, они ничего не нашли. Но вспомни свои мысли по этому поводу? Ты решил, что я вру. Что я капризная зазвездившаяся девчонка. Что я бунтую. Что это всё было моей выдумкой. — Прости... — Ничего. Так решили почти все. Этот вариант не сработает. Ричард лишь ещё раз меня накажет и усилит контроль. А узнав, кто на него донёс, он заменит тебя кем-нибудь другим. А я не хочу тебя терять, Бобби. Ты мне нужен. — Дея... Я просто хочу тебе помочь. — Ты сможешь мне помочь. Но для начала закончи свою учёбу. Ведь когда я освобожусь, тебе придётся найти новую работу. — Когда? — Когда.

***

В душе у Орхидеи жила песня, но самой Орхидее приходилось жить в аду. Это ли не ад — быть способной на столь многое, обладать знаниями тысяч людей, но не иметь возможности выйти за рамки роли, что обозначил ей отец. Она могла бы выводить математические формулы поразительной красоты, сыграть на фортепиано на уровне маэстро, могла создать в искусстве новое направление, модернизировать судебную систему, сконструировать самолёт или вывести компьютерные вычисления на новый уровень. Благодаря комплексу роящихся в её голове знаний она могла сделать больше, чем один человек, и даже больше, чем группа людей, ведь ей не приходилось тратить время на изучение смежных вопросов и на объяснения. Она была единой системой накопления и ассоциирования знаний — более быстрой и эффективной, чем любой из существующих суперкомпьютеров. Но малейшее отступление от прописанного отцом шаблона жестоко каралось. Он выдрессировал её, словно собаку: улыбаться так, глядеть эдак, петь это, говорить то, махать людям ручкой определённым образом, надевать только льняные платья прямого кроя и сандалии, волосы заплетать в косу. И ни в коем случае не добавлять ничего от себя, не пытаться стать чем-то большим, чем христианка-певичка-экстрасенс. Даже импровизировать, рифмуя песни самостоятельно, было нельзя, хотя она могла в любой момент выдать текст, соответствующий настроению близстоящих людей. Это был её врождённый талант. Любая ошибка, любое отступление от отцовского сценария — и вот он ломает ей руку. Или ногу. Может, выколоть глаз? Почему бы не прибить её к стене и не продержать так всю ночь, а утром просто выкорчевать штырь и подождать, пока рана затянется? Ричард знал, что ко всему можно привыкнуть, потому выдумывал всё более изощрённые наказания. Зачем? Зачем Бог создал её такой? Какой смысл был в её способности аккумулировать в себе знания, если не было сил, чтобы защитить себя даже от одного человека? Смысла не было. Псина, которая знает тысячу языков, но может только лаять, — просто лающая псина. Она выглядит, как собака, издаёт звуки, которые издают собаки, и люди относятся к ней, как к любой другой собаке. Но жизнь такой псины будет чистым страданием, ведь она понимает много больше своих сородичей, ведь её внешнее не даёт проявляться внутреннему. А если её при этом ещё держат на цепи и пинают за любые попытки хотя бы накорябать на земле слова своими собачьими когтями, то она захочет умереть, чтобы избавить себя от столь тупого существования. Дея тоже хотела умереть, но каждая попытка суицида оборачивалась неудачей. Она могла перерезать себе вены, съесть крысиного яда или пробыть под водой час — её ничто не убивало. И раны затягивались очень быстро. Ричард мог не сдерживаться, наказывая её за любое непослушание, но, конечно же, органы опеки, обследовав её вдоль и поперёк, не находили никаких признаков насилия. Она была абсолютно здоровым ребёнком, если не считать астенического телосложения, поседевших из-за родовой травмы волос и аномально высокой температуры, которая, впрочем, никак не влияла на работу органов и самочувствие. Врачи хотели изучить этот феномен, но Ричард на всё имел один ответ: так замыслил Господь, и простым смертным не дано постичь его мудрость. Не удивительно, что она много раз пыталась сбежать, очень много раз, но Ричард всегда оказывался на шаг впереди. А всё потому, что у него были свои люди. Пока он сорил заработанными на её пении деньгами, обеспечивая над Орхидеей постоянный надзор, у неё не было и шансов. Это сначала она думала, что, прочтя его мысли, сможет предусмотреть всё и сбежать. Мишель ей говорила, что ей нужен кто-нибудь на её стороне, но Дея не могла с ней согласиться. Тысячи людей думали, что любят её, но на деле любили лишь её образ, скрупулёзно созданный Ричардом им на потеху. В этой любви не было места уважению и сопереживанию. И потому, когда она попыталась обратиться в органы опеки, рассчитывая на поддержку толпы, она получила лишь упрёки. "Она просто разленилась, вот и не хочет выступать", — говорили они. "Разве в библии не сказано почитать отца своего?" — напоминали они. "Она должна подавать пример нашим детям!" — утверждали они. Они были ничем не лучше Ричарда, который заявлял ей в лицо: "Ты не человек и тебе должно быть чуждо всё человеческое". Ещё одним избавлением могла бы стать смерть Ричарда, и в приступах гнева Дея желала ему скорой кончины, но тешить себя надеждами на это было бессмысленно. Пока у всех нормальных богатых взрослых в подвале хранились дорогие вина, подвал Ричарда был забит бутылями с её лечебными слезами. Он добавлял их в свои напитки ежедневно и потому мог не бояться никаких болезней. Он вёл довольно разнузданную жизнь: алкоголь, наркотики, случайные сексуальные связи. Ричард перестал бояться чего-либо. Когда у тебя есть панацея от всего, уже не имеет значения, заразился ли ты ВИЧ или переборщил с веществами. Ты просто делаешь глоток солоноватой жидкости и за несколько минут становишься абсолютно здоровым, будто ничего и не было. Ричарду очень повезло делать всё, что вздумается, и не отвечать при этом за последствия. А вот Орхидея не могла делать ничего из того, что хотела, и за любое, даже самое невинное своеволие расплачивалась серьёзнее, чем любой другой ребёнок за непослушание. В таких условиях ей действительно не помешал бы союзник. Общаться напрямую, без отцовского надзора, она могла только с няньками, которых Ричард начал нанимать после первой её попытки побега. Орхидея пыталась сдружиться с теми женщинами. Они охали, ахали, расспрашивали её в подробностях о происходящем, обнимали и сочувствовали, но девочке от этого становилось только хуже, будто теперь властью над ней обладал не только Ричард, но и совершенно чужие ей люди. Мишель утверждала, что общение и налаживание отношений помогают ей сохранять рассудок, но Орхидея не могла с ней согласиться. Ежедневно её раздирали ненависть к отцу и желание покончить со своей жизнью, а теперь к этому всему добавилось нереальное раздражение из-за этой их сердобольности. Их громкие придыхания и полные жалости глаза были абсолютно бесполезны! Некоторые из них пытались вразумить Ричарда, после чего сразу лишались работы, и лишь одна сразу побежала в органы опеки. Что, тем не менее, не принесло никаких результатов. Трудно убедить людей в том, что тебя бьют, когда на теле не остаётся следов. Но всё изменилось, когда Ричарда достало слушать женские причитания и он решил нанять мужчину. Он даже не сильно разбирался, просто взял первого, кто пришёл на собеседование. И этим случайным парнем оказался милый молчаливый Бобби, который был настолько одержим Мертворожденной, что даже сумел откопать в архивах её настоящее имя, но при этом он оказался достаточно адекватным, чтобы не подчинить этой одержимости всего себя. Когда Бобби назвал её Орхидеей, с ней случилось что-то, чего раньше никогда не случалось. В одно мгновение она прониклась к другому человеку незнакомым светлым чувством. Иррациональной признательностью и благодарностью. Дея насквозь видела множество людей, но ни одному из них не смогла бы довериться искренне и без умысла. Вот только Боба она к тому моменту ещё даже не прочитала, но всё равно... Стоило ему один раз обратиться к ней по имени, как внутри что-то надломилось. Орхидеей назвала её мама. Это было её посмертным желанием. Цветок орхидеи — это символ человека, который превосходит всех других. Девочка очень стыдилась того, что с таким сильным именем она была настолько беспомощной и жалкой. Мама будто бы предчувствовала, что умрёт при родах... Будто бы знала, что Орхидея сможет заглянуть в чужую память... И потому то и дело говорила Ричарду слова так, будто обращалась напрямую к дочери. Сквозь года, с того света, мама говорила ей о любви. Лили была единственным человеком, который называл её по имени. Орхидея не нуждалась в особом уходе, быстро освоила ходьбу и речь, не доставляла обычных проблем, с которыми сталкиваются родители при воспитании ребёнка, а Ричард был настолько поглощён своим горем, что забыл сделать ей прививки, записать в детский сад, а потом и в школу. До восьми лет Орхидея была изолирована от общества, о внешнем мире она узнавала из воспоминаний Ричарда, почтальона, случайных девочек, которые приходили продавать печенье, людей, продвигающих свою религию, а также из телевизора и книг — мама оставила после себя огромную библиотеку. До известности Орхидею знало от силы десять человек, а потом Ричард позаботился о том, чтобы все знали её исключительно под дурацким псевдонимом. Мертворожденная. Даже не Воскрешённая. И это превосходно демонстрировало отношение Ричарда к дочери. Он мечтал, чтобы она, родившись мёртвой, такой и осталась. Ричард искренне верил в ту чушь, которую нёс на интервью. Как будто бы Бог вдохнул в Орхидею новую жизнь, взамен забрав Лили. Ричарду было плохо без любимой женщины, но он ни разу не задумался, что дочери тоже было плохо без матери, и Орхидея в ответ тоже перестала как-либо ему сочувствовать. Вот только ему до этого дела не было. Дочь была для него вещью, которую он даже по имени не хотел называть. И позаботился о том, чтобы другие тоже не называли — когда это случайно прозвучало в одном интервью, он потратил очень много денег, чтобы изъять все выпущенные экземпляры той газеты. Орхидею сводило с ума, когда фанаты восторженно скандировали "Мертворожденная". Вымораживало видеть свои фото исключительно с этой подписью. Самой Орхидеи будто бы вовсе и не существовало. Но она думала, что привыкла к этому, что её это не заботило. Но когда Боб произнёс "Орхидея"... у неё внутри будто пружина соскочила. В один момент оказалось, что услышать данное ей матерью имя из чужих уст было её заветной мечтой. В ней будто бы наконец-то признали человека, а не функцию. Её собственную личность, которую сама Орхидея почти не слышала за сотнями голосов, ежедневно наполняющих её голову. Она мгновенно прониклась самыми светлыми чувствами к незнакомцу. А прочтя его воспоминания, лишь убедилась, что он действительно этого заслуживал. Да, Боб устроился на эту работу ради некоторой выгоды — у него не хватало денег, чтобы купить даже самый дешёвый билет на её концерт, и он надеялся, что как личный персонал сможет рассчитывать на некоторые преференции. Например, присутствовать на концерте бесплатно. Но вместе с тем Боб испытывал глубокую признательность. Он ясно осознавал, что выбрался из своей ямы благодаря её голосу, но при этом отдавал себе отчёт, что всё это время идеализировал её, и потому был готов столкнуться с другим человеком, не из своего воображения. Боб был мягким, молчаливым и ясно мыслящим. Остальные няни, устраиваясь на эту работу, ожидали, что Мертворожденная будет изрыгать мудрости в режиме нон-стоп и решит все их проблемы. Боб же собирался в основном молчать, вмешиваясь только по необходимости. А ещё он назвал её по имени! И это было... просто... Орхидея впервые поняла, почему Мишель так много говорит о важности "дружбы". Ей действительно не хватало этого ощущения... доверия. Ей захотелось, чтобы он оставался рядом подольше. Орхидея пошла ему навстречу, объяснила, что к чему и какие плюшки он может получить из своего положения. И он тоже ей поверил. Они стали союзниками с первой встречи и их связь крепла с каждым днём. Раньше Орхидея с трудом понимала, где заканчиваются чужие личности и начинается её собственная, но Боб часто задавал вопросы — не о Боге, не о смысле жизни и даже не о том, как его воспринимают другие люди — он спрашивал о ней самой, и это помогало ей определяться, вылавливать среди множества разномастных мнений своё собственное и потихоньку строить портрет своего внутреннего "я". Орхидея узнала, что ей нравится помогать, если это происходит по собственной воле. Она обладала многими знаниями, но Ричард никогда не давал их проявлять в полной мере. Зато Боб её внимательно слушал, даже записывал. Параллельно работе он учился на вечерних курсах, хотел получить настоящую профессию, чтобы иметь перспективы и выбор. В голове Орхидеи было достаточно людей, которые разбирались в его теме, и она разъясняла парню всё, что у него вызывало сложности. Все его зачёты, оценки и пройденные практики пусть немножечко, но были заслугой и Орхидеи. Так у неё появлялась иллюзия обычной социальной активности. А у него — возможность зарабатывать в будущем, когда она убежит. Орхидея давно уяснила, что со своими знаниями и особенностями организма сможет выживать в одиночку, а успехи Боба только укрепили её убеждения. Парень стал ей хорошим другом, они много болтали, обсуждая комиксы, вместе смотрели фильмы, ели вкусняшки, а один раз даже построили форт, когда Ричард оставил её на три дня и можно было не опасаться, что он внезапно нагрянет и убьёт всё веселье. Свою дружбу они скрывали. Прознав об этом, Ричард сразу бы нанял другую няню, лишив дочь единственного союзника. Вместо этого они разыгрывали равнодушие по отношению друг к другу. Когда Ричард приходил, чтобы забрать дочь, Боб неизменно сидел в кресле, с безразличным лицом разгадывая кроссворды в газете, а Дея либо спала, либо просто лежала в постели, отключившись от реальности. Ричард всегда отсылал Боба прежде чем разбудить дочь, понимая, что подобное не предназначено для чужих глаз, ведь единственным способом сделать это было удушение. Хоть Орхидея легко отходила от любых повреждений, инстинкт самосохранения все равно реагировал на недостаток кислорода, выхватывая хозяйку из сна. Ричард не стеснялся применять этот способ каждый раз: позволить дочери отсыпаться столько, сколько ей было необходимо, означало терять деньги, ведь после любого крупного концерта ей приходилось погружаться в сон на много дней. Ну а синяки... Синяки исчезали за несколько секунд. Когда Боб сдал квалификационный экзамен, Орхидея решила привести свой план в действие. И первый побег после очередного концерта обернулся для нее неудачей. Так и было задумано. Её поймал Боб, и тем самым он заслужил доверие Ричарда и "его" идея приобрести трейлер, чтобы запирать Мертворожденную не только в номерах, но и на выезде, пришлась отцу по душе. Купленный трейлер быстро превратили в тюрьму: решетки на окнах, невозможность открыть верхний люк, вечно запертая дверь с хитрым замком, который без ключа было бы трудно открыть даже опытному медвежатнику. Ричард расслабился даже больше обычного, он полностью доверял Бобу и был спокоен за сохранность Орхидеи во время концертов. Оставалось лишь устроить саботаж, чтобы ненадолго переключить его внимание на бо́льшую проблему, и воспользоваться этим временем для настоящего побега. Заранее сделав дубликаты ключа, Боб отпросился, ссылаясь на проблемы с ребенком. Ричард помнил, что тот у охранника родился чахоточный, и не без ворчания, но отпустил его, тем более теперь у него был трейлер, в котором можно было оставлять дочь. Вот только ребенок давно был здоров, ведь Боб напоил его слезами Орхидеи. Он и сам их выпил, и жене дал. Дея много целебной жидкости им наплакала, помогла излечить текущие болячки и оставила лекарство на будущее. Отдавать слёзы вот так, добровольно, ей даже понравилось. Весь концертный персонал Мертворожденной был знаком с Бобом и потому на его скитания по площадке внимания никто не обратил, а он тем временем наведался в трейлер, припрятал там детские джинсы, курточку, майку, кепку, носочки, кроссовки, а в ворох одежды завернул копию ключа — сумел выгадать момент и сделать слепок с Ричардового. Сам же Боб вернулся в свою машину и принялся ждать в условленном месте, чтобы подхватить девочку и увезти её подальше от мистера Амброуза, в безопасное место. Они с женой готовы были взять её под свою, пусть и неофициальную, опеку. Всё, что оставалось сделать Дее, — это вынудить отца отвлечься, оставить её без надзора хотя бы на несколько минут. Мертворожденную, поднявшуюся на сцену, встретили громкими овациями, но те быстро стихли от недоумения. Обычно по научению Ричарда Орхидея приветствовала зрителей лучезарной улыбкой, говорила пару отрепетированных слов и приступала к исполнению глупых песенок, которые написал для неё отец. Но сегодня был не такой день. Орхидея обвела трибуны серьёзным уставшим взглядом. Её лицо, лишённое и намёка на улыбку, не выражало сейчас ровным счётом ничего. По плану заиграла музыка. Простейшие четыре аккорда, подобранные специально для глупой песенки о счастье, которую Орхидея должна была исполнить первой. О, эту композицию они репетировали множество раз, пока Ричард не остался доволен каждым её жестом, каждой её интонацией, каждым взглядом. Но Орхидее не требовались репетиции, чтобы в любой момент выдумать новую песню на любой мотив. Пение было частью её сущности, и импровизация никогда не составляла для неё труда. Орхидея поднесла микрофон к губам и начала: Put on your face Know your place Shut up and smile Don't spread your legs I could do that Орхидея старалась передать всю ту грусть, которую она испытывала на протяжении многих лет из-за отцовских понуканий. Он контролировал её, ограничивал, заставлял делать то, что она совершенно делать не желала, и ничего не давал взамен. Лишь требовал, требовал, требовал... Орхидея напряглась и вложила в голос побольше силы, чтобы в следующих строках чувствовались нотки осуждения — никто из тех, кто сейчас её слышал, никогда не пытался ей помочь. But no one knows me no one ever will If I don't say something, if I just lie still Would I be that monster, scare them all away If I let them hear what I have to say В воспоминаниях персонала, скрытого под сценой, Орхидея видела, как перекосилось у отца лицо. Но это были не все сюрпризы, которые она приготовила на сегодня. Да и зрители не понимали, что происходит — они ведь ожидали слышать что-то привычное, о добре и зле, о рае, о доброте. О Боге. Но с каждым новым словом они проникались новым стилем, находя его более... искренним. Они ощущали, как прямо по воздуху им передавалась решимость. Люди в едином порыве встали, прижав к груди руки. И среди их воспоминаний Орхидея внезапно выхватила слова "Хогвартс", "Гриффиндор", "платформа девять и три четверти" и "магия". Женщина по имени Петунья Дурсль, которая привела своего сына на концерт в качестве тридцать седьмого подарка на День рождения, пусть и испытывала отвращение ко всем этим понятиям, не считала их чем-то выдуманным. Орхидея считала, что волшебство и школу, в которой ему обучают, мама придумала для сказки, которую показывала Ричарду ещё до её рождения, но... У Петуньи была сестра, которую звали точно так, как и маму Деи — Лили. И она училась в Хогвартсе. Она была волшебницей. Настоящей и не выдуманной! С палочками и заклинаниями! А ещё! Ещё у Петуньи на воспитании был племянник, сын той самой Лили, которая погибла, когда мальчику исполнился всего годик. И Гарри Поттер тоже, не зная о магии, делал всякие странные с точки зрения физики штуки. Взлетал с земли на крышу, заставлял исчезать стёкла, а ещё... А ещё у него как-то раз за ночь отрасли сбритые волосы! И у Орхидеи тоже волосы росли с ужасающей скоростью. Ричарду приходилось укорачивать ей косу раз в несколько дней — заплетённый обрез был длиною с локоть. Существование таких же людей, как Орхидея, меняло буквально ВСЁ! Она никогда не была благословлена каким-то там богом и не должна была нести его слово — которое, почему-то, всегда исходило от Ричарда. Она просто была волшебницей. И в мире было целое сообщество волшебников! А детей, таких же детей, как Дея, обучали в специальной школе-пансионе, о которой и рассказывала мама в сказке. Орхидее не придётся после побега сидеть на шее у Боба, ведь ей дадут крышу в общежитии Хогвартса! И там отец её не достанет! А если и достанет, она его жахнет каким-нибудь заклинанием! И самая искренняя улыбка расцвела на её лице. Она вобрала в лёгкие побольше воздуха и выдохнула то, что давно рвалось наружу. I can't keep quiet, no oh oh oh oh oh oh I can't keep quiet, no oh oh oh oh oh oh Она достала из-под платья заранее прилепленный скотчем к грудине осколок стекла и приставила его к горлу, гордо вздёрнув подбородок. — A one lil' girl riot (Это бунт одной маленькой девочки), — закончила она, наслаждаясь шокированным вздохом толпы. — Вы были благодарными слушателями! — провозгласила она. — Но людьми, увы, ужасными... Вы слепы! Глухи! Равнодушны! На ваших глазах вам же на потеху ребёнка превратили в раба! В проститутку! Я... я взывала к вам! Просила о помощи! Но вы предпочли ничего не замечать! Предпочли решить, что я лгу! Вот и вся ваша хвалённая "любовь" к... — она горько хмыкнула, — ...святыне. Позади неё раздался грохот откинувшегося люка, который вёл в специальную комнату под сценой, где концертный персонал занимался аппаратурой и следил за звуком. Вылезший оттуда человек грязно выругался, и по голосу Орхидея поняла, что это был Ричард. Время пришло. — И именно ваша любовь убила меня, — отчеканила Дея и одним движением резанула остриём стекла по глотке. Из расходящейся в стороны раны тут же обильно забрызгала кровь. Девочка пошатнулась. Железо заполнило её рот. Окровавленное стекло выскользнуло из пальцев. Мир вокруг поплыл. Наконец, устойчивость изменила ей окончательно, и Орхидея повалилась назад, падая в руки подбежавшего Ричарда. Толпа осознала, что произошло. Особо впечатлительные заверещали от ужаса. Со всех сторон раздался детский плач. — Вставай, дрянная девчонка, хватит притворяться, — процедил Ричард сквозь зубы дочери на ухо. Орхидея неподвижно лежала, с трудом сдерживая смешки. Нужно было и дальше притворяться трупом. Рана на горле уже затянулась, но едва ли со стороны это было заметно: кровь залила всю шею и пропитала платье до самого подола. — Что произошло?! — доносились крики с трибун. Толпа журналистов уже бежала к сцене со всех сторон с микрофонами и камерами наперевес. Они жаждали быстрее других осветить шокирующую новость. "Мистер Амброуз, мистер Амброуз!!!" — кричали они наперебой. Ричард осмотрелся, словно загнанный зверь, сгрёб Орхидею и оттащил её к люку. Всё время, что он её нёс к трейлеру, Дея оставалась неподвижной, чтобы у отца не было соблазна продемонстрировать публике признаки жизни. Придерживая её коленом, как мешок картошки, мужчина вытащил ключ, отпер дверь и без лишних церемоний кинул девочку на пол. — Пять минут. У тебя пять минут, чтобы привести себя в порядок. Ты выйдешь на сцену. Покажешь, что жива и здорова. Скажешь, что это была глупая шутка. Что тебе стало скучно и ты решила так развлечься, а кровь.. бутафорская. Поняла? Пять минут. И лучше тебе сегодня больше меня не злить. — А то что, убьёшь меня? — хмыкнула Орхидея, поднявшись на ноги. В тот же момент она ощутила толчок в грудь. Мужчина сделал два широких шага, оттискивая девочку внутрь. Орхидея стукнулась затылком, оказавшись прижатой к стене. — Ты знаешь, что я могу сделать, — прорычал Ричард. "А ты не знаешь, что смогу сделать я", — злорадно подумала Орхидея, но вслух лишь заскулила, прикидываясь испуганной. — У тебя пять минут. Ричард фыркнул, ещё раз с силой толкнув дочь, и вышел. Орхидея услышала щелчки в замке, а затем быстрые шаги. Отец бежал успокаивать толпу. Пришла очередь бежать и ей. Наспех скинув с себя дурацкое льняное платье и стерев кровь влажным полотенцем, она натянула припрятанную Бобом одежду. Чтобы её не узнали случайные прохожие, девочка собрала седую косу в бублик у основания шеи, нахлобучила на голову кепку козырьком вперёд, и на всё это дело натянула капюшон. Человеческое восприятие было устроено так, чтобы быстро распознавать знакомые признаки. На этом строилось узнавание. Когда дело касалось Орхидеи, людям в глаза бросались её не по возрасту седые волосы и татуировка на лбу в виде глаза со слезой. Из-за уникальности этих черт вся остальная внешность как бы ускользала от их внимания — в остальном она была совершенно непримечательна. И теперь, когда козырёк скрывал Чёрное око и белые брови, а капюшон — волосы, шанс, что её узнают, был минимален. Она походила на самую простую девчонку. Или даже мальчишку. Дольше нельзя было задерживаться. Орхидея вставила ключ в замочную скважину, провернула его и, распахнув дверь, кинулась навстречу свободе... Но её побег тут же был прерван. Соскакивая со ступени, Орхидея заметила препятствие, но остановиться не успела и, врезавшись носом во впалую мужскую грудь, отшатнулась назад, с ужасом уставившись на стоявшего перед ней человека. Он тоже смотрел на неё, удивлённо. Орхидея сразу его узнала — это был тот самый маньяк, планирующий её выкрасть, но на последних концертах его не было. И на сегодняшнем тоже. Но теперь он стоял перед ней... С портативной газосваркой в руках... Раньше у него не было возможности подобраться к Орхидее по тем же причинам, по которым сама Орхидея не могла сбежать. Ей пришлось искусственно создать прореху в Ричардовом замысле, но именно эта прореха позволяла другому человеку осуществить похищение. Едва поняв его план, Орхидея кинулась в сторону, но маньяк рванулся за ней. Мужчина ухватил её за злосчастный капюшон — тот самый капюшон, который должен был обеспечить ей защиту — и резко потянул на себя. Ворот куртки сдавил девочке горло, она всхрипнула и упала прямо ему в руки. А в следующую секунду газовый баллон обрушился ей на голову. Как и любое повреждение, пролом черепа Орхидее был не страшен. Будь она в нормальном состоянии, то за секунды отошла бы от ранения и могла бы использовать это преимущество, чтобы сбежать от потерявшего бдительность похитителя. Вот только состояние её не было нормальным. Она только что прочла воспоминания людей со всего стадиона — забитого под завязку Болейн Граунд. Более тридцати тысяч человек шумело у неё в голове, требуя к себе внимания. И, потеряв сознание сейчас, она не сможет проснуться ещё долго... Пока не обработает их всех... И только отец знал, как её разбудить... Но сознание уже покинуло её. Глаза сомкнулись, и в следующий момент Орхидея оказалась посреди золотого пятна в окружении десятков тысяч людей... — Чёрт! — в сердцах воскликнула она, испугав тех, кто стоял поближе. Иронично. Можно было бы пожалеть себя или — Орхидея рассмеялась — помолиться богу, но всё, что она могла сейчас сделать — это начать обрабатывать поступивших людей, включая их в цикл. Каждый, кто попадал в её голову, мог существовать в двух вариантах. В долговременной памяти, если находился на золотом пятне, за пределы которого она сама боялась выходить, или в кратковременной, за пределами пятна, где "перезагружался" каждые двадцать секунд. Там, в бесконечной темноте, за придуманными зелёными столами сидело по четыре человека. Они разыгрывали карты. Каждый цикл одни и те же, совершенно их не запоминая. Сложно было поддерживать такую объёмную систему, но этот вариант был проще, чем слушать их бесконечную болтовню. И чем быстрее она распределит всех этих новичков, тем быстрее проснётся и сможет оценить, насколько безнадёжна ситуация, в которой она оказалась. — Вы наверняка задаётесь вопросом, что происходит... — начала она речь, которую произносила очень часто. — И сейчас я вам всё расскажу.